Текст книги "Угон инкуба по предварительному сговору (СИ)"

Автор книги: Мария Изгарь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)

Мария Изгарь
Угон инкуба по предварительному сговору

Глава первая. О сардельках, страпонах и сталкерах

День моей смерти начался до безобразия хорошо: с исполнения давней мечты.

– Ян, «Хром и Срам»? Ты серьезно? – проворчал Лешка.

Название магазина брата не впечатляло. Да и специфика бизнеса – тоже.

Но он с детства знал, что легче локомотив подножкой остановить, чем заставить Яну Хром свернуть с выбранного курса.

– Главное, что запоминается. А на бумаге аббревиатуру шлепнем.

Новенькая вывеска празднично искрилась на зимнем солнце. Блики от хромированных букв разлетались во все стороны, как шрапнель. Лешка, с его двумя метрами роста, стоял прямо в эпицентре зоны поражения, из-за чего постоянно щурился и фыркал. Вылитый Гастроном, которому вместо элитных кошачьих консервов пытаются подсунуть «Вискас» по акции.

– Ладно, разберемся. Локация урожайная зато.

Последняя стадия принятия моих решений у Алексея всегда означала переход к конкретике. Мне до жути захотелось обнять этого дурачину.

Мой собственный магазин! В центре города! Ох, и заживем теперь.

Вокруг нас толкался оживленный Комсомольский проспект. Гудели машины, по тротуарам огибала здание разноликая голосистая толпа: тут с утра до вечера весь город топчется. Обязательно найдется сотня-две любопытных, кто заглянет в магазин с говорящим названием. Тем более – в такой!

Ярко-красные стены и витрину с манекенами в двусмысленной позе проигнорировать было сложно. Особенно бурно реагировали студенты, дети и хватающиеся за сердце пенсионеры. Те самые категории граждан, кого полагалось держать подальше от секс-шопа и разнокалиберных орудий греха в нем.

Я победоносно уперла руки в бока, рассматривая свое детище. Ай да Янка, ай да молодец.

Все-таки не зря я полгода воевала за эту точку. Сцепилась ноздря к ноздре с тремя другими конторами. Одна быстро отвалилась – по моей наводке на них посыпались налоговые проверки. А вот последний из конкурентов… Брр.

Противно-розовое, как из докторской колбасы слепленное, лицо гендиректора «Сарделей от Петровича» еще долго будет сниться мне в кошмарах. Старая школа девяностых: ни перед чем не останавливался, и весь штат у него подобрался такой же, с прибабахом.

На одной из встреч пожилая бухгалтерша, Галина Федоровна, попыталась придушить меня в туалете шелковым шарфом. Подозрительно умело для семидесятилетнего божьего одуванчика.

Хорошо, что к таким нападкам жизнь Яну Хром еще в детдоме подготовила. Ветхозаветная Мата Хари раз пять получила туалетным ершиком по голове. И с визгами выпустила добычу – чего матерые бухгалтера, как бульдоги, никогда не делают.

С тех пор я твердо усвоила правило: в любой непонятной ситуации ищи, чем будешь отбиваться.

Лешка нетерпеливо помахал рукой перед моим лицом.

– Ян? Ты тут?

– А? – образ разъяренной фиолетово-седой женщины с размазанной по подбородку помадой растаял в воздухе. – Ты что-то сказал?

– Тебя закроет первая же инспекция.

Я счастливо и абсолютно бесстыже улыбнулась.

– Пусть попробуют. У меня связи!

В морозном февральском воздухе запахло сосисками в тесте: мимо пронеслась чуть помятая дама с двумя сумками и пакетом, торопливо жующая что-то прямо на бегу. Бизнес бизнесом, а обед пропускать нельзя.

Я начала озираться в поисках булочной или на худой конец лавки с чем-то съедобным… И тут мое внимание привлекла одна странная деталь. Через дорогу, у газетного киоска, переминался с ноги на ногу мужик в темной балахонистой куртке. Смотрел на мою витрину так, будто Достоевского читал. Слишком долго для человека, которого интересуют манекены, и слишком пристально для пуританца, которого они смущают.

Я поймала его взгляд, и мужик неторопливо отвернулся. Мне показалось, что я видела его на этом месте раньше. Дежавю? Ну и ладно. Мало ли зевак в первый день.

Лешка вздохнул и молча потянулся за ключом от входной двери.

– Уходи сегодня пораньше, – буркнул братец, входя в магазин и сбивая налипший на сапоги снег о высокий порог. – Район по вечерам дурной, пьяных компаний много. И со двора, со служебного, запирайся изнутри на щеколду – там замок старый, я тебе говорил.

– Угу, – ответила я, мысленно расправляясь с целым противнем свежих сосисок в тесте.

Алексей потоптался на пороге, посопел и выдал:

– Может, мне остаться? Дача никуда не убежит.

А вот это уже была наглость. Человек полгода отпуск выпрашивал, друзьям шашлыки обещал – и собрался все отменить из-за каких-то коробок?

– Езжай давай. – Я развернула его за плечи в сторону машины. – Сама справлюсь, не маленькая. До темноты закончу – и домой, честное пионерское.

Вранье, конечно: работы тут было до полуночи. Но иначе этого упрямого телохранителя с места не сдвинешь.

После обеда я выскочила в магазин напротив за скотчем и новыми ножницами – старые уже успела где-то потерять. Со вчерашнего дня распаковка шла полным ходом, а голова моя – кругом от обилия картона на квадратный метр.

Обозреватель манекенов у киоска все еще стоял. В руках у него обнаружилась пожарно-красная записная книжка, с которой незнакомец как будто сверялся, время от времени поднимая глаза на витрину. Жалобу на меня строчить собрался? Когда я проходила мимо, мужик снова отвернулся – в той же неторопливой манере, что и утром.

Я пожала плечами. Ну стой, замерзай на здоровье, кляузник.

Прошло еще несколько хлопотливых часов, Лешка уже успел уехать. К вечеру просторный торговый зал блестел, как лысина мэра Заприводько. Мэр – мой давнишний клиент, именно его ходатайство позволило завладеть двухэтажным помещением на углу проспекта. Говорю же: связи.

Я обессиленно плюхнулась на единственный стул и осмотрелась. Ни прилавков, ни стендов в магазине еще не было. Шкафы удалось расставить как нужно, но вот коробки... Боги, сколько же тут коробок. Часть из них уже распотрошена – первая партия товара ждала своего часа за дверцами на полках, вперемешку с упаковочной бумагой.

Глава вторая. Вавилонская блудница и двоечник

Очнулась я уже растянутой в позе «Витрувианского человека» да Винчи. Той, что в круге: руки-ноги врозь. Фиксировали артобъект тугие веревки, идущие от запястий и лодыжек куда-то вниз, за жесткие края каменной плиты.

Мутило. Меня явно чем-то накачали: мир прыгал и причудливо дробился на осколки бензиновой радуги, а потом складывался снова, но в череду непонятных образов. Как в детстве, когда я рассматривала цветное дно Лешкиного калейдоскопа и ничего не могла понять. Стряхнуть морок не получалось, мысли сухим горохом рассыпались по черепу и вызывали мигрень, тело не слушалось. Зато не было боли – по крайней мере пока. Нужно позвать на помощь.

– Леммхфа...

Кляп! Онемевшие на морозе язык и губы ничего не ощущали, и я не сразу поняла, что рот заполняет какая-то ткань. Значит поорать пока не получится. Ничего, потом наверстаю, только дайте шанс.

Прошла еще пара полуобморочных минут, и первым сквозь радужную пелену пробрался дикий холод. Как оказалось, верхней одежды и обуви на мне нет, а джинсы и любимый зеленый свитер наполовину распороты. Это неприятное открытие помогло немного прийти в себя.

Я как можно шире раскрыла глаза и несколько раз моргнула, пытаясь сфокусироваться. Помогло: разноцветная чехарда остановилась и над головой обнаружилось вполне прилично выглядящее небо. Вечерне-серое, февральское, с медленно кружащейся белой крупой, оседающей на мои замерзшие щеки, живот и остатки свитера. Романтично, подошло бы для мелодрамы, а не для сцены из криминальных новостей.

Я моргнула еще раз. Что здесь происходит? Куда меня притащили? Сколько я провалялась без сознания – час? Шесть? Сутки? Успел начаться снегопад, но на голом животе снег таял медленно, значит, кожа уже растеряла тепло одежды: взгромоздили меня сюда явно не десять минут назад. Поерзав на холодном камне, я поняла, что веревки держат крепко, но не туго. Нужно осмотреться.

Что-то меня беспокоило: спустя еще минуту ерзаний и морганий я наконец-то сообразила, что именно. Небо не пряталось за крышами небоскребов и не простиралось во все стороны, как ему положено делать за городом, – оно лежало в неровной рамке из обугленных стропил и битого кирпича.

Откуда здесь стропила?

Я осторожно повернула все еще гудящую от боли голову влево, получилось с трудом. Взгляд уперся в стену: когда-то светлую, но теперь покрытую пятнами копоти и ржавыми потеками от торчащей из побелки арматуры. Наверху – узкое стрельчатое окно без стекол, наполовину забитое снегом, а еще выше – выцветшая, чудом сохранившаяся фреска. Голубая полоса, край чьего-то одеяния, рука с двумя поднятыми пальцами. Все остальное уничтожил огонь и смыли дожди.

Церковь! Меня притащили в заброшенную церковь.

– Тмофую ж фматфь...

Ничем хорошим в таких локациях со связанными женщинами не занимаются.

Ощупывая холодный камень вокруг, насколько позволяли путы, я выяснила, что лежу на прямоугольном возвышении в человеческий рост длиной. Верхняя его плита за годы жизни под открытым небом пошла трещинами: глубокими и, словно лучи, сходящимися в центре прямоугольника, где-то в районе моего копчика. Каждую из неровностей я чувствовала кожей, значит, одежда была распорота и на спине.

Четыре угла, четыре конечности, тело посредине. Угрюмым утопленником в памяти всплыла ассоциация: лягушка на уроке биологии, которую препарируют усердные американские дети.

Я поежилась. Веревки от моих запястий и лодыжек уходили к полу – за что они крепятся, видно не было, но при попытках шевелиться я слышала позвякивание железа, отдаленно напоминающее шорох цепи. Кольца у основания? Остатки какого-то крепления? Если это церковь, а вон та арка с оплавленной створкой двери – то, что осталось от царских врат, то каменное сооружение подо мной... Престол?

Из нас двоих верующим был только Лешка, но мне приходилось таскаться по храмам вместе с ним: каждый год он заказывал для дедушки службу. Знаний, что и как устроено в церкви, я против своей воли нахваталась именно от брата.

В престоле хранится ковчежец с мощами – сюда даже попам не всем можно подходить, настолько он свят. По крайней мере был, пока церковь не разрушили и не осквернили. Вон, на кирпичах красуется граффити с нецензурной бранью и рисунком наиважнейшего мужского органа.

–...блудницы вавилонской, да приди с третьего... нет, со второго... приди со второго круга в...

До слуха донесся чей-то кашель и тихое бормотание. Чуть в стороне, в кольце более-менее сохранившихся стен, где раньше, наверное, был церковный придел, горел костер. Очаг устроили прямо на каменных плитах пола, и пламя бросало рыжие отсветы на остатки иконостаса: обугленные киоты с вырванными иконами, разрушенную лепнину и почерневшие кресты. На фоне костра темнел знакомый массивный силуэт.

Знакомый? Стоп. Память вернулась одним рывком: магазин, гонка в темноте... нож. Нож! И церковь. Я вспомнила про престол подо мной и поняла, что слово «алтарь» здесь работает в обоих смыслах сразу – и в том, который имела в виду я, и в том, который нужен для... Мамочки. От страха стало тяжело дышать, и до этого не очень-то связные мысли прыснули в разные стороны как тараканы на свету.

А ведь мне сразу не понравились бурые пятна на камне! У края трещин рядом с головой! Не копоть и не грязь, они глубоко въелись в царапины и щели; будто какая-то жидкость текла по углублениям, как по желобкам, к центру престола.

Глава третья. Пепел, змей и одиннадцать хомячьих жизней

Сначала я решила, что все кончилось хорошо. Как в дурном сне: тебя преследуют, догоняют, сейчас начнется самое страшное – и вдруг ты просыпаешься в своей кровати, одеяло чуть съехало, а за окном курлычет цикадами июльская ночь.

Но в отличие от обычного предрассветного сумрака тьма вокруг полутонами и очертаниями предметов не баловала, – залепляла глаза начисто. Звуков в ней, похоже, тоже не водилось. Что за черт? Даже не пошевелиться: тело словно набили поролоном и отпустили нелепо болтаться в невесомости.

Сонный паралич? Может, я правда сплю в своей кровати, и просто запуталась в пододеяльнике? Нет, тогда за окном шумели бы машины и слышался лай собак из соседнего коттеджного поселка. Да и ткань покрывала бы чувствовалась, не могло же тело онеметь целиком. Ни привычной боли в спине, ни позывов сбегать в туалет, – я не ощущала абсолютно ничего, что полагалось ощущать тридцатидвухлетнему организму по утрам.

И правда умерла? По-настоящему? А где чистилище, котлы, пернатые люди с нотациями? Говорили же, что будет какое-то афтерпати.

Ладно, нож из живота не торчит, – и на том спасибо, с остальными вводными разберемся по ходу дела. Ничего хуже Григория с его оригинальными идеями досуга мое воображение представить пока не могло.

Первым вернулось зрение: как будто кто-то протер залитое слоем густой грязи окно. Сначала кусочек в центре, потом по кругу к краям. Вот показалось пасмурное серое небо, потом засыпанная снегом кирпичная кладка, арматура, остатки голубой краски на фреске неизвестного святого и угол массивного каменного стола, заляпанный чем-то бурым. Снова эта проклятая церковь? Вместе с не очень четкой картинкой в голову ворвались звуки, а тело вспомнило про осязание и понятия верх-низ. Я осознала, что смотрю на уже знакомый антураж, но под совершенно неправильным углом: откуда-то сверху. Невысоко, всего метр-полтора от земли. Как будто меня поставили на барную стойку в любимом «Апокалипсисе», а престол расстелился внизу и чуть справа, там, где обычно стоят бильярдные столы, облепленные подвыпившими завсегдатаями...

Только барной стойки, разумеется, подо мной не было. Как и самого бара. И... меня тоже не было.

То, что осталось висеть в воздухе после кончины Яны Хром, попыталось поднять руку, чтобы протереть глаза, – привычным движением, каким это делала каждый раз, когда уставала или расстраивалась. И вроде бы даже воздух шевельнулся... Но нет. Я так и не почувствовала прикосновения пальцев к векам, тепла кожи или щекочущего взмаха ресниц от моргания. Жест вышел метафорическим. Я вся теперь была метафорической: отголоском, воспоминанием о ком-то.

Ладно. Спокойно, Янка. Ты же решила, что разберешься.

Уже понимая, что именно увижу, я посмотрела вниз. Кононов-младший продолжал суетиться с ножом и что-то бормотать, делая пассажи руками. Не сработало заклинание? Там же был какой-то результат, что-то начало происходить... Тот странный оглушительный смех, – мне померещилось в бреду? Ну и отлично. Я не могла не позлорадствовать: Григорий, клоун и псих, ничего у тебя не получилось!

К черту тебя. И ритуал твой дурацкий, и алтарь импровизированный, на котором...

Невольно я присмотрелась к престолу. В луже остывающей крови, окутанная едва заметным маревом уходящего тепла, лежала женщина лет тридцати с медно-рыжими густыми кудрями. Мой взгляд скользнул по ней отстраненно, как по манекену. Какие красивые волосы могли бы быть, – жалко, что насквозь промокли и сбились, так и колтуны можно заработать. Сережка вон одна на месте, а вторая потерялась, надо бы поискать, золотая ведь. И сапожки валяются в стороне, почему-то измазанные в грязи. Такое от замши не отстирывается. Свитер тоже только на помойку, от него одни лохмотья в бурых пятнах остались, а ведь был дорогущим, брендовым. И эти уродливые знаки по всему телу...

Я упрямо думала про что угодно, только не про то, что эта мертвая женщина на окровавленном камне – я. Факт собственной смерти не желал укладываться в голову, видимо, потому что сама эта бедовая голова теперь валялась внизу.

А ведь Лешке придется меня опознавать.

Лешка. Я его сегодня утром даже не обняла на прощание, только «Угу» буркнула, потому что думала про дурацкие коробки в дурацком магазине. На даче наверняка плохо ловит, до него если и дозвонятся, то не раньше, чем через неделю. Или он сам позвонит мне, разозлится, что трубку не беру, приедет в магазин и увидит… нет, в магазине он не увидит, – там никого не будет. Только расхристанные коробки, шкафы, мыши и валяющийся на полу вибратор. Лешка полетит ко мне домой, позвонит в дверь, а я не открою, и он сразу поймет – что-то не так. Начнет ломиться везде, паниковать, искать... Причем искать будет долго, потому что меня нигде не будет – я здесь, в непонятных развалинах, которых наверняка и на карте-то нет. Валяюсь на каменном столе с дыркой в животе. Или вообще уже закопана где-то у разрушенной стены, чтобы следы преступления скрыть. Отроют меня поисковые собаки, достанут дядьки в униформе, почистят от земли и червей, позовут Лешку, чтобы опознал, бумаги подписал. Он подпишет. Потом положит мое свидетельство о смерти в старую коробку из-под чая, туда же, где хранится свидетельство деда. Других родственников у нас нет, поэтому на поминки собираться некому. Не семейство Кононовых же звать, с их цепной Галиной Федоровной.

Заплакать не получилось – не оказалось ни слез, ни лица, на котором они могли бы появиться, ни горла, которое могло бы запершить и сжаться от рыданий. И от этого становилось еще хуже.

Так, соберись, Янка. Если подумать, тридцать два года – это довольно много. Две собачьих жизни, целых одиннадцать хомячьих, а в сравнении с комарами так вообще практически бессмертие. И прожила ты этот срок вполне приятно, пусть и не всегда прилично. Есть, чем гордиться! Подбери метафорические сопли и давай думать, что делать дальше.

Материальность окружающего мира напирала со всех сторон, а я была в нее вмурована, как дохлая муха в янтарь: не пошевелиться, сколько ни дергайся. Ладно, попробуем еще раз. Попытаемся не шагнуть, переставляя ноги, а двинуться целиком, как двигаются во сне, одним намерением. Сосредоточились и-иии... Получилось! Меня будто сквозняком отнесло чуть в сторону, метра на два от алтаря.

Глава четвертая. Тонкости демонического права

– Спускайся.

Мне не понравился его повелительный тон. Приближаться к ЭТОМУ? Нашел дуру!

Подо мной стояло потустороннее чудовище, которое только что обратило человека в прах без смс, регистрации и малейших угрызений совести. Стояло и выжидающе хмурилось, рассматривая меня снизу вверх. Я ответила ему тем же, но в обратном направлении.

Посмотреть было, на что, если честно. Стальные волосы, багровые глаза, бицепсы – не черт, а экспонат из Эрмитажа для женщин 30+.

Нет, Яна Хром на такое не ведется! Я демонстративно отпрянула и сложила руки на груди, – искренне надеясь, что жест получился как надо. Сложно показывать характер вслепую: может у меня вообще сейчас правая нога за левым ухом оказалась.

Среброволосый неодобрительно покачал головой и перевел взгляд на труп, лежащий перед ним на алтаре:

– Я дважды не повторяю.

Его бледная рука по-хозяйски прошлась над разрисованным символами животом и замерла возле колотой раны.

Зачем это? Вспомнив про прикосновение к волосам, я мгновенно подобралась и зло ощерилась.

Пытать собрался? Ковырять след от ножа, чтобы меня скрючило от боли?

Но туз в рукаве оказался другим. Змей раздраженно поморщился, будто моя догадка его оскорбила, – и резко притянул к себе сомкнутую кисть, схватив что-то невидимое.

А-ааах! Меня рывком сорвало с места и понесло вниз. С такой бесцеремонностью дети таскают за нитку воздушные шарики: дергают в разные стороны, пока беспомощный кусок каучука бьется разрисованной мордой об воздух.

В следующее мгновение, ничего не соображая, я уже с беззвучным визгом бултыхалась прямо перед носом мужчины.

От раны ко мне протянулась алая мерцающая пуповина, и именно ее крепко сжимал в руке инкуб. Так вот, что мешало мне все это время!

– Новость первая: ты труп уже не первой свежести. Не помог бы ни реаниматолог, ни даже некромант.

При жизни он был бы на полторы головы выше меня и раза в два шире в плечах. Действительно, шкаф. Даже Лешка, наверное, предпочел бы против такого в драке не вставать.

В драматичной близости оказалось красивое лицо – будто из белого нефрита выточенное: мягкая линия губ и жесткие, чуть квадратные, скулы. Плюнуть бы, да с того света не долетит.

Смысл слов, которые эти самые губы произносили, до меня доходил очень медленно.

– Новость вторая: упокоиться тебе не суждено. Ритуал привязал твою душу к этой точке пространства. Тело превратится в прах, развалины уйдут под землю – а ты так и будешь метаться здесь и выть. Вечно.

Так, погодите. Что?

Я протестующе заморгала и снова попыталась высвободиться, но «цепь» держала крепко. Как бы я ни старалась отдалиться от инкуба, получалось только вертеться на месте безумным поплавком в зубах крупной рыбины.

Отменяем браваду. Я поняла, что на этот раз влипла хуже, чем когда-либо. И встреча с Григорием была только прологом к основному кошмару. Меня затрясло.

– Дошло, наконец, – среброволосый усмехнулся и выпустил пуповину из рук. Чем я тут же воспользовалась, отлетев от него на добрых три метра. – Тогда идем дальше. Для тебя я буду... Асмодей. Запомнить сможешь?

Да хоть Евлампий, хотелось буркнуть ему в ответ.

Демон меня пугал, – вся ситуация целиком кишки мне наизнанку выворачивала, – но природную наглость урезонить никак не получалось. Не была я ни смиренной, ни мудрой, ни способной вовремя прикусить язык. Иначе наверняка смогла бы договориться с четой Кононовых и не закончила жизнь обескровленной на каменном столе.

– Прекрати ерничать и включай голову, Яна. Она тебе сейчас очень понадобится.

Инкуб без труда считывал мои реакции, и сравнение с открытой книгой тут было бы слишком лестным: меня изучали без малейшего интереса, словно инструкцию на освежителе воздуха.

Откуда он имя мое знает?

– Странно не знать, чью душу мне предлагалось сожрать. – И снова эта противная усмешка, она у него к губам пришита что ли? – Яна Хром, владелица секс-шопа «Хром и Срам». Название одобряю. Редко услышишь, чтобы человек так точно попадал в звуки своего ремесла.

Асмодей неторопливо обошел алтарь, его манера двигаться чем-то неуловимо напоминала ленивое скольжение огромного питона. Те тоже не спешат, когда затягивают кольца на жертве. Среброволосый к чему-то вел, но не торопился открывать все карты: ждал, пока новости меня хорошенько промаринуют, чтобы от отчаяния я сделалась куда более сговорчивой и согласной на все.

Я поняла, что ближе, чем на два метра к этому душегубу не подойду ни за какие блага в мире. Если бы не пуповина...

Чертов ритуал, чертов Григорий, чтоб тебя в аду...

– Оприходуют, не переживай. После таких махинаций у нас отдельную прописку дают.

Змей принялся осматривать кровавые знаки, которые Кононов-младший нарисовал мне на животе и щеках. Что-то в этих узорах его, кажется, позабавило – он фыркнул и покачал головой.

– Напортачил в трех местах из четырех. Защитное заклинание не сработало бы даже против обычного беса.

Еще один быстрый взгляд в мою сторону; я инстинктивно шарахнулась назад. Асмодей неодобрительно хмыкнул и вернулся к изучению трупа.

– А вот сам ритуал у него почему-то получился на отлично, правда не тот, на который он рассчитывал. Не повезло.

Я почувствовала укол злости. Кому из нас тут не повезло? Мне это тоже жизни стоило, между прочим! И ради чего все?

– Твоя жертва не пропала даром, просто ушла не по адресу, – продолжил змей, снова отвечая на вопрос, которого никто вслух не задавал. – Григорию достался гримуар, в котором искажено описание формулы. Изначальная нужна для призыва мелкого похотного духа. Там бы даже человеческая жертва не понадобилась, он мог курице шею свернуть.

Среброволосый снова внимательно на меня взглянул, словно проверяя реакцию. Почему-то ему было важно понять, как именно я отношусь к собственной смерти. Ждет, что я в слезы ударюсь? Бедная-несчастная, погибла вместо несушки? Или бухнусь туфли ему целовать, чтобы все исправил?