Текст книги "Любимые женщины клана Крестовских"

Автор книги: Марина Болдова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Глава 18

– Ну и что это значит? – Кучеренко с насмешкой смотрел на друга, который старательно отводил глаза в сторону.

– Ты о чем?

– На старости лет спятил, да? Посмешищем стать желаете, барин? Мне, холопу, и то понятно, почему у тебя такая сытая морда. Крест, ты правда не понимаешь, чем это чревато?

– Отстань, Короткий! – Крестовский вяло отмахнулся.

– Только не говори, что влюбился!

– Не скажу.

– Тогда расставание будет легким и безболезненным, так? – Кучеренко испытующе посмотрел ему прямо в глаза.

– Я не собираюсь с ней расставаться, понял? – Крестовский разозлился.

– Ты забыл, чья она дочь?

– При чем здесь Бориска? Ему-то с какого боку? Она совершеннолетняя!

– Ладно, не школьница! Я не о Бориске. Я об ее матери, его первой жене…

– Заткнись!

– Бориска сейчас носом землю роет. Злой, как бобик. Кстати, я из Рождественки приехал, если тебе интересно. Дочь твою домой привез.

– Лизу?

– Может, я не в курсе, у тебя еще одна есть?

– Она что, с мужем поцапалась?

– Говорит, достал он ее. Но это их дело. Важно другое. Знаешь, зачем я туда ездил?

– Ну!

– Баранки гну. Бориска такое же в точности письмишко получил… Вот, – Кучеренко небрежно кинул на стол конверт. Крестовский медленно его открыл.

– Почерк тот же. Лиза сказала, что получил он эту писульку прямо перед отъездом. То есть уже после того, как домик прикупил. Так что причина его внезапной любви к деревенским просторам не в этом. В принципе, он мог и просто так этот дом приобрести, по велению души, скажем. А тут – письмо. Появился интерес. С Лизкой у них не слава богу, Кротовка рядом… Может, от нечего делать расследованием заняться решил, сыщик хренов!

– Ну и что он может узнать? Там поумирали все давно, кто мог хоть что-то вспомнить и рассказать.

– Не скажи… Стариков полно живых. А что будет, если Ларка все узнает? Это тебе не ее деревенская клуша-мать. Эта горло перегрызет, только тронь! Побаиваюсь я ее, Крест, честно! – Кучеренко не шутил.

– Брось, она у меня теперь с руки есть станет! – Голос Крестовского был до того довольным, что Кучеренко рассмеялся.

– Не переоценивай себя, ты для нее старый пень. Просто с деньгами.

– Ларка не такая!

– Ага! А я – Дух Святой! Ты что, Крест, нюх потерял? Уж ты-то насчет баб никогда не ошибался!

– Поэтому и говорю: ей до моих денег… Видел бы ты…

– Только не начинай! – Кучеренко досадливо поморщился. – Знаешь, один половой акт на скрипучем диванчике еще ни о чем не говорит.

– А то, что она мне жизнь спасла?

– Да ладно, Крест! Любая на ее месте…

– Этот щенок, заметь он ее тогда в кафе, убрал бы, не задумываясь. Ты что, думаешь, она этого не понимала?

– Так не заметил же! – Кучеренко равнодушно пожал плечами.

– Ну вот что! Тему закрыли. – Крестовский холодно посмотрел на друга.

«Эх, растекся, как блин по сковородке, старый дурак! Сделает его эта девка, как пить дать!» Ему никогда не нравилась дочь Бориса. С первого дня, как она появилась у того в доме, он чувствовал угрозу, исходящую от этого комочка плоти, завернутого в пеленки. Он знал, кто ее подбросил Борису. Знал и молчал вот уже много лет. Девочка росла, если не пригретая, то принятая Лизой. С раннего детства независимая, с характером, упорная до наглости. Все-таки окучила она «дедушку». Кучеренко бы голову отдал на отсечение, что эта маленькая дрянь уже в десятилетнем возрасте знала, какую власть имеет над мужским полом. И уже тогда этим пользовалась! Колечки, браслетики, сережки – камушки натуральные, золото эксклюзивное. Крест для нее ничего не жалел. Внучка родная таких цацек не имела! Мужики от нее млеют! Только он, Кучеренко, понимает, что она за стерва!

Кучеренко посмотрел на Крестовского с жалостью. Тот отвернулся.

– Так что ты дальше делать собираешься?

– Дальше – по списку. Помнишь шофера своего? Серегу Котова?

– При чем здесь он?

– Да не он. А вот жена его… Это она ухаживала за Верой Александровной!

– Галина? Она его жена?

– Гражданская. Вот к ней я и наведаюсь.

– Зачем? Не знает она ничего. Мать же не могла ей ничего рассказать – она и сама ничего не знала, да и не в себе была. Но дело твое – проверяй.

«Нет, знала, Крест! Это ты об этом не догадываешься…» Сколько лет Кучеренко хранил в себе эту тайну!

– А что там с этим щенком, Короткий?

– С Севкой? А! Забудь, не твой вопрос! – Кучеренко неопределенно взмахнул рукой. Этой проблемы для него уже не было.

Глава 19

Как быстро он пришел. Кажется, только закрыл за собой калитку – а вот уже стоит возле ее дома. Мнется, как подросток перед первым свиданием. Вишняков навесил на лицо улыбку и ступил на скрипнувшую под его весом ступеньку. Краем глаза ухватил колыхнувшуюся занавеску. Еще потоптался на крыльце, вздыхая и томясь неведомо от чего. Он готов не был. Слишком короткий путь от его дома – до ее. Придумать, с чего начать разговор, не успел. «Бог в помощь», – пожелал он себе и постучался. Никакого ответа. И где она? А занавеска? Ведь трепыхнулась или у него глюк?

Елена по ту сторону двери стояла ни жива ни мертва.

«Не хочет пускать! – дошло наконец до него. – Вот это да! И что делать? Ломиться, пока не откроет? Или уйти? Нет уж, дудки, Елена Ивановна! Я уже здесь!» С досады он саданул ладонью по двери. Потом дернул ручку. С недоумением глядя, как открывается дверь, совсем даже не запертая, чертыхнулся. Морщась от боли в ладони, все-таки сильно саданул, он шагнул в полутемные сени и тут же дальше – в дом. Всего два шага – раз и два. Что-то теплое коснулось его груди. От яркого света он на секунду зажмурился, на ощупь, как слепой, схватил это теплое и прижал к своим губам. Руки, пахнущие молоком и еще чем-то сладковато-сдобным. Веки тяжело опустились, давая блаженное неведение, возможность узнать так, не глядя, свое, родное, только тебе предназначенное. Уже без сомнений и страхов. Почти мертвыми от напряжения губами он ткнулся в ее щеку, неудовлетворенный, отмирая, попытался уловить ее дыхание. Поймал, впился губами, уже горячими и смелыми, в ее мягкий рот, готовый то ли крикнуть, то ли застонать. Получился вздох. Шумный, прерванный его поцелуем, просящий и стыдливый. Он почувствовал ее стыд. Испугался, что оттолкнет, не поняв, что нет ничего постыдного, наглого. Прижал крепче, чтобы не шелохнулась даже, немного боясь причинить ей боль, а потому отвлекая ее от этой боли губами, которые, казалось, сами, отдельно от него знали, что им делать. Они дышали вместе, выныривая на поверхность и жадно хватая воздух. Вместе проваливались в очередной поцелуй, и ни одному не удавалось сказать ни словечка. Он торопился, жадничал, руками ощупывая ее плечи, бедра, губами изучая лицо, шею и ямочку над ключицами. Она притягивала его неимоверно. Уткнувшись в эту ямочку, он терялся, слабело разгоряченное тело и хотелось всего и поскорее. Кто-то свыше подсказывал не спешить, но он все чаще дотрагивался до этой ямочки, а потом, осмелев, опустился ниже и замер. Никогда не было так боязно сладко. И тут же пришло понимание, почему не надо торопиться. Дальше не должно быть на бегу, вот так, на пороге комнаты, залитой ярким солнцем. Дальше нужно не спешить, нужен вечер, а потом ночь, а потом утро! А иначе это теряет смысл, получается банальный половой акт, торопливый и бестолковый. Он так не хотел. То есть он хотел, до черноты в глазах от одной только этой мысли. Но не так.

Елена почувствовала, как он остановился. Почувствовала и поняла. Только по-своему, стыдясь внезапного своего порыва, до красноты в и так уже пылающем лице, до запнувшегося вдруг дыхания. И отодвинулась. Набравшись силы, упершись в могучую грудь и вытянув вперед руки. Отвернулась, чтобы он не догадался, как ей вдруг стало больно. Она никогда не брала чужого! А он был чужим. Лучше бы она не знала его жену, не видела никогда. Тогда может быть… Нет! И тогда бы не могло. Хотя сейчас вдвойне тяжело. Ей очень нравилась Анна. Елена вспомнила ее заплаканное лицо, сцепленные до боли руки, горячие слова, и ее охватил стыд.

– Петр Павлович…

Он посмотрел на нее с испугом.

– Лена…

– Только не надо ничего говорить, хорошо?

– Да как же так? – глянул растерянно. Ведь только что! Не может быть, чтобы вот так просто!

– Все получилось случайно! – Она говорила убедительно, глядя ему в глаза. Только он сразу разгадал в них смертельную тоску, спрятанную неумело, неопытно. И рассердился. Да что же за детский сад!

– Лена, не обманывай меня. Вот именно сейчас мне не лги. Так, как ты сейчас пытаешься придумать, не бывает. Ты хочешь беды?

– У нас и так беда, Петя! У тебя беда, у Анны и у меня. Одна на всех!

– Анна здесь ни при чем! И ты ей нравишься, переживает она за тебя, сама видишь.

– Вот именно! А я…

– Да что ты? Она взрослый человек, сама разберется, как ей к этому относиться!

– А ты жесток!

– Я?! – Он вдруг догадался. И рассмеялся. Болван! Ну конечно! Сам же об этом недавно подумал! «Моя родная, какая же она… Я люблю ее! Уже за одно то, как она может болеть за других, люблю!» – вздохнул облегченно.

– Я люблю тебя, – сказал на выдохе. Шагнул, чтобы обнять. Она молча сделала шаг назад. В глазах стояли обидные слезы. Как у маленькой девочки, которая никак не может понять, почему взрослые над ней смеются. Понимает, что необидно, любя, но смеются же! И она только и может сказать: «Не смеись!» – картавя и давясь слезами. И глядя на взрослых с надеждой: «А вдруг вы меня еще любите?»?

Вишняков прижал ее к стенке. «Я не дам ей шанса сбежать. Я сейчас ей все объясню!» – он думал так, держа ее в тисках своих рук, заглядывая в лицо, ловя губами скатывающиеся по щекам слезинки. Она была растерянной, потерявшейся, а он чувствовал себя таким уверенным! Он знал, чего не знала она! Сейчас он ей скажет и будет смотреть, как в глазах заплещется радость. Нет, сначала недоверие, испуг, а потом облегчение и радость! И они будут смеяться вместе. А потом…

Он успел заметить испуг в ее глазах прежде, чем кто-то оторвал его от нее и отшвырнул в сторону. От неожиданности он осел на пол, больно подвернув под себя ногу.

– Елена, с вами все в порядке? – Махотин, все еще злой от увиденного, тянул ее за руку к стулу.

– Вы зачем? – Елена непонимающе перевела взгляд с сидящего на полу Вишнякова на Махотина.

– Он вам ничего не сделал?

– Да что сделал-то?

– Так я что, зря его?

– Конечно, зря! – Вишняков поднялся с пола и двинулся к Махотину. В тот момент, когда тот повернулся, его кулак уже летел навстречу его лицу. Удар был мощным. Махотин, не удержавшись, припал спиной к стене.

– Ты, козел, у тебя жена дома! А ты тут! Я тебе за Анну! – Махотин потрогал разбитую губу.

– Так ты из-за Анны? То-то я вчера заметил… – До Вишнякова, что называется, дошло! Защитничек чертов! Глаз на Анну положил, оказывается! – Стоп! – Вишняков решил, что на сегодня хватит уже… эмоций! – Анна мне не жена. Она моя приемная дочь. Дочь погибшей подруги моей первой жены Светланы. Все понятно?

Он смотрел только на Елену. Все именно так – недоверие, испуг, облегчение и радость! Он смотрел на ее раскрасневшееся лицо, на веселый ужас – вспомнила все! – на глаза, подернутые влагой – слезы еще не высохли, – и не видел никого вокруг. Он бы так и смотрел, но вдруг она побледнела и, оттолкнув его, бросилась к двери. Вишняков обернулся. В комнату, опираясь на плечо участкового и поддерживаемый с другой стороны хорошенькой девчушкой, входил Мишка. Санек, протиснувшись под рукой брата, кинулся к матери.

– Это мы с Аленой нашли его, мам! Он знаешь где был? За болотом, в старой избе! В подполе! Там его фигура держала! – Санек трещал без умолку.

Елена осторожно обняла сына и посадила его на кровать. Ощупала замотанную грязной тряпкой голову.

– Скоро Валентина подойдет. Надо было бы к ней везти, да ты у нас сама медичка, так, Елена? Разберетесь тут. Палыч, надо поговорить! А что это у тебя с физиономией, Борис? Недавно было все нормально, – усмехнулся он одними глазами.

– На шкаф налетел, – мрачно зыркнул на Вишнякова Махотин. – Тесть нашелся!

То, что быть теперь Анне его женой, он не сомневался. Вот разведется с крестовской дочкой – и женится! И дело свое в деревне откроет. Деньги, если руки и голова на месте, везде делать можно.

Он кивнул Михе на его «спасибо» и вышел на крыльцо, где о чем-то спорили Лукич и Вишняков.

– Ты пойми, не придет он больше туда. Он что, совсем тукнутый? Нужно было сразу кого-то оставлять, а сейчас чего уж?

– Оно так, а вдруг?

– Слушай, Лукич! Миха что сказал? В подполе, кроме ложки да кружки, ничего не было. Да ты сам-то смотрел ли?

– Не до того было. Миха совсем ослаб, быстрее нужно было выводить его.

– А сейчас, если и было у него что-то в тайнике каком, давно забрал. Ты думаешь, он нашел что там, на кладбище?

– Шут его знает! Искал ведь! На смертоубийство чуть не пошел! Я диву даюсь, как это он Мишку в живых оставил?

– Давай вот что. На кладбище сейчас сходим. Миха объяснил, как он тайник открыл?

– Да.

– Сдается мне, там уже ничего нет. Миха что видел?

– Ничего не успел рассмотреть. Только блеснуло что-то, сказал.

– Думаю, блестеть там уже нечему. Но сходим для успокоения. Если пусто – он сюда больше носа не покажет.

– Тогда мы никогда не узнаем, кто Миху стукнул!

– И что? Главное, он жив. Я сейчас. – Вишняков вернулся в дом.

Елена грела на плите куриный бульон.

– Лена, мы пойдем, тебе помочь? Я Анне позвоню, она придет.

– Не надо, спасибо. Вон у меня помощница. – Она кивнула на Алену, которая влажной тряпочкой обтирала Михе лицо.

Вишняков нагнулся к Елене и поцеловал ее в щеку. Елена счастливо улыбнулась.

– Я пошел, пока. – Вишняков кивнул Саньку, смотревшему на него и мать с испугом и детской обидой – а мне ничего не сказали! – и вышел во двор.

Санек подошел к брату.

– Ни на минуту мать оставить нельзя без присмотра! – проворчал он.

– Ты это о чем, Санек? – громко говорить Миха не мог.

– Любовь у нее. С твоим… шефом! – с удовольствием ввернул Санек иностранное словцо и солидно кашлянул. – Ну да бог с ними!

Миха улыбнулся. Про Палыча он догадался уже давно.

Глава 20

Лариса сбросила туфли и переобулась в домашние тапочки. Насмешливо глянула на лодочки Лизы, стоявшие рядом: ее собственный тридцать пятый против Лизиных «лыж», и ладно бы рост у мачехи был подходящим, так нет, Лиза была на полголовы ниже Ларисы. «Нелепая!» – вот какую характеристику она мысленно дала жене своего отца.

– Здравствуй, Лариса! – Лиза старалась говорить спокойно, хотя, поймав взгляд падчерицы, была готова тут же съездить мерзавке по лицу. «Смотри, смотри! Шавка дворовая! Вот уж чего в тебе нет и никогда не было, так это породы! Среди навоза родилась, туда и отправишься. Кстати, вместе со своим папочкой!» – После того как Лиза приняла окончательное решение, в душе ее обосновалась вся злость, накопленная годами. И эта злость требовала выхода.

– Привет! Ты как будто в деревне должна быть, я не ошибаюсь? – Лариса догадалась, что Лиза вернулась домой неспроста. «Что там еще папочка начудил?» – подумала она весело.

– Если я здесь, значит, мне это нужно! – Лиза сделала акцент на слове «мне».

– Нужно так нужно! – Лариса равнодушно пожала плечами и прошла мимо мачехи на кухню. Молча открыла холодильник, достала бутылку с гранатовым соком и налила себе полный стакан. Она знала, что Лиза терпеть не может гранаты, поэтому покупала всегда только гранатовый сок. Никем не объявленная холодная война в масштабах одной семьи. Лиза, даром что вдвое старше, отвечала ей овсянкой по утрам, молоком и кофе без кофеина, упорно готовя четвертую порцию и демонстративно ставя тарелку и стакан на ее место за столом. Хотя сама овсянку проглатывала с трудом. С аппетитом завтракали только ее муж и Алена, которым было все равно: муж был всеяден, Алена любила любые каши и любое молоко, сок и прочие напитки.

Лариса допила сок и вымыла за собой стакан. Она никогда не даст повода для упреков! Капля сока, пролитая из бутылки, была тут же вытерта салфеткой. Краем глаза захватив Лизу, пьющую кофе в гостиной, она прошла к себе. Не сказать, что она любила свои «апартаменты». Но она была по-своему благодарна отцу, который настоял на ее «отселении». Она в любой момент могла закрыть на ключ дверь в свой коридор, чтобы ее никто не доставал. Все-таки в том, что ты подкидыш, есть свои преимущества! Не поимев родительской любви в детстве, она не нуждалась в ней и сейчас. То, что ее подбросили отцу под дверь в корзинке, она воспринимала с юмором. Могли бы и просто кинуть на помойке! Такое случается. Она чувствовала – отец по-своему дорожит ею, но только став взрослой, догадалась почему. Он говорил, что мать была красавицей. Глядя на себя в зеркало, она ему верила. Но отец, вспоминая неведомую ей Любаву, – имечко только вот идиотское! – не смотрел на дочь: мысли его были далеко в прошлом. Лариса поняла – любит он Любаву свою, даже мертвую. Это радовало! Потому что означало Лизкин облом. Это было и слегка неприятно – он не видел ее, свою дочь. Впрочем, в этом была выгода для нее: чувствуя себя виноватым, он ни в чем не мог ей отказать. А может быть, ему казалось, что балует он свою первую жену… Лариса никогда не приставала к отцу с вопросами, что случилось с ее матерью. Он сам рассказал, когда ей исполнилось четырнадцать. Поцапавшись с Лизой, хлопнув дверью спальни, он в час ночи постучался к Ларисе в комнату. Она никогда не видела отца таким… жалким. Осунувшееся лицо с мешками под глазами могло быть и от выпитой водки, конечно. Он плюхнулся в кресло на тонких ножках, которое едва выдержало его массу, и задал ей вопрос, хочет ли она знать, как погибла ее мама? Она не хотела. А он все равно рассказал. И тут в Ларисе проснулась злость. В отличие от отца – ну почему он такой слепой?! – она сразу определила для себя виновницу: Лизка! Сама или с чьей-то помощью – это она подожгла дом! Как же отец не видит – только ей это было выгодно. Он стал свободен, а она добилась своего – прибрала-таки его к рукам! Очевидное, невероятное по своей подлости преступление. Есть мотив – месть, есть преступник – брошенная невеста, а спичку кинуть – проще простого! Так она отцу и сказала. Он посмотрел на нее как-то враз протрезвевшим взглядом и поднялся с кресла. «Ты просто Агата Кристи! Как сюжетик-то закрутила!» – тихо проговорил он, вроде бы даже с уважением. И с опаской. Да, книжки знаменитой детективщицы стояли на ее полках рядами, она собрала у себя, кажется, все, что печаталось на русском языке. Восхищаясь ее холодным умом и логикой, Лариса впитывала любую информацию – пригодится! – и училась смотреть на все как бы со стороны – лишь трезвый взгляд может гарантировать правильную оценку!

До сих пор она была уверена в своих предположениях. Но отец больше к этой теме не возвращался. А она терпеливо ждала: нет ничего тайного, что бы не стало явным.

Лариса легла на диван и включила музыкальный центр. Под мелодии группы «Энигма» хорошо думалось и вспоминалось. Она была уверена, что эту музыку не сочиняли, она была рождена в других галактиках, и ее просто случайно «поймали». А теперь у некоторых, далеко не у всех, откуда-то появляется тоска по неведомому и неземному.

Конечно, Крестовский всегда ее баловал. Подарками, но не вниманием. Улыбнется мимолетно, потреплет по розовой щечке – и проходит мимо! Лариса давно поняла, что он тот, кого все боятся. Кроме его дочери. Даже Лариса вынуждена признать, дочь он любит. Кстати, а мать Лизки умерла, когда та была еще ребенком. Тоже темная история. Говорят, покончила с собой. Лариса особенно не интересовалась. «А ведь его любовь к дочери может быть основана и на чувстве вины! Если его жена повесилась из-за него, Дед чувствует себя перед дочерью виноватым!» – пришла вдруг в голову неожиданная мысль. Сейчас это стало важным, любит он ее или нет, Ларисину мачеху. Или теперь Лариса – Лизкина мачеха?! Кого из них двоих он выберет, если что? А если что, это – что? Что может такого произойти, чтобы ему пришлось выбирать? Например, женится на мне! То-то будет скандал! Лизка вся на дерьмо изойдет, точно! А ей, Ларисе, такая ситуация даже в кайф! Она с удовольствием посмотрит, как вытянется ее топорная физиономия! Может, даже и пожалеет старушку – вдруг изношенное в бесплодной любви к мужу сердце не выдержит! «Недобрая ты, Лариса, злая!» – не без гордости подумала она о себе.

А что теперь с Дедом делать? Ну, переспала с ним, эмоции над разумом верх взяли! А дальше что? И теперь, как честная девушка, она обязана на нем жениться! То есть – замуж выйти. А зачем ей это? Только из-за безбедного будущего. А любовник он никакой. Да и в его-то годы! Да, тело он держит в форме, но плоть не перехитришь! Конечно, ее красота и сексапильность мертвого оживят! Но для этого ей нужно постараться. А если нет желания? С Севкой они были на равных: молоды и жадно ненасытны. А Дед получил свое – и баиньки. А ты лежи с ним, грей старческий бочок. Что же ее к нему притянуло? Все-таки власть и деньги. Возможность получить невозможное. И… сделать больно Лизке. Это называется – «назло»! Сколько он проживет? Лет десять-пятнадцать? А то и год. С ней-то десять за год и пройдут. Если так в постели кувыркаться! Самое главное – подвигнуть его на штамп в паспорте. А там… Он же, в конце концов, ей не противен. И даже приятен иногда. А хорошо бы к морю! Вот так – завтра, нет, сегодня, покидать в чемоданчик купальник, шорты – и к морю. С ним.

Лариса схватила с тумбочки телефон.

– Ты сейчас свободен? Хорошо, я приеду. Не нужно машину, я на своей, – она отключилась.

План вызрел. Мгновенно, стройный в своей простоте. Главное, увести его ото всех и всего: от дел, от Лизки, от мерзкого и наглого Кучеренко. Только она и он. И горячий песок на частном пляжике. Игра в любовь, в страсть и верность. Игра по ее правилам. И полная победа под марш Мендельсона.

* * *

Лиза все никак не могла успокоиться. Кофе чашка за чашкой, ломоть яблочного пирога, с детства любимая сгущенка, изюм без косточек. А настроение все гаже и гаже. Принесло же Ларку не вовремя!

Еле сдерживаясь, чтобы не думать о падчерице, Лиза решилась на радикальный метод – позвонить отцу. Он должен помочь. Всегда помогал, почти не интересуясь, правильно она делает или нет. Ей нужно, он – пожалуйста. Иногда казалось, что попросись она в космос – организует.

Отец ее не воспитывал. На то была нянька. И бабушка. Последняя – теоретически. Лиза видела ее раз в неделю, в воскресенье или в субботу. И никак иначе. В тот день, когда у няньки был выходной. Бабушка брала Лизу к себе, гуляла с ней в Струковском парке, покупала пирожное безе и газировку. И всегда была загадочно недоступна. Сказки она не рассказывала, и Лиза подозревала, что и не знает она ни одной. Зато бабушка Вера могла часами рассказывать, каким был Лизин отец, когда был маленьким. Как ходил в школу, как подрался в первый раз и она его не ругала – зачем ругать, он же будущий мужчина! Как он не хотел заниматься музыкой, сломал скрипку, нарочно. Вот тогда она его наказала. И он принял это наказание стоически. Позже Лиза поняла, что такое безумная любовь матери к сыну. Бабушка не интересовалась жизнью внучки, Лиза для нее была просто ребенком ее сына. И поэтому она с ней иногда встречалась. Но Лиза любила бабушку Веру. Не просто любила, она скучала по ней, считала дни, когда пойдет в ее набитую книгами и старинной мебелью квартиру на Дворянской. Придет утром, к чаю со сгущенным молоком – вот откуда эта любовь! – и к яблочному пирогу. На обед у бабушки подают суп, так она и скажет: «На обед у нас сегодня подают суп», и ее соседка, по совместительству кухарка, подаст. В фарфоровой красивой супнице! Столовая ложка – резное серебро, чуть покоцанное с краю, как заеда! И хлеб, непременно в плетеной корзинке, покрытый крахмальной салфеткой. Будет сидеть вечером на тесном балкончике и слушать музыку, доносящуюся из парка, с танцплощадки. А бабушка Вера будет опять рассказывать про отца. Иногда Лиза оставалась ночевать не на одну ночь, а на две. Но бабушка непременно оговаривала с нянькой, что та заберет ее не позже полудня. Вторая ночь у бабушки – это был подарок. Как на Новый год. Которого ждешь, ждешь, долго-долго. Лиза к празднику всегда готовилась. Однажды связала кружевную салфетку. Крючком, из обыкновенных белых ниток десятого номера. Нянька помогла отбелить с синькой и накрахмалить. Она положила ее в красивый пакетик и принесла бабушке Вере. Впервые бабушка посмотрела на нее с интересом. И ласково, будто заметила наконец, что внучка ее любит. И Лиза расплакалась от счастья, уткнувшись лицом в ладони. Бабушка ее не утешала, она даже не прикоснулась к ней. Когда Лиза отняла ладошки от лица и посмотрела на бабушку, то испугалась: та была сердита. Лиза поняла это по строгому взгляду черных глаз и укоризненно поджатым губам. «Девушке не пристало так откровенно проявлять свои чувства, Лизабет! Учись держать себя в руках!» – выговорила она, осуждающе покачав головой. Лиза готова была провалиться в преисподнюю от стыда. Ей было тогда восемь лет.

А потом что-то произошло. Отец не заметил, а она, Лиза, заметила – бабушка стала какой-то рассеянной. Лизе шел шестнадцатый год, и она была уже влюблена в Бориса Махотина, самого-самого лучшего, умного и сильного. Ей так хотелось рассказать об этом бабушке Вере! Только она боялась. Эмоции проявлять не пристало! А как о Бореньке без эмоций! Он такой! И она рассказала отцу. Тот неожиданно прислушался. Внимательно посмотрев на дочь, спросил: «Это ты серьезно?» Получив радостный кивок в ответ, задумался. А на следующий день Лиза с Борисом поссорились всерьез. Она долго не могла взять в толк, почему он на нее орет, бешено вращая зрачками и страшно ругаясь. Все выяснилось, когда Борис немного успокоился. Оказывается, ее отец приходил к его родителям и вежливо предупредил их, что, если что, головы снесет всем! А они знать не знали, чем и с кем там живет их уже взрослый сын! Магическое имя Евгения Крестовского произвело на них ошеломляющее впечатление. «Ты понимаешь, куда ты вляпался, дурень?!» – наорал отец на сына, в то время как мать безостановочно охала: «Что делать, что делать?» «Дура! – сказал Борис Лизе, уже спокойно. – Я мог бы и дальше с тобой, а так… Да пошла ты со своим папашей на!..» – И он ушел. Она бежала за ним, плакала, оступилась на лестнице, пролетев десяток ступенек, но он даже не оглянулся. Она караулила его возле подъезда, сгорала от ревности, видя с другими девчонками, более старшими и красивыми, чем она. На отца она смотреть не могла. Ненавидела, но боялась «проявить эмоции». Он сам начал неприятный разговор. Однажды, видя, как она ковыряется в тарелке, он с досадой бросил: «Хочешь его? Получишь! Только ешь давай как следует, а то и так не красавица, да еще кости торчать стали!» – «Ну ты и… боров!» – возмутился друг отца дядя Вова Кучеренко, повертев пальцем у своего виска. «А на кой мне еще эта проблема, Короткий?!» – возразил ему отец. И дядя Вова только виновато посмотрел на Лизу. А вечером к ней пришел Борис. И опять кино, конфеты, мороженое. И опять счастье, заполнившее ее до краев. И опять желание поделиться с бабушкой Верой.

Она пришла к ней в неурочное время. Обычно звонила, воскресные встречи давно отменились сами собой. Бабушка открыла дверь, и Лиза с ужасом увидела на ее лице следы недавних слез. Это ведь было недопустимо – плакать! Как же так, что же могло случиться, если бабушка так расстроилась? Лиза дотронулась до ее руки. И бабушка опять заплакала.

Они пили чай с пирогом. Все, как всегда. Сгущенка в чае, яблоки в начинке. Но это были уже другие чай и пирог. Они не говорили об отце. Лиза не посмела задавать вопросы. Да и не нужно было. Бабушка Вера сама призналась, из-за чего плачет. «Бывает, Лизабет, когда горе такое, что и не сдержать слез! Сегодня я узнала, что они все умерли. Единственные родные мне люди!» – «Кто, бабушка?» – у Лизы округлились глаза. Она и не знала, что, оказывается, у них есть еще какие-то родственники. Даже про своего мужа бабушка Вера никогда не рассказывала. Да и был ли он, этот муж? «Сейчас это уже не важно, кто они. Все связи потеряны. И незачем тебе об этом знать. Это мне придется вернуться в прошлое. Пришло время отдать старые долги. Но это только мои долги, они никого не касаются. Отцу ничего не говори, обещаешь? – Лиза кивнула. – Знай только, род Крестовских не угас. Но если бы я в свое время не поступилась совестью, не было бы такой девушки – Лизы Крестовской. Так что Бог мне судья!» Лиза слушала, затаив дыхание. Род Крестовских! Конечно, в прошлом – может быть! Но сейчас! Кому это нужно? Что за бред?

Она ушла от бабушки, так и не поговорив с ней о Борисе. Да и она была не уверена, что та стала бы ее слушать. Бабушка, конечно, переживает. Скорее всего, умер кто-то из их дальних родственников. Из Крестовских. И она очень расстроилась. К старости все становятся не в меру слезливы, вон нянька плачет над фильмами. И ругает ее, Лизу, за бессердечие, когда та посмеивается над ней.

Сейчас Лиза понимает, что нужно было ее расспросить подробно, что за родня у них была. Отца, похоже, никогда не интересовало его происхождение. Да и какое происхождение у советского человека? «А ведь бабушка не работала ни дня! – вдруг вспомнилось Лизе. – А жила безбедно. Отец помогал? А серебро, книги, мебель? Как ей удалось все это сохранить?» Лиза еще раз набрала отцовский номер.

– Папа, мне нужно с тобой поговорить, когда ты сможешь? Как это? Куда? Какое море, папа, ты же не собирался? С кем? С к-е-м?!!! Да ты с ума сошел! – У Лизы вдруг резко замерзла рука, державшая трубку. Она бросила телефон на пол, глядя на него с отвращением.

«Мерзавка, тварь беспородная! Убью!!!» – топтала она ногами ни в чем не повинную трубку. Злоба и ревность, помноженные на ненависть, выходили из нее огромными порциями. Она раскрошила телефон до мелких кусочков, втоптала их в ворсистый ковер ручной работы и, упав на колени, завыла в голос, колотя сжатыми кулаками об пол.

Соседка с нижнего этажа, поливавшая на балконе цветы, испуганно вздрогнула. «Собаку они завели, что ли? Сами уехали, вот и воет животина некормленая! Жуть какая! Огромная псина, не иначе! Что делать-то? В милицию звонить? Или в МЧС?» И она пошла советоваться с мужем, который мирно дремал в кресле, прикрывшись газетой.