Текст книги "Любимые женщины клана Крестовских"

Автор книги: Марина Болдова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

– Давай, слушаю.

– Я жил в Кротовке. Двадцать два года назад. Слышал, тогда там пожар был? Женщина молодая сгорела.

– Слышал. И еще ребенок…

– Нет-нет! Дочка жива осталась. Ее спасли. Корзинку с ней я под дверью у себя нашел через несколько дней.

– Так ты…

– Это мой дом сгорел и моя жена Любава.

Лукич опешил. Он, конечно, помнил эту историю. И как не помнить!

– Так ведь мужа-то и обвиняли! Тебя, выходит?

– Нет, я не виноват. Я в это время в городе был. Проверили потом, отпустили. А вот кто действительно мой дом поджег, до сих пор не знаю. Вначале пытался искать, только тетка Любавина меня обвиняла, не мог я в деревне оставаться. Так и заглохло все.

– А что сейчас? Ты дом у Елены за этим купил, чтобы поближе к Кротовке?

– Наверное. Хотя когда покупал – не думал. Есть еще одна вещь. Накануне отъезда я получил записку. В старом, тех времен, конверте.

– Угрозы?

– Нет. Только два слова: «ОНА ЖИВА». И все. Такое впечатление, что кто-то попытался мне напомнить о тех событиях.

– Допустим, но зачем? Ты, как я понимаю, единственный заинтересованный человек? Тетка-то уж померла давно, так?

– Так. Слушай дальше. Это еще не все. Вчера я ездил в город по вашим делам.

– Спасибо тебе.

– Да не на чем. Мне уже возвращаться, но тут позвонила мне старая знакомая, много лет назад у меня с ней был короткий романчик. Так, интрижка. Расстались вполне мирно. А тут она просит срочно приехать. И утверждает, что это она прислала это письмо. Я и рванул сразу. Ехать всего ничего – минут двадцать. Звоню в дверь – не открывает. Забеспокоился.

– Что так? Может, ушла куда?

– Нет, я подъехал – позвонил ей. Номер квартиры забыл и этаж. Она ответила! Да и обязательный она человек, Галина. Была.

– Неужели труп?

– Вызвал я друга своего, из прокуратуры, побоялся один в квартиру вломиться. Открыли – Галина лежит с пробитой головой. Еще жива была. Последние слова ее показались мне сначала сплошным бредом. Что-то про папку, рисунок, записки. Еще о метрике чьей-то. Так и сказала – метрика. Не свидетельство о рождении, чуешь? Старая метрика. А под конец про крест какой-то. Могильный, что ли?

– Так. И ты уже сделал выводы?

– Так, может, и ерунда. Но согласись. Записка была. Ваш парнишка откуда пропал? Правильно, с кладбища. Санек видел, как крест поворачивался, так?

– Ну, этот может и соврать!

– А если нет? Если все это из одной оперы?

– Ты сейчас притянул за уши кучу фактов. Спору нет, определенная логика присутствует. Надо разбираться. Кстати, раз уж мы затронули тему крестов, ты ведь Крестовскому – зять?

– Зять. А ты о нем откуда знаешь? Неужели он и здесь побывал?

– До вчерашнего дня я про твоего родственника слыхом не слыхивал. Вишняков просветил. У него с ним, похоже, свои счеты.

– Ох, черт! И для меня тесть – бельмо на глазу. – Махотин вздохнул.

– Да хрен с ним. Ты послушай, что я тебе про Крестовских расскажу. Рождественка-то издавна им принадлежала, их имение было за Юзой. Вот я думаю, родственник он, твой Крестовский, или однофамилец нашим? Не знаешь ли чего?

– Вряд ли он имеет какое-то отношение к местным. Сам он всю жизнь в городе прожил. И родился там же, наверное. Жил с матерью, отца не помнит. Нет, скорее однофамилец. А тебе зачем?

– Историю люблю. – Лукич немного смутился.

– Тайнами увлекаешься? Сокровища предков покоя не дают?

– Ты смейся, смейся! А я тебе пока еще кое-что расскажу. Только не перебивай, ладно? Потом поймешь, что тебя мой рассказ непосредственно касается.

– Интересно! Давай излагай!

– Вот. – Лукич протянул Махотину тетрадку. – Тут все, что я собрал про Крестовских и Челышевых. Эти – в Кротовке жили, тоже баре. Я в детстве еще про них от деда своего слышал. Дед мой у Крестовских в юности на конюшне служил. Много чего про них знал. Он меня как-то на кладбище старое водил, вроде как на экскурсию. Я бродил между могилами и читал имена. На широкой плите два одинаковых креста рядышком. «Это первенцы Александра Сергеича – Ванечка и Мишенька. Два годочка прожили всего. А вот и сами Александр Сергеич и Аннушка его, царствие им небесное, – дед Прохор показал мне на две могилы. – Барин в тот год, когда младшенькая родилась, преставился, а барыня на два года его пережила. Плохо им жилось, не могла им большевистская власть простить, что богатыми раньше были. А они все, что у них было, этой власти отдали, только бы жить им разрешили. Отселили их в маленький домик на окраину, кругом только поля да круча над Юзой… А усадьба потом сгорела вдруг, в одночасье. Совсем их гнобить начали: мол, сами подожгли. А они тихо жили. Дочка старшая Верочка тогда уже большенькая была, она у них до революции родилась. Бедно жили, с хлеба на воду, да и хлеба-то тогда не было вдосталь – голод!»

Я тогда еще долго пытал старика, а дед охотно рассказывал. «Потом, после смерти Анны, девочкам совсем туго пришлось. Анфиске два года, Вера восьмилетку окончила. Помогали люди чем могли. Кто с дитем посидит, пока Вера в поле, кто картошки вареной принесет да капусты квашеной. И ведь выжили! Только Вера так замуж и не пошла ни за кого. Сестру на ноги ставила. А вот Анфиса жениха нашла, тоже барского роду. Челышев Мирон. Тот самый, из Кротовки. Он там с сестрой жил, с Надеждой. Мирон поначалу к Вере сватался, одногодки они. Но отказ получил решительный. А уж как Анфиса подросла, он к ней. Даже переехал к ним с Верой в Рождественку, сестра дома одна осталась». Память была у деда – позавидовать можно. Все имена помнил! А я все потом записал.

Махотин молчал. Он пока ничего не понимал. Зачем ему все это?

Лукич продолжал:

– Смотри, что получилось. Я тут все стрелочками разрисовал. – Он протянул Махотину листок бумаги со схемой. – Поженились Мирон Федорович Челышев и Анфиса Александровна Крестовская. Через год родился у них сын Саша. Жили они в Рождественке, вместе с Анфисиной сестрой Верой. И тут беда случилась. Утонул Саша в Юзе, ему два года исполнилось. Дед еще рассказывал, неладно у них в семье было. Вера-то Сашеньку так любила, как и своего не любят! Просто помешалась на нем! Все твердила, что не убережет его Анфиса, мол, проклятие у них такое родовое – все мальчики умирают! И правда – могилки-то близнецов, старших братьев Веры и Анфисы, рядком на кладбище. Сестра только сердилась на нее! И ведь как накаркала Вера! Не уследили за шалуном, он на задах дома в заборе дырку нашел, видно, вылез, любопытничая, да сразу и в Юзу! Только кепочку его рядом с тем местом нашли. Анфиса с горя во всем Веру винить стала. Потом и вовсе уговорила Мирона уехать к его сестре Надежде Федоровне в Кротовку. А Анфисина сестра Вера, как рассказывал дед, вскоре пропала из Рождественки. Дом потом достался мужу Елены, а теперь ты его купил. Понял? А дальше слушай внимательно. Ты фамилию своей первой жены знаешь?

– Иванова.

– Иванова – это по мужу первому. А в девичестве она – Челышева была! И Надежда Федоровна, тетка ее, тоже Челышева. Что, не спрашивал никогда? Вот. – Лукич ткнул карандашом в схему. – Здесь твоя Любава, младшая дочь Анфисы Крестовской и Мирона Челышева, понял теперь? Когда они умерли, она совсем еще ребенком была, ее стала воспитывать младшая сестра Мирона Надежда. Да, та самая тетя Надя. А все родственники Любавы по материнской линии у нас на кладбище покоятся. Это возле их могил Мишка-то и пропал.

Махотин сидел ошеломленный. Не нарисуй Лукич схему, он давно бы уже запутался. А так все связи как на ладони. Только сейчас он понял, откуда у Любавы эта правильная речь, знание языков и истории.

– Но какое отношение это все имеет к нынешним событиям? И к ее смерти?

– Может, и никакого. А может… Дед еще рассказывал, что Крестовские не все ценное казне отдали, как и Челышевы. Что-то припрятать успели. Подумай, где? Правильно, на кладбище. Возможно?

– Не факт!

– А кто о фактах говорит? Просто подумай, кто мог узнать о якобы спрятанных где-то сокровищах? Местные все знают, что там ничего нет.

– Откуда такая уверенность?

– Я там все… исследовал. Еще в юности, – опять смутился Лукич, вспомнив, как смеялись над ним односельчане.

– Ты?! Это круто! Чтоб сам участковый! – Махотин от души расхохотался.

– Смейся, смейся! Сейчас бы не знал ничего, не интересуйся я историей этих мест! Нет, чтобы «спасибо» сказать!

– Спасибо, Семен Лукич. Нет, правда, сам копал? – все еще весело спросил Махотин.

– Копать не копал, а надгробия обследовал. На предмет скрытых рычажков или пружинок.

– Ничего не нашел?

– Чисто все. Ни одной зазубринки. Так что пустой номер!

– Тогда что там делала фигура, скажи мне?

– Да тоже искала! И не нашла.

– Если не нашла, зачем тогда Мишку?..

Лукич внимательно посмотрел на Махотина:

– А вот это – вопрос! Эту ночь там братья Куровы дежурили. Поедем-ка, потолкуем с ними. К тому же сменить их надо.

А на кладбище давно никого не было. Братья Куровы, проведя бессонную ночь, решили идти домой отсыпаться. Кому, к лешему, взбредет в голову копаться у старых могил при свете дня?

Глава 15

Вот теперь она знает, что такое страх не за себя. Когда накатывают сотни мыслей, одна хлеще другой, а кажется, что голова пустая. Лариса не могла усидеть на месте. Вертелась возле окна, выглядывала, привстав на цыпочки: какой осел придумал сделать подоконник так высоко!

Дед явно промахнулся с архитектором. Здание ей не нравилось. Нелепое рядом с маленькими двухэтажками. Раскрашенное в коричневое и желтое, с узкими амбразурами окон, оно вызывало у нее ассоциации с тюрьмой. Но выглядело, надо признать, монументально. Прилегающая территория была полностью превращена в автостоянку. Насколько Лариса понимала, в нарушение всяких санитарных норм: машины стояли прямо под окнами жителей дома напротив. Крестовский давно не утруждал себя соблюдением этих норм, он просто покупал себе новые, нужные ему.

Лариса плюхнулась в кресло. Все-таки какая же сволочь этот Севка! Волчонок! А она спала с ним! Хотя при чем здесь это? Детей с ним заводить она не собиралась. Лариса считала, что в этом городе вообще нет такого мужчины, от которого ей бы захотелось ребенка. Или есть? Только… ох, жив ли он?

Слава богу, она успела дозвониться! Эта овца Катя, пока до нее не дошло, насколько дело серьезное, не давала ей номер его мобильного! Вот случись с ним что, она бы ее убила! Что же он не едет? Собственно, где он? Она даже не спросила у этой, куда он уехал! Лариса нажала кнопку громкой связи:

– Зайдите.

Секретарша вошла через несколько минут, нарочито медленно переступая тонкими ножками. «Ну ладно Лизка отцу «вешалку» подсунула, Дед-то где это чудо откопал?» – подумала Лариса, глядя, как та стоит перед ней, слегка покачиваясь на высоких каблуках.

– Принесите кофе! Кстати, куда уехал Евгений Миронович?

– Не имею понятия. – Девушка поджала губы и усмехнулась одними глазами. Лариса вмиг поняла: та прекрасно знает, куда уехал шеф.

Из приемной послышался шум. Катя быстро выбежала.

– Ой, Евгений Миронович, как хорошо, что все в порядке, – услышала Лариса ее щебет.

– Иди домой, Катя. – Голос Крестовского звучал устало.

– А как же… Я же…

– Я сказал домой! – Крестовский повысил голос. – Быстро! Очень быстро!

Хлопнула дверь, ведущая из приемной в общий коридор, и все стихло. У Ларисы перехватило дыхание.

Крестовский постоял около стола секретарши, пытаясь отдышаться. Нельзя показывать слабость, никак нельзя. Он шагнул в кабинет. «Господи, да понимает ли она, что для меня сделала?» – подумал он, взглянув на замершую в напряженной позе Ларису.

Крестовский глубоко вздохнул и улыбнулся.

– Смешно? – спросила она как-то уж очень спокойно.

– Ничего же не произошло, – пожал он плечами. – Благодаря тебе, моя спасительница!

Крестовский попытался говорить весело.

– Тебя могли убить… – сделала она к нему шаг.

– Невелика потеря! Одним стариком меньше…

– Тебя могли убить, – повторила она твердо, сделав к нему еще один шаг.

Он только сейчас заметил, какое бледное у нее лицо. Он почувствовал, что сильно замерз. Как-то очень неправильно – изнутри. В желудке, как ему казалось, лежали уложенные кирпичики льда, которые еще и причиняли боль острыми уголками. А вот ладони горели. И лицо горело, предательски выдавая его состояние. Он никак не мог понять, что он должен еще ей сказать. «Спасибо, ты спасла мне жизнь»? Он старался на нее не смотреть. Пытался «отогреться», искусственно вызывая в себе спокойствие. «Мне нужна передышка, я должен подготовиться. Я не могу вот так сразу! Она может оттолкнуть, и тогда я не выживу», – включился вдруг разум. А кто-то внутри шептал другое. И он прислушался к этому тихому голосу. «Ну же! Давай подойди! Не топчись на месте!»

И все же он опоздал. Ее руки уже обнимали его все еще крепкую шею, скользя то выше по затылку по короткой стрижке, то опускаясь под воротник. Он никак не мог увернуться от ее частых поцелуев. Коротких и легких прикосновений, обжигающих и без того горящее лицо. Он только и смог, что протянуть руки и замкнуть их в крепкий обруч у нее на спине. Она тут же выскользнула, потащила его куда-то, держа его ладонь у себя на лице, поминутно целуя эту ладонь с тыльной стороны. Ему показалось, что он падает. Он и упал. Но больно не стало. Стало вдруг невероятно тепло под ее легким телом. Руки помимо его воли обнимали ее талию, расстегивали пуговки на кофточке и еще какую-то более сложную застежку. Он снял с нее все разом: и блузку, и что-то очень легкое, кружевное. Ахнул, зарываясь между двумя аккуратными холмиками, вдохнул ее запах и замер. На секунду, чтобы пойти дальше, изучая губами каждый миллиметр кожи, вдруг покрывшейся крохотными пупырышками. Он ловко переложил ее под себя. Не отказался от ее помощи, когда она на миг отпустила его, чтобы расстегнуть джинсы. Свои, и тут же его. Секунды ушли, чтобы сбросить оставшуюся одежду. «Теперь ты понимаешь, что не должен был уходить? Я без тебя ничто на этой планете, понимаешь?» – шептала она ему прямо в ухо, смешивая шепот с горячим дыханием. Он кивал. Или это ему казалось, что он кивает? Потому что она опять и опять спрашивала: «Ты понимаешь? Скажи, понимаешь?» Он понимал. Он теперь все понимал. Понимал и то, что еще и не жил. Не начинал жить. А мог бы и не начать, если б его сегодня… Это от нее он получил этот дар. Он понял вдруг, кто она. Его ангел-хранитель. Значит, рано ему еще…

… Отдышаться не удавалось. Они уже просто лежали рядом, но ее руки, без конца прикасавшиеся к его телу, вновь сбивали его дыхание. Он хотел ей что-то сказать, но она закрывала его рот поцелуем, после которого он опять дышал часто и прерывисто. Он не обессилел, но сил встать не было. Зато были силы отвечать на ее поцелуи, самому ласкать ее влажные бедра и упругую грудь.

– Что ты с ним теперь сделаешь? – Лариса приподнялась на локте, заглядывая ему в лицо.

– Тебя это волнует?

– Да.

– А меня нет.

– То есть? – Она удивленно вскинула брови.

– Мне теперь он неинтересен.

– И?

– Лариса, что ты хочешь от меня услышать? Он уже у Кучеренко. Или уже…

Лариса замерла. Вот так быстро? Конечно, Севка сволочь. Но ему могли бы дать шанс оправдаться… Или не могли? Только не эти люди! «Я сама влезла туда, где живут по своим законам. Часто неписаным. Идти против – себе дороже. Или я с ним, или… А что он со мной сделает?» – Лариса покосилась на Крестовского. Глаза закрыты. Лицо расслаблено. И только подрагивающие веки выдают его напряжение. Он явно ждет от нее ответа.

– Ну и ладно. Сам виноват, – сказала она как можно более равнодушно.

Крестовский открыл глаза. Ласково прикоснулся губами к ее подбородку. Притянул к себе.

– Давай немного поспим, девочка, – сказал он сонно, обнимая ее одной рукой.

Спать Ларисе не хотелось. «Черт, и не уйдешь! – она поудобнее устроилась у него на плече. – Куда я теперь… «с корабля»?»

Она четко понимала, что от Крестовского ведет только одна дорога. Та, по которой сейчас топает ее прежний любовник Всеволод Пушко.

* * *

Лиза буйствовала. С ней это происходило не чаще, чем раз в полгода, зато после ее налетов на кухонную утварь не оставалось ни одной целой тарелки. Вот так ей давалась многомесячная игра в спокойствие. Ревность свою, конечно же, обуздать не могла, но по крайней мере выход злобной энергии она давала. Вот таким примитивным способом.

Сколько она себя помнила, она ревновала всегда. В детстве – отца. Даже к дяде Вове Кучеренко, который увозил его по выходным от нее. «По делам», – говорил он серьезно. И она ревновала к этим самым делам. Как она поняла, став постарше, не без оснований: у этих дел чаще всего ноги росли от ушей и были хорошенькие мордашки.

Ей все покупалось по первому требованию, а поэтому ценности никакой не представляло. Даже норковый полушубочек, подаренный на четырнадцатилетие. Хвалиться она не умела, умом понимая, что чем больше зазнайства, тем меньше подруг. А без подруг было скучно. Отец – в делах, дядя Вова при нем, она при няньке. Нянька – дура. Кроме как «скушай, деточка, котлетку» или «поди, деточка, поспи», она от нее ничего получить не могла. Про месячные ей рассказал дядя Вова. Нянька только завопила, когда увидела ее бледное от испуга лицо и испачканное бельишко. Дядя Вова, выгнав бестолковщину из ее комнаты, быстро посвятил ее в перемены в ее статусе. Да так, что она с гордостью заявила отцу за ужином: «Ты можешь выпить за меня бокал шампанского, папа. Я сегодня стала женщиной». – «Не женщиной, а только девушкой», – быстро вклинился дядя Вова, пытаясь исправить положение. Его друг уже собирался начать орать и принимать меры. Отец после его уточнения только что и вздохнул глубоко и успокоенно. И отвел глаза в сторону. Но шампанское принести велел. А на следующий день подарил сережки с рубинами в виде капелек. Символично.

Лиза добила последнюю тарелку и села на краешек табурета. В этот раз все плохо. Очень плохо. Гораздо хуже, чем тогда, двадцать два года назад. И главное, у нее нет сил бороться. В прошлый раз подключился отец, и все случилось так, как ей хотелось. Он не мог не помочь ей, единственной любимой дочери. Борис стал ее мужем. Он пропустил через себя за время их брака кучу баб, но никогда у нее не было сомнений: это все так, забавы взрослого дитяти. Чем бы ни тешился. И он тешился, а возвращался к ней. Даже трехдневные романы случались, как с той медсестрой. Лиза и словом никогда не обмолвилась, что знает обо всех его «случках» на стороне. Все равно, кроме равнодушного «ну и что?», ничего в ответ не услышит. Отец злился, что она живет, унижаясь перед ничтожеством. Он так и не принял Бориса. Впрочем, и Борька не особенно перед ним пресмыкался. И, кажется, его совсем не боялся. За это она его любила еще больше. Отец давно махнул на них рукой.

Лизе казалось, что у нее все почернело внутри. Вот такие ощущения. Черно перед глазами от ненависти (к кому?) и черно внутри от бессилия. Неужели он опять всерьез влюбился и опять в крестьянку? Что за патология такая? Что за болезненная тяга к деревенским бабам? Эта Елена наверняка либо брошенка, либо разведенка. Ей мужик нужен. А тут городской, да еще на джипе! Растрясла своими телесами перед ним, вот он и повелся. Она знает это выражение у него на лице: превосходство. Мол, я люблю, я способен на любовь, так уж случилось. В ее любовь он никогда не верил. «Перестань юродствовать, ты понятия не имеешь, что такое любить!» Она проглотила как-то раз это молча, затолкав обратно рвущиеся наружу обидные для него слова. А хотелось сказать, на что она пошла ради него, ох как хотелось!

В этот раз он потребует развод, непременно. Даже Алена не остановит. Да и не будет пытаться. Она уже давно разобралась в отношениях между отцом и матерью. И мудро держит нейтралитет – разбирайтесь сами. Но к отцу она привязана больше. Лиза понимала, что не любит дочь. Вернее, не так – любит, но не так, как Бориса. Страшно звучит, но случись выбирать… Не приведи господь!

С отцом поговорить надо. Похоже, Борис действительно собрался копаться в прошлом. Спохватился: никого уже в живых не осталось. Да и что искать виновных – вот он, Махотин Борис Никитич. Сам во всем виноват – не нужно было так круто свою жизнь менять. Круто – это с болью. Чаще всего с болью тех, кого оставляешь. С ее, Лизиной болью. Так что терзайся сам, господин Махотин. Получил по заслугам.

Лиза взяла веник и стала сметать осколки в кучку. Следующий этап успокаивающей программы – поход за посудой. «Кстати, этот сервиз продержался больше года…» Злость ушла. Но остался открытым вопрос: что делать дальше? Появилось желание вернуться в деревню. И тут она услышала звук поворачиваемого в замке ключа. «Как же я могла про тебя забыть, краса ненаглядная?» – иронично подумала она, глядя на входящую в квартиру Ларису. Они встретились глазами. Вежливый кивок.

«А ведь мы поменялись местами: Лизка теперь мне вроде как падчерица!» – внутренне хохотнула Лариса. И на лице ее в этот момент появилась снисходительная улыбка победительницы.