355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Мария Грипе » ...И белые тени в лесу » Текст книги (страница 5)
...И белые тени в лесу
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 22:01

Текст книги "...И белые тени в лесу"


Автор книги: Мария Грипе


Жанр:

   

Детская проза


сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

– А что если кто-то сюда войдет?

– Не войдет. Мы вернемся раньше, чем начнут садиться новые пассажиры.

В нескольких кварталах от станции находилась кондитерская, и многие люди с поезда устремились туда. Мы были на месте в числе первых. В лавке сильно пахло сдобой – удивительный, насыщенный аромат. От прилавка мы отошли с большой картонкой, наполненной всякого рода печевом.

Выйдя на улицу, мы столкнулись с молодым человеком в форме. Он словно вырос у нас на дороге. Козырнул.

– . Могу я угостить вас кофе?

– Благодарю, но мы только хотели купить кое-что в лавке.

Молодой человек улыбнулся, выразив на лице сожаление:

– Снова неудача! – и, вежливо посторонившись, дал нам пройти.

Мы купили еще несколько газет и поспешили к поезду. Наше купе никто не занял, до отправления оставалось еще порядочно времени.

Каролина тут же извлекла из картонки венское пирожное. Я больше есть не могла, но Каролина, очевидно, еще не насытилась – картонка переместилась на стол, Каролина быстро извлекла из нее еще одно пирожное со сливками, очень похожее на первое, и так же быстро отправила его в рот.

– У тебя сливки на подбородке, – сказала я. Каролина поднялась, чтобы достать из сумки зеркало. Она как раз рылась в своих вещах, как вдруг громко вскрикнула, схватилась за живот и жалобно застонала.

Боли, наверное, были ужасные, что неудивительно, если вспомнить, сколько всего она съела.

Я постаралась освободить одну из скамеек, чтобы Каролина могла лечь и вытянуть ноги: при болях это помогает. Сначала она отказывалась, но боли не проходили; в конце концов она легла и прикрыла веки.

– Может, выпьешь воды?

– Нет, я лучше полежу минуточку. Сейчас все пройдет.

Через некоторое время боль и вправду утихла, Каролина мужественно улыбнулась, встала и попросила меня помочь ей достать одну из сумок с багажной полки. Там лежало желудочное, которое она захватила на всякий случай. Каролина знала, что у нее слабый желудок и что, если она переест, может случиться приступ наподобие этого. В поезде почти всегда так и бывало.

Каролина взяла сумку и ковыляющей походкой вышла в коридор.

– Я вся такая липкая, пойду умоюсь холодной водой и почищу зубы.

– Тебе очень плохо?

– Как только умоюсь, станет лучше…

– Подожди, я возьму сумку!

– Не надо, она не тяжелая.

– Может, я все-таки схожу с тобой?

Каролина замотала головой.

– Но ведь припадок может повториться!

– Нет, лучше оставайся здесь и смотри, чтобы никто к нам не подсел. А я как-нибудь справлюсь.

Она заковыляла по коридору. Я с беспокойством смотрела ей вслед. Дойдя до туалета, Каролина обернулась и махнула рукой:

– Я скоро.

Стали появляться новые пассажиры, я ретировалась в купе и закрыла за собой дверь. Главное – никого сюда не пускать. Я села и принялась листать одну из газет, которые мы купили на станции, но поскольку я волновалась за Каролину, то никак не могла сосредоточиться. Что если болезнь окажется серьезной. Что если дело вовсе не в переедании. Вид у нее был и впрямь жалкий.

Поезд вот-вот должен был тронуться, я бросила взгляд на перрон.

В эту минуту дверь у меня за спиной открылась, и в купе решительно вошел незнакомый молодой человек. Он двинулся прямиком к месту Каролины. У меня даже не было времени его остановить. Усевшись, он тут же раскрыл книгу и углубился в чтение, не обращая на меня ни малейшего внимания. Собравшись с духом, я сказала вежливо, но твердо:

– Извините, но место занято.

– По виду этого не скажешь! – произнес он отрывисто и с нотой наставления. Как старый ворчливый учитель.

– Но здесь сидит моя сестра, и она просила, чтобы я последила за местом, пока ее нет.

Пожав плечами, он встал и переместился в дальний угол, к двери; поднял наш кулек из-под венских пирожных.

– Это чье?

Пришлось признать, что кулек наш. Молодой человек переложил его на другое место и сел.

– Я уверена, что в другом купе вы могли бы устроиться с большим комфортом, – снова заговорила я, но он, конечно, уже уткнул нос в книгу и не удостоил меня даже взглядом. Впрочем, он и раньше на меня не глядел.

Он был из всезнаек, скорее всего первый ученик в школе и настоящий зубрила. Похоже, очень близорукий. Хоть он и был в очках, но книгу держал под самым носом. При этом молодой человек был строен, высокого роста, одет элегантно и производил бы не такое дурное впечатление, не будь он таким деревянным и словно застегнутым на все пуговицы.

Волосы, причесанные мокрым гребнем, лежали гладко, словно шерсть у кошки, которая только что облизалась. На подбородке виднелся пластырь, слегка стягивавший кожу. Наверно, он пытался сбрить пробивающийся пушок и порезался. Вряд ли у него росла настоящая щетина, потому что выглядел он еще совсем мальчишкой. Если бы Каролина была тут, нам бы стоило большого труда, чтобы не рассмеяться. Однако молодой человек был совершенно неприступен: он продолжал читать с важной миной на лице, отрешившись от мира и отгородившись от меня очками.

Как же его спровадить?

По доброй воле он не уйдет.

И что скажет Каролина? Ведь она нарочно просила позаботиться о том, чтобы купе никто не занял. Она, должно быть, просто выйдет из себя, когда увидит его здесь, – при ее-то плохом самочувствии. Надо же, какой нахальный, несносный тип. Нет, нужно избавиться от него до прихода Каролины.

Но как это сделать? Пытаясь что-то придумать, я нервно зашелестела газетой. Как бы повела себя Каролина, окажись она на моем месте?

Прежде всего она бы не позволила делу зайти так далеко. Он бы вылетел отсюда под фанфары, даже не успев переступить порог. Каролина бы сразу перешла в наступление.

Но ведь я – не она.

Я не умею внушить к себе уважение.

К тому же мне страх как хотелось узнать, что он там читает. Оставаясь верной привычке, я рисковала загубить все дело. Молодой человек сидел, низко склоняясь над книгой, которая лежала у него на коленях, опершись на нее обоими локтями и подперев кулаками голову. Окопался на славу. Подсмотреть название книги не было никакой возможности.

Вдруг я почувствовала, что за мной наблюдают: два запотевших стеклышка очков уставились прямо на меня.

Я быстро опустила глаза и зашуршала газетой.

– Газета, похоже, не слишком вас занимает, – послышался надтреснутый, ироничный голос.

– С чего вы взяли?

– Иначе бы вы не пытались подглядеть, что я читаю. Чтобы удовлетворить ваше любопытство, скажу, что эта книга – «Так говорил Заратустра» Фридриха Ницше. Она требует исключительно вдумчивого чтения, а вот вы мне мешаете.

Я остолбенела. Этот тип сидел в углу, выпрямившись, как палка, и глазел на меня сквозь очки. Я не могла видеть его глаз, но чувствовала, с какой злобой и насмешкой он на меня смотрит; какая снисходительность, какое сознание собственного превосходства слышалось в его голосе! И голос у него какой-то петушиный. Он, должно быть, ломался, и молодой человек старался это скрыть. Говорил он с напряжением. Зато сколько глупости, сколько апломба! В эту минуту я его ненавидела – но молчала. Если бы мне достало смелости, я бы не постеснялась пустить в ход руки и вышвырнула его вон. Стиснув зубы, я продолжала яростно листать газету.

– Не могли бы вы листать потише, сделайте одолжение!

Ну, это уж слишком! Я собралась и проговорила как можно жестче:

– Если вы так чувствительны, то я бы советовала вам перейти в другое купе. В поезде достаточно места.

– Возможно. Но мне удобно и здесь.

Я чуть не подавилась от злости, но взяла себя в руки и, заговорив вновь, с удовольствием отметила, что голос мой звучит очень холодно:

– Должна вас предупредить, что в этом купе я еду вместе с сестрой. Она больна и сейчас вышла. Но скоро моя сестра вернется. Мы будем разговаривать друг с другом, иными словами – шуметь, и тем самым нарушим ваш покой. Поэтому я советую вам перебраться в другое место. Для вашего же блага.

Я взяла тот же поучительный тон, в котором говорил молодой человек, и обращалась к нему как к ребенку, которого надо образумить. Но это не возымело действия.

– Не понимаю, почему я должен уходить из-за того, что ваша сестра скоро вернется.

– Ну так вы это поймете! У нее особый дар – объясняться с такими, как вы!

Он презрительно рассмеялся. Но меня это ничуть не задело. Пусть мне не удалось его выставить, но испугать меня он не смог. Я считала, что держалась достойно, и жалела, что Каролина меня не видит. Тогда бы она поняла, что я сделала все, что было возможно.

Я продолжала листать газету. Молодой человек начал барабанить указательным пальцем по обложке книги – быстро, словно дятел.

– Вы мешаете мне своим стуком! – сказала я.

– Но, милая фрекен…

Его голос возвысился до фальцета и стал скрипучим. От этого молодой человек, безусловно, несколько потерял в значительности, которая явно составляла предмет его особой заботы. Я незаметно улыбнулась: хозяйкой положения была я.

– Милая фрекен… кем вы, собственно, себя считаете? – проскрипел он.

– Об этом можете не беспокоиться! Проблем с идентичностью у меня нет.

Я гордилась своим ответом: он был достоин Каролины, – и я горячо желала, чтобы в эту минуту она была здесь.

– Ах, вот как. В таком случае, кем же вы считаете меня?

– А уж это, знаете ли, меня точно не беспокоит.

– Я это вижу! – воскликнул он своим жалобным голосом и тряхнул головой. – Но вы, может быть, отнесетесь ко мне с большим уважением, когда узнаете, что впереди меня ждет очень ответственное дело. Можно сказать, миссия. И сейчас я пытаюсь к ней приготовиться. Я чувствителен по натуре, и не моя вина, что я легко сбиваюсь, если мне мешают в то время, как я пытаюсь проникнуть в одно из величайших бессмертных философских сочинений… а вы сидите и нарочно шуршите своей газетенкой, лишь бы меня помучить.

При этих словах у меня под сердцем неприятно кольнуло. Меня охватило дурное предчувствие, и я не смогла ничего ответить. А он продолжал:

– Вы ничего не знаете… а между тем двое несчастных детей, живущих в одиноком замке и отрезанных от мира, жаждут встретить родную человеческую душу. И вот я призван, чтобы насытить их страждущие умы знаниями…

Я чувствовала, что бледнею. Какое страшное несчастье! Передо мной был не кто иной, как юноша, которого пригласили в замок вместе с нами. И хозяева, конечно, устроили так, чтобы мы приехали одним поездом и чтобы они могли забрать нас со станции вместе.

А как славно все начиналось… Меня охватила такая дрожь, что газета запрыгала у меня на коленях. И даже Каролины не было со мной рядом! Куда же она подевалась?

В эту минуту раздался громкий хохот.

Захватчик вскочил со своего места, сорвал очки и пластырь, тряхнул головой, разлохматив приглаженные волосы, и принялся скакать на одном месте.

Я смотрела на него и не могла пошевелиться.

Каролина! Это же Каролина!

Она словно помешалась от радости: обнимала и целовала меня в нос, в щеки, в лоб.

– Ты не узнала меня. Ты ничего не заподозрила! Я выдержала испытание! Все будет великолепно. Это замечательно! Замечательно!

Она не сразу заметила, что я оставалась неподвижной. Я сидела, словно оглушенная, не в силах радоваться вместе с ней. В голове у меня стало тихо, я сидела, уставившись на очки с толстыми стеклами, которые Каролина бросила на сиденье напротив меня, и не могла понять, что случилось. Лишь постепенно стало ясно, что меня обманули. Я изумленно глядела на Каролину.

Она заметила, что что-то не так: опустилась рядом, умоляюще взяла меня за руку и начала говорить о том, как она нервничала перед таким серьезным испытанием. Ведь нужно же ей было на ком-нибудь себя проверить! Неужели я не понимаю, что это было необходимо?

В замке она, конечно, не собирается разыгрывать такого чудака – если меня беспокоит именно это. Нет-нет, в замке у нее будет совсем другая роль. Каролина просто рассудила, что если ей удастся перевоплотиться в человека, который так не похож на нее настоящую, если ей удастся обмануть меня, которая так хорошо ее знает, то потом нам уже не о чем будет беспокоиться.

Эту сцену она разыграла, чтобы придать уверенность нам обеим, а не только себе. Она уговаривала меня не обижаться на розыгрыш, потому что ей вовсе не хотелось меня обидеть. Она бы пришла в отчаяние, если бы знала, что я приму это близко к сердцу.

Она уверяла, что я могу гордиться собой, что много раз она была близка к тому, чтобы рассмеяться и сбросить маску: так здорово я отделала этого несносного типа. Она бы сама не могла справиться лучше.

Каролина взяла мою руку и провела ею по своей щеке.

– Милая, хорошая… ну, скажи что-нибудь. Я так несчастна.

Но я молчала. Каролина выпустила мою руку.

– Ах, чуть не забыла! Я же обещала показать тебе письма. Вот, держи!

Она вытащила из внутреннего кармана куртки два конверта и протянула их мне. Я смотрела на них непонимающим взглядом, потому что мозг мой все еще оставался парализованным; Каролине пришлось мне помочь. Она развернула письма и вложила их мне в руку.

– Вот! Прочти! Длинное – мое. А это – от Акселя Торсона.

Я принялась принужденно водить глазами по строчкам, но смысл ускользал от меня и слова мешались в кучу. Мое внимание зацепило только то, что Каролина писала от имени сестры и брата Якобсонов. Свою фамилию она присвоила также и мне. Я была Бертой Якобсон, а подпись в конце гласила: Карл Якобсон.

Остальное было уже неважно.

Ответ Акселя Торсона из Замка Роз был коротким, и говорилось в нем буквально лишь то, что Берта и Карл Якобсон приглашаются в замок в качестве компаньонов Арильда и Розильды… дальше шла длинная подпись, которую я не дочитала.

Стало ясно, почему Каролина не хотела показывать мне письмо. И почему она так настаивала, чтобы все наши письма адресовались до востребования.

Никогда и речи не шло о том, чтобы пригласить двух девушек, как я наивно полагала. Каролина, скорее всего, и не пыталась переубедить хозяев. Она сразу решила, что так будет интереснее. Соблазн сыграть роль молодого человека оказался слишком велик. Она легко пошла на авантюру. И ее совершенно не волновало, что скажу я. Она рассчитывала, что я поддамся ее очарованию и соглашусь участвовать в спектакле.

А что если не поддамся? Что если я откажусь?

Я медленно подняла глаза от письма и встретила взгляд Каролины. Она смотрела на меня твердо. С улыбкой. Уверенная в своей победе.

Кто же она такая?

В ту минуту она была красивым юношей.

Она уже успела сбросить куртку и осталась в элегантной белой рубашке. Умные глаза излучали энергию. И вместе с тем – нежность и желание быть понятой.

Но понять ее я не могла.

Она запустила пальцы в свои короткие густые волосы и улыбнулась.

– Вот видишь… Уж я-то знаю, как управляться с жизнью!

Письма лежали у меня на коленях; я чувствовала странный холод, но не могла отвести от Каролины глаз.

Кто же она такая?

За эту короткую поездку я успела увидеть естественную Каролину, без актерства и лицедейства, озорницу, которая потешалась надо всем и вся. Затем – очаровательную молодую женщину, которая кокетливо играла косой, невыносимого педанта-всезнайку и, наконец, красивого самоуверенного юношу. И все они умещались в одном человеке.

Я была готова подумать, что молодым человеком в мундире тоже была Каролина, если бы в это время она не сидела в купе. Для нее не существовало ничего невозможного, и я почти с удивлением должна была признать, что тем молодым человеком Каролина все же быть не могла.

И вот теперь она, улыбаясь, протягивала мне руку – я сделала вид, что не вижу.

– Калле Якобсон… – произнесла я и холодно на нее посмотрела.

Каролина вздрогнула.

– Не Калле, а Карл!

– Какая разница? Калле и Берта – звучит неплохо.

Она сделала вид, что считает это шуткой, но, похоже, не была в этом уверена.

– Тебе не обязательно называться Бертой. Можешь выбрать себе любое имя.

– Вот как? Могу выбрать! И кто же это решил? Может быть, ты?

Она беспокойно провела рукой по волосам. Я наслаждалась собственной холодностью и самообладанием. На этот раз Каролина получит сполна. Я продолжала тем же ледяным тоном:

– Ну уж нет. Я знаю, что тебе все равно, как тебя зовут и кто ты есть. У тебя ведь сплошные роли. Но мне важно быть тем, кто я есть на самом деле. И хотя я ненавижу имя «Берта», я останусь Бертой, потому что это – мое. А что до твоих имен, то мне, признаться, совершенно наплевать, какое ты себе выберешь.

Каролина хотела что-то сказать, но губы у нее дрогнули. Она смотрела на меня в упор, голос ее не слушался, и она растерянно, умоляюще протянула ко мне руки. Из глаз брызнули слезы.

– Но ты не сердишься на меня?

– К сожалению, нет. Я просто ничего… как-то странно… я ничего не чувствую.

– Пожалуйста… я не хотела… ты ведь знаешь, как я тебя люблю… пожалуйста… прошу тебя…

Она плакала, я едва слышала ее голос. Но в ответ я только упрямо качала головой. Нет, нет, нет, шептала я про себя. Стало тихо.

– Кто ты? – спросила я, не узнав своего голоса. Она шмыгнула носом, как это делают дети, и, наклонившись ко мне, мягко шепнула:

– Твоя сестра.

– Это невозможно. Ведь с этой минуты ты будешь моим братом?

Она снова робко улыбнулась.

– Но только для других. В сердце я всегда буду твоей сестрой.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ

– Мне бы следовало сойти на ближайшей станции и с первым же поездом вернуться домой, – сказала я ледяным голосом, делая ударение на каждом слове.

Каролина ничего не ответила. Она отвернулась к окну, очевидно, решив меня не удерживать.

Поезд начал сбавлять ход, приближаясь к станции; нужно было решаться. Я мельком взглянула на Каролину. Ее лицо оставалось неподвижным. Я встала. Она даже не пошевелилась, не сделала ни малейшей попытки мне помешать.

У меня закололо в груди, тело покрылось потом, мне почти сделалось дурно. Внезапно меня охватило сомнение. Меня! Которая была так уверена в своей правоте!

А что же Каролина?

Почему она ничего не говорит? Хотя… на что я, собственно, могла надеяться?

На то, что ради меня она все бросит, переоденется и снова станет Каролиной?

Она бы никогда этого не сделала.

А раз так, значит, мне ничего не оставалось, как выполнить свою угрозу. Прямо сейчас!

Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас оно разорвется.

Раздался паровозный гудок. Поезд подъезжал к станции.

Лицо Каролины оставалось неподвижным.

В голове у меня будто что-то оборвалось, я без сил опустилась на скамью и так и просидела все оставшееся путешествие, словно парализованная; а поезд тем временем проезжал станцию за станцией.

Никто из нас не произносил ни слова. Мы ни разу не обменялись взглядами, но подстерегали малейшее движение друг друга.

Вдруг Каролина вскочила, рванула оконный ремень, так что окно с грохотом съехало вниз, и высунулась наружу.

– Боже мой! Проехали! Мы должны были сойти на предыдущей станции!

Началась спешка. Нужно было успеть собрать разбросанные вещи и выскочить на перрон.

Нам это удалось, но Каролина забыла сумку, которую брала с собой, чтобы переодеться. Она оставила ее в другом купе и спохватилась только на перроне, когда поезд должен был вот-вот тронуться. Каролина пожала плечами.

– Она мне и не нужна. Пусть остается. Платье мне уже точно не понадобится.

Значит, она твердо решила остаться Карлом.

– Поступай как знаешь, – сказала я и отвернулась.

Тут Каролина вспомнила, что в сумке все же остались нужные вещи, и влетела в вагон как раз в ту минуту, когда кондуктор собирался проверить, хорошо ли закрыты двери.

Меня охватило беспокойство. Что если поезд тронется, а она останется внутри? Вот несчастье! Я подбежала к кондуктору, чтобы предупредить его, но в то же мгновение Каролина показалась в дверях, держа сумку в руках: она точно запомнила, куда ее положила.

– Напрасно ты волновалась.

Как это было на нее похоже! Каролина никогда не теряла чувства превосходства. Вот и теперь она утешала меня, притом что именно она забыла сумку и она рисковала остаться в поезде. Я даже не знала, смеяться мне или плакать.

Раздался гудок, паровоз запыхтел, зафыркал, накрыл перрон облаком пара и медленно пополз дальше.

Мы стояли, окруженные своими пожитками, оставшись наедине друг с другом.

Паровозный дым щипал глаза, но тут подул легкий ветер, и облако рассеялось. Я глядела на Каролину, она глядела на меня. Постояв, я забрала свои вещи и двинулась по перрону.

Каролина немного помедлила, но, подхватив саквояж, заспешила следом.

Я заметила, что она переменила тактику, взяла оживленный тон. Станция, на которой мы оказались, была даже не станцией, а полустанком, и Каролина старалась использовать в своей игре и то обстоятельство, что мы очутились в лесу. Она говорила не переставая. Утешая. Успокаивая.

Каролина убеждала меня не бояться, потому что в деревенской местности расстояние между станциями никогда не бывает большим, поезд останавливается у каждой молочной фермы; она говорила, что мы можем пойти пешком, а можем и найти кого-то, кто подвезет нас до нужной станции, а там уже ждет коляска, которая отвезет нас прямо в замок.

Но меня это не интересовало. Я уже приняла решение и направлялась к маленькой сторожке, которая, видимо, заменяла собой вокзал. Внутри оказались только скамейка, на которой пассажиры могли ждать своего поезда, и окошко кассы. Я постучала кассиру, старик поднял голову и открыл мне. Я спросила, когда идет первый поезд обратно.

Каролина стояла рядом, я думала, что она попытается меня остановить, но за все время она не проронила ни единого слова. Старик принялся листать свои таблицы; оказалось, что мой поезд идет только через три часа и что к тому же мне придется сделать две пересадки, а это значило, что домой я попаду не раньше полуночи.

Я замерла в нерешительности, держа открытый кошелек в руках.

– Ну, так как же? – спросил старик в окошке. Каролина молчала по-прежнему.

Мысли мешались в моей бедной голове.

Что скажут домашние? Вернуться с полдороги! Ночью! Одной, без Каролины! Как я все это объясню?

– Ну что, берете?

Старик таращил на меня глаза, я спрятала кошелек в сумку.

– Мне нужно подумать.

– Подумай, милая, подумай, времени-то у тебя три часа еще.

Тогда в окошко просунулась Каролина и спросила, можно ли здесь раздобыть дрожки. «Можно-то можно, вот только извозчичьей станции здесь нет, а все, у кого есть лошади, сейчас в поле, так что неизвестно, когда что-нибудь подвернется, ждать надо».

Тогда Каролина спросила, можно ли оставить на вокзале вещи, а потом их забрать. «Это конечно, пожалуйста».

Она принялась расспрашивать про дорогу в замок, далеко ли он отсюда находится, но этого я слушать уже не стала. Какое мне дело, я ведь не собиралась с ней никуда ехать.

Я вышла на улицу, оставив Каролину у кассы.

Со станции вела только одна узкая проселочная дорога, которая, петляя, уходила в лес. Я быстрым шагом двинулась по ней.

Мне хотелось побыть одной и подумать.

Выдавать себя за другого – разве это не преступление? Разве не это называют мошенничеством? Каролина обманом получила место, которое иначе не получила бы никогда. И хотела сделать меня своей сообщницей.

Я тоже оказалась обманутой: все это время Каролина водила меня за нос. И это она, которая всюду кричала о том, что нужно доверять друг другу! Выходит, я ей должна доверять, а она мне – нет.

Разве это не основание для того, чтобы порвать с ней сейчас? Пока не случилось ничего серьезного?

Еще неизвестно, что ждет меня в замке, если я поеду туда вместе с ней. Лучше ретироваться заранее, чем недостойно выглядеть на поле битвы. Я слишком слаба. Я никогда не смогу противостоять такой сильной натуре, как Каролина.

Я не имела над ней власти. Ее привязанность ко мне была совсем иного рода. Конечно, иногда могло показаться, что я для нее что-то значу, но ведь она актриса.

На время она могла приворожить кого угодно.

Но кто бы смог сохранить доверие к ней на более долгий срок?

И почему она так много для меня значила?

А ведь она значила для меня действительно много.

Каролина шла по дороге следом за мной, довольно далеко, так что шагов не было слышно, но я, не оборачиваясь, могла точно сказать, что она там. Я чувствовала это. И ускорила шаг.

Я не держала зла на Каролину.

Ведь Каролина – моя сестра…

Или все-таки нет?..

Тысяча доводов говорили за это. И почти столько же – против.

Узнаю ли я когда-нибудь правду?

Я дала себе слово никогда в ней не сомневаться, а значит, я должна обращаться с ней как с сестрой.

Мы пропустили нужную станцию, и благодаря этому я еще сохраняла свободу и могла поступать так, как хочу. Ведь хозяева замка не знали, что в поезд мы сели вместе. Каролина объяснит им все наилучшим образом, за это я могла не волноваться. Не мне учить ее врать!

Если я откажусь, Каролине незачем будет притворяться мальчиком, она сможет остаться собой и просто скажет, что брат не приехал. А может, она будет играть свою роль дальше и скажет, что приехать не смогла сестра.

Лес между тем кончился. По обе стороны дороги простирались хлебные поля и пастбища. Дул свежий ветер. В лесу я его не замечала: все время светило солнце, и штиль нарушали только редкие порывы.

Какой чудесный день! И как здесь красиво!

Дорога петляла, то поднимаясь на холм, то спускаясь в низину. Пейзаж беспрестанно менялся: я шла мимо замшелых каменных стен и серых изгородей, мимо пастбищ, на которых паслись коровы, мимо склонов, на которых блеяли овцы, пробиралась сквозь лиственные заросли, шла по цветочным лугам. Время от времени между деревьями я замечала какой-то блеск: озеро.

Тут я почувствовала, что Каролина нагнала меня и почти что дышит мне в спину; я не подала виду, что заметила это, и ускорила шаг.

Нам уже не в первый раз приходилось идти друг за другом вот так, молча, погрузившись в горькие мысли.

Так к чему же так мучить друг друга?

Кругом становилось все красивее, весело резвился ветер, светило солнце – но мы ничему не могли радоваться.

Чтобы потом без труда вернуться на станцию, я с самого начала решила держаться одной дороги и не сворачивать ни вправо, ни влево. Но мысли так захватили меня, что теперь я уже ни в чем не была уверена. Что если я заблудилась! В беспокойстве я обернулась назад…

Лицом к лицу со мной стояла Каролина!

Мы застыли, глядя друг другу в глаза. Я слышала ее дыхание, оно было частым, но Каролина не говорила ни слова. Ни одна из нас не хотела отвести взгляд первой. Я смотрела на нее и силилась не моргать, пока в глазах у меня не защипало.

В эту минуту ветром принесло зонтик одуванчика; сияя на солнце, он подлетел к щеке Каролины, и я невольно протянула руку, чтобы смахнуть его. Молниеносным движением она прижала ее к своей щеке.

– Ты хочешь меня бросить? – спросила она, продолжая держать мою руку в своей. Взгляд Каролины пронизывал меня насквозь. – Ты не сделаешь этого, слышишь? Я никогда тебе этого не прощу!

Я вырвала руку и зашагала дальше, Каролина последовала за мной. Я старалась идти как можно быстрее и слушать пение птиц и ветер, чтобы отвлечься от звука ее шагов, но тут Каролина заговорила:

– Помнишь, как я у вас появилась? Помнишь, как остановилась в саду, под окном?

Я прекрасно помнила это. Мы с Роландом стояли на застекленной веранде и глядели на нее через окно.

Я не ответила, и Каролина продолжала:

– Однажды – тогда я была совсем маленькой – мама отправилась со мной в путешествие. Мы долго ехали на поезде, и я уснула у нее на коленях. Когда мы сошли, уже стемнело. Мне было страшно, я плакала, и тогда мама взяла меня на руки и несла, крепко прижав к себе. Мы пришли к дому, во всех окнах горел свет, но мы не стали заходить внутрь; мы остались в темном саду, под деревом, чтобы никто нас не заметил. Мама подняла меня повыше, и через большое окно я заглянула в комнату: там было светло, двигались красивые люди…

Каролина сделала паузу, она была взволнована и говорила, задыхаясь.

– Мама прижала меня к себе и прошептала: «Там твой отец!» А потом мы снова сели в поезд и вернулись домой. Но отца я так и не увидела. Я смотрела на круглую люстру со свечами. И это было то самое окно, перед которым я остановилась, придя в ваш дом.

Каролина замолчала, слышались только ее шаги.

Почему она рассказала об этом сейчас?

Может, она хотела вызвать во мне жалость, смягчить меня? Я не поддалась, а Каролина не стала предпринимать новых попыток – и вот мы снова шли молча. Невольно я задумалась о ее матери. Она предстала передо мной в новом облике, непохожей на ту самостоятельную женщину, которую я знала раньше. Эта история говорила о ее хрупкости – значит, мать Каролины только стремилась казаться сильной. Мне вспомнились слова бабушки о «трагическом складе характера». Как странно, что Каролина рассказала это именно сейчас! Но я не собиралась долго размышлять об этом.

Тут мы подошли к конюшне.

В темном проеме ворот вырисовывался силуэт белой лошади, она стояла совершенно неподвижно и глядела на нас. Мне захотелось подойти ближе. Каролина последовала за мной.

В конюшне стояли еще четыре лошади, все они были черной масти и пятнами темнели на фоне белой стены. Они тоже застыли неподвижно, опустив головы, плавной дугой изогнув шеи. С потолка свисал большой ком паутины, покачиваясь от ветра, проникавшего сюда через открытую дверь. Больше ничто не двигалось. Казалось, мне все это снится.

Вдруг за спиной у меня раздался громкий вздох, и меня пронзило невероятное чувство утраты, сильная боль. Внезапно я поняла, что теряю Каролину!

У меня перехватило дыхание, я была готова расплакаться.

Белая лошадь смотрела на меня своими сказочными глазами, темными, как два лесных озера, полными бесконечной печали.

Какой станет моя жизнь, если мы с Каролиной расстанемся?

Если бы не она, увидела ли бы я чудо, которое вижу сейчас? Неужели без нее из моей жизни навсегда исчезнут красота и приключения? С какими тайными силами она связана? Не станет ли моя жизнь беднее, если она уйдет? Как я жила до того, как она появилась?

Я уже едва могла вспомнить это.

Но вместе с тем хочу ли я, чтобы меня обманывали? Не лучше ли вернуться к повседневной жизни?

Пустые вопросы. Таких я могла придумать еще тысячу.

Лошадь шевельнула ушами и отвернулась.

Я вышла наружу и двинулась дальше, Каролина снова пошла следом; в голове у меня продолжали тесниться мысли.

Каролина любила приключения.

Одно время я думала, что мы будем дополнять друг друга. Но различие оказалось слишком велико. Что стрекозе может дать какая-то мокрица? И наоборот? Мы принадлежали разным мирам, нас разделяли пропасти, и дороги наши должны были разойтись.

Но пока – еще совсем недолго – мы могли идти по одному пути, вместе.

Неожиданно, когда мы поравнялись с сеновалом, воздух наполнили странные звуки. Они доносились отовсюду, приносимые и уносимые порывами ветра. Это была удивительная скрипичная мелодия. Мы остановились и слушали, каждая сама по себе.

Что если попрощаться с ней сейчас и вернуться на станцию? Она останется здесь и будет слушать скрипку, а я пойду своей дорогой, и мы навсегда исчезнем из жизни друг друга. Тогда у нас останется общее воспоминание – прекраснейшее из всех. Ведь мы все равно должны расстаться, – подумала я и медленно обернулась.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю