Текст книги "Любимые женщины клана Крестовских"

Автор книги: Марина Болдова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава 29

Крестовский спал. Ларису поначалу раздражало то, что он после каждого полового акта засыпал часа на два-три. Засыпал он обычно, крепко прижав ее к себе и не давая и шелохнуться. Стоило ей попробовать устроиться поудобнее, как он тут же сжимал тиски своих рук. А Лариса спать не хотела. Она хотела продолжения или по крайней мере кофе с бутербродом, а лучше плотный ужин в ресторане. А приходилось лежать и делать вид, что спишь. Потом она стала заставлять себя засыпать вместе с ним. Не сразу, но все же забывалась чутким сном.

А сейчас у нее ничего не получалось. Она устала считать слоников, устала думать, Лариса хотела только одного – встать. Решительно сбросив с себя руку Крестовского, она замерла. Крестовский не проснулся. Выскользнув из кровати, Лариса накинула на голое тело шелковый халат и босиком направилась к бару. Шесть часов вечера, а выпить уже хочется. Сказать, что она пристрастилась к спиртному, – ничего не сказать. Она была умной, считала себя таковой с того возраста, как себя осознала, но в последнее время понять себя не могла. Она добилась, чего хотела. Крестовский на все и на всех наплевал, бросил дела и увез ее к морю. Завтра им уезжать, и она на сегодня наметила разговор, ради которого все затевалось. Она доказала ему свою верность: ни разу не ответила даже взглядом на призывы местных мачо. Она была только с ним, не отпуская его от себя. И сама никуда без него не ходила. Все это требовало от нее напряжения. И она сорвалась. Без спиртного она бы долго не продержалась. Пила она и утром, спасали мятные таблетки с резким запахом, которые она купила еще в аэропорту. Пробовала заменить коньяк на кофе, но ничего не получилось: литры напитка вызвали учащенное сердцебиение, и она испугалась. Впервые она не смогла управлять своими желаниями. Вот и сейчас рука сама потянулась к бутылке.

– Ларочка, девочка, что это ты задумала? – Крестовский подошел так тихо, что она не услышала.

– Вечер уже, а ты спишь и спишь! А я есть хочу. – Капризный голос, каким она говорила, был противен ей самой.

– Давай ужин в номер закажем, что-то не хочется никуда идти. А у меня для тебя есть сюрприз.

«Знаю я этот сюрприз! Жду его уже целую неделю. Наконец-то догадался! Долго же до тебя доходит, Крестовский!» Она изобразила радостную улыбку дурочки.

– Ой, как интересно! Что-то необычное, да? Ну, скажи, – томно протянула она.

– Тогда это не будет сюрпризом, девочка! Потерпи! – Его снисходительный тон бесил ее.

«Переигрывает девочка», – подумал Крестовский, любуясь гладкой ножкой, выскользнувшей из разреза халата будто бы нечаянно. Он уже давно все понял. Все, что хотела она, просчитывалось мгновенно. Тот первый раз был для нее порывом души. Это Крестовский почувствовал. И все. Больше ничего настоящего не было. С ее стороны. Но он ее любил. Признаться в этом даже себе было нелегко. Да еще Короткий с его нравоучениями! Раньше бы он его послушал, потому что у Вовки чутье звериное! Он фальшь за версту чует. Особенно у женского пола. Но Ларку он от себя не отпустит. Просто девочка еще сама не понимает, что для нее его любовь. Он ею заболел. Заболел, когда она еще была ребенком. Он ее вырастил. Неизвестно, какой бы она была, если бы он не подчеркивал ее женственность своими подарками и отношением. Он никогда к ней не относился как к внучке! И девочка, черт возьми, это чувствовала. Она выросла под него. Идеально ему подходящей. И, конечно, будет лишь с ним.

Лариса переоделась в шелковый брючный костюм мягкого терракотового оттенка. Одежду он тоже выбирал ей сам. Вкус, конечно, у нее хороший, но ему нравится классика. Очень дорогая классика. И то, что он ей сегодня подарит, как нельзя лучше подходит к этому костюму.

– Ужин я заказал.

Лариса обворожительно улыбнулась. Она немного его разочаровала. Тем, что недооценила его, Крестовского. Ах, Лара, Лара! Лучше бы ты не играла в любовь, а была такой, какая ты есть.

Официант вкатил накрытый для ужина столик, получил свои чаевые и, бросив на Ларису восхищенный взгляд, удалился. «Что ж, пора начинать!» Крестовский достал из верхнего ящика комода коробочку.

– Примерь, девочка, – он протянул футляр Ларисе.

Она побледнела. Это не кольцо. Там колье или целый гарнитур, но никак не кольцо! Что он задумал?

– И это еще не все. – Крестовский, видя замешательство Ларисы, грустно вздохнул. Все правильно. Он ждал именно такой реакции. Значит, и во всем другом он не ошибся. Печально.

– Что еще? – проговорила Лариса помертвевшими вдруг губами.

Ему было больно ее разочаровывать. Он чувствовал, как она расстроена, жалел ее, дурочку, помечтавшую о невозможном. Но любил ее и готов был продолжать любить, но только любить. Он не готов был с ней делить бизнес. А она хотела именно этого.

Крестовский открыл кейс и достал пластиковую папку.

– Это твой дом. Здесь, на Кипре. Тот, который тебе так понравился. Ты рада? – Он знал, что убивает ее, видел, как она начинает понимать, что происходит. «Умница моя», – подумал он с нежностью. Ему и самому было страшно от того, что делает.

– И это все? – Она это сказала! Сейчас разозлится, швырнет подарки ему в лицо, будет обвинять, плакать, обзываться. Нет, она сдержится. Еще не все потеряно. Главное – терпение.

Крестовский молчал. Грустно смотрел на раскрасневшуюся мигом девушку. Вот и все. Сейчас все определится. Каждый займет свое место. Он останется на своем. А она будет его любовницей. Любимой, единственной, но любовницей. Так надо. Девочка слишком опасна, чтобы вводить ее в семью. Она обдерет всех до нитки. Переступит и через Лизу, и через Алену, и даже через него. Да и много ему останется лет жизни, если он подпустит ее слишком близко?

Лариса смотрела ему куда-то в переносицу. Поднять глаза выше у нее пока не было сил.

– Спасибо, – она с трудом улыбнулась.

– Все для тебя, дорогая.

– Это так неожиданно. Но мы же будем приезжать сюда вдвоем, не так ли? – Голос Ларисы уже почти перестал дрожать.

– Конечно. Ты же не бросишь меня, старика? – Он спросил это так, что Лариса все сразу поняла. Да, она попала. Крестовский никогда на ней не женится. Он закидает ее подарками, будет исполнять все ее прихоти. И никогда не отпустит. До самой своей смерти.

* * *

Когда же он вернется? Деньги закончились, но удалось продать крестик, совсем за копейки. Мамин нательный крестик. Единственное, что у него уцелело от прежней жизни. Он был на нем, когда его били. Когда он очнулся в общине, крестик опять был на нем, заботливо отмытый от крови. Его крови. Как они над ним издевались! Он почти не помнил лиц, только ботинки. Вернее, подошвы, мелькавшие перед его глазами. Качественные подошвы качественных башмаков «Made in…».

Он опять потянулся к тетрадкам. Единственное чтиво. Когда-то он любил читать детективы и приключения.

А старушка точно не была совсем уж чокнутой. Некоторые записи, которые сделала Галина, вполне грамотно надиктованы. Просто мемуары.

«…Мы жили на краю Рождественки. Прямо над обрывом. Новая власть не поскупилась – выделила избушку с дырявой крышей и прогнившим полом. Мама плакала, а отец ее даже не пытался успокоить. В десять лет я научилась варить еду. Иногда они о чем-то спорили, но отец всегда настаивал на своем, и мама опять плакала. Люди нас не любили, но и не трогали. И что с нас было взять – беднее нас были только мыши в церковном подвале. Родилась Анфиса. «Поскребыш», как ее назвала бабка-повитуха, принимавшая роды. Она была такой маленькой, но красивенькой, что даже соседка, помогавшая нам из жалости, звала ее ангелом. Такой Анфиса и росла – добрая, ласковая ко всем, необидчивая. Мне исполнилось шестнадцать, когда умерли родители. Мама перед смертью рассказала о тайнике. И объяснила, как он открывается…»

Он дочитал строчку до конца и в который раз попытался понять, что это за люди такие, которые смогли столько времени жить в нищете, отказывая себе в необходимом и зная, что владеют ценностями. Или что это за время такое было?

«… Она не учла одного: как мы можем жить на это? Как я, девочка, смогу продать украшения, спрятанные в тайнике? Фамильное богатство не вытащило нас из нужды. Оно спокойно лежало в нише креста.

Анфиса росла красавицей. А я старела. В двадцать пять лет я уже считалась старой девой, женихи перестали появляться на моем пороге, да и какие женихи: сплошь пьянь и рвань. Однажды к нам в Рождественку приехал парень. Мирон Челышев. Так получилось, что мы полюбили друг друга. Встречаться, как это сейчас принято говорить, нам было некогда. Работа, да еще и Анфиска присмотра требовала. Отказала я ему, когда он меня замуж позвал. Не знаю почему, из-за Анфисы ли, или из-за того, что уже привыкла одна обходиться, без мужчины. Обидела я его очень. Не ожидал он отказа. Уехал в свою Кротовку. Молча уехал, не простившись. А когда Анфисе исполнилось семнадцать лет, вернулся, женился на ней и остался у нас. Позже родился у них Сашенька. Как я любила этого малыша! Но я всегда боялась за его жизнь. Берегла его. Анфиса по молодости мать была неопытная, не успевала ничего. Так что я с Сашенькой больше времени проводила…»

Конечно, что ей еще оставалось делать! А Мирон-то каков! Отомстил так отомстил. Мало того что сестру бывшей любимой замуж взял, так еще и жить у них остался!

«…Пробовала я с Анфисой серьезно поговорить. О том, чтобы берегла сына. На роду у нас проклятие такое, по маминой линии. Я давно поняла. Мальчики все умирают. У бабушки двое, у мамы – близнецы, теперь Анфиса сына родила. Но Анфиска меня словно не слышала. Тогда я решила, что сама уберегу Сашеньку…»

Тайна номер два – тайник. Жаль, пустой. Было бы что-то ценное, так не понадобились бы тетрадочки. Только если под нос Крестовскому сунуть – читай, мол, кто ты есть! Теперь эта информация платная, Евгений Миронович! Хотите, чтобы никто про вас ничего не узнал, – платите.

Глава 30

«Вот и все. Дороги назад нет. Не сдержалась!» Лиза сидела на пуфе возле туалетного столика и водила щеткой по волосам. Отражение в зеркале словно насмехалось над ней, скривившись в ухмылке. Лицо ее будто сползло. От слез ли, от бессилия или злости, ей было не так уж важно. Раньше она «держала лицо» ради него, стараясь не показать ему наползающей обиды или злобы. Никто никогда не догадывался, какие страсти кипят в ее душе. Умением держать себя в руках она обязана бабушке Вере.

Лиза помнила тот момент, когда между нею и бабушкой возникла стена. Вот так взяла и выросла – прозрачная, но глухая. Они видели друг друга, однако почти не разговаривали. Впервые Лиза испытала раздражение, глядя на поджатые в брезгливой ухмылке губы бабушки, когда она, Лиза, захлебываясь в истерике, грозилась отравиться, повеситься или утопиться. Как получится. Тогда Борис вернулся из колхоза, чужой и растерянный. С глазами брошенного пса. Не глядя на Лизу, он велел ей готовиться к свадьбе. А она сразу все поняла. Нутром, испугавшись мгновенно, до одури. И отказала. Тоже со страху. А он ушел, вздохнув с облегчением и напоследок бросив на нее благодарный взгляд. Она тут же побежала к отцу. Он обедал у бабушки. Поднес очередную ложку супа ко рту, чуть не поперхнулся, увидев безумные глаза дочери. Вслушиваясь в отдельные слова, прорывавшиеся сквозь всхлипы, он понял одно: с ней беда. Успокаивать не стал, знал, что бесполезно. Только кинул ложку на стол и быстро вышел. Он сразу догадался о причине этой беды. Попадись в тот момент ему Борис под руку, его уже не было бы в живых. Лиза осталась у бабушки. Вера Александровна спокойно дала внучке прореветься. А потом так же спокойно сказала:

– Что ты воешь, как дворовая девка? Произошло неизбежное. Борис нашел себе ровню. Как там деревня называется?

– Кротовка, – промямлила Лиза.

– А девушка? Кто такая? – вдруг заинтересовалась она.

– Ее зовут Любава. Больше я ничего не знаю. – Лиза с удивлением посмотрела на бабушку. Та вдруг побледнела. И поспешно отвела взгляд.

– Господи, ты великий путаник! – прошептала она в сторону.

Но Лиза услышала. И ничего не поняла. С этого момента бабушка словно забыла о ней. Лиза, в которой вдруг проснулся голод, налила себе в тарелку супу и жадно проглотила его, не замечая вкуса. А Вера Александровна все сидела напротив Лизы и смотрела сквозь нее. Она даже не заметила, как Лиза ушла. А Лиза вдруг решила для себя, что больше к ней не придет. Чтобы не видеть этого спокойно-насмешливого взгляда. Или другого, не видящего ее, Лизу.

Борис уехал. Женился. У них с Любавой родилась дочь. Лиза лечилась в клиниках, живя и не живя. Периоды бурных истерик сменялись полной отрешенностью от мира. После того как ее выписали, она попыталась решить свои проблемы сама. Вернее, уйти от них. Насовсем. Вспомнив, что это сделала когда-то ее мать.

Лиза в очередной раз бросила взгляд в зеркало, и вдруг приступ острой ненависти к самой себе заставил ее тихо застонать. Она сама себя закопала заживо. А отец ей помог. Они оба совершили преступление. Хоть исполнителем и был другой человек.

Школьница, а потом студентка, Лиза не знала, чем занимается ее отец. Она просто думала, что он получает большую зарплату в своем НИИ. Денег хватало на все: на красивые платья и дорогие игрушки. Позже – на шубки и колечки. У других девочек не было ничего подобного. Но Лиза над этим не задумывалась. Пока однажды к ней не подошел сокурсник со странной просьбой: попросил познакомить его отца с Лизиным. Отец уже не работал в НИИ, он редко бывал дома, но они по-прежнему ни в чем не нуждались. Лиза, не усмотрев в просьбе друга ничего странного, согласилась. Через месяц Сергей хоронил отца. Его убили. Лиза, придя на похороны вместе с другими, подошла, как положено, выразить соболезнования матери Сергея, которую хорошо знала. А та ее оттолкнула. Сколько ненависти было в ее заплаканных глазах! Оттащив от матери растерянную Лизу, Сергей попросил ее уйти. Больше они не виделись – Сергей в институт не вернулся. Из города они вскоре уехали. Отношение в группе к Лизе неуловимо изменилось. Ее стали сторониться. Она попыталась выяснить что-то у отца, но впервые получила в ответ категорическое: «Не лезь!»

Но, надо сказать, ей было безразлично отношение к ней тех, с кем она училась. Она была влюблена и не видела никого, кроме Бориса.

А чуть позже ей пришлось уйти из института. Потому что Борис ее выбросил из своей жизни. И она попала в больницу.

После неудавшегося покушения на собственную жизнь Лиза словно очерствела. Видя страх отца, дяди Вовы Кучеренко и даже бабушки, она стала нарочито показывать свое равнодушие. Но в душе ее все кипело. И отец разгадал ее. Однажды он, глядя ей в глаза, сказал, что уберет жену Бориса. «Хочешь этого?» – спросил он ее жестко. И она согласилась. И стала ждать, не спрашивая, как и когда он собирается это сделать. Ей было все равно. Она уже давно усвоила, что ее отец может все. И живет по принципу: нет человека, нет проблемы.

То, что пожар – дело его рук, она не сомневалась. Она только не хотела, чтоб пострадал Борис. Но его арестовали. Заявив отцу: «Мне без него не жить», она была твердо уверена – отец добьется, чтобы Бориса освободили. Она была рядом с ним с первых дней его освобождения. Не показывая своей безумной любви и не навязываясь, стала ему другом и опорой. Но сделала так, что Борис узнал, кто его спас от срока. Она все рассчитала верно. Борис на ней женился. Она «приняла» в свой дом его дочь, пообещав, что заменит ей мать. Она родила Алену – исключительно чтобы привязать его прочнее именно тогда, когда он стал слишком часто смотреть на сторону. И опять все рассчитала точно. Борис на время осел дома. Она родила бы и второго ребенка, но ее любви не хватало даже Алене, все душевные силы уходили на то, чтобы удержать мужа. С годами ее любовь превратилась в болезнь. Наплевав на свою гордость, Лиза прощала мужу все: любовниц, хамство, насмешки и… нелюбовь к ней самой. Со временем страх, что он уйдет, перешел в ужас. Отец первым заметил ее лихорадочное состояние и потащил к местной знаменитости доктору Левкину. Пообщавшись с ним, посидев на сеансе вместе с другими его пациентами, которые с горящими глазами восторженно внимали каждому его слову, она для себя решила, что здоровее их всех и самого доктора тем более. Маленькие глазки буравчиком и крючковатый нос доктора вызывали в ней стойкое отвращение, а банальные фразы, которые он произносил, отчаянно картавя, вызывали желание рассмеяться ему в лицо. С тех пор, когда ей становится особенно тошно, она бьет посуду, повторяя про себя, что это лучше, чем визит к доктору Левкину.

В этот раз разбитая посуда не помогла. И во всем виновата его, Махотина, дочь. Если бы не она, Лиза попыталась бы наладить отношения с мужем. Но теперь она его ненавидит. Так же сильно, как и любила. И прав дядя Вова, нужно спасать капитал, а не размениваться на какие-то чувства. Потому что наследница должна быть одна – она, дочь Крестовского, Елизавета.

Глава 31

– Ты его любишь или как? – Вишняков пребывал в хорошем расположении духа. А при виде отрешенно улыбающейся Анны у него появилось желание расхохотаться в голос: так потешно она выглядела.

Открыв утром глаза, он первым делом попытался запомнить последние мгновения ускользающего сна. Блаженно улыбаясь, он потянулся всем телом, ощущая себя… Да просто ощущая! Чувствуя, что тело есть, что оно живет и просит. Просит и ждет. Предвкушая, заранее смакуя и не торопясь. Ему показалось, что его руки, только что во сне жарко обнимавшие Елену, хранят утреннюю влагу ее кожи. «Так и будет! – подумал он. – Сегодня!» Он решил, что сегодня перевезет Елену с сыновьями к себе, благо дом у него огромный, со свежей двухэтажной пристройкой с отдельным входом. И ее возражений в данном случае просто не будет слушать. Ночевать один в своей спальне он более не намерен. Сны снами, а живая и теплая Елена ему нужнее. Мысленно посмотрев на календарь, он так же мысленно отметил сегодняшний день галочкой красного цвета. Эта привычка представлять себе календарь появилась у него еще в юности. С тех пор как он начал изучать историю. Как-то нужно было запоминать даты исторических событий, и он, обладая хорошей зрительной памятью, начал рисовать столетия в виде длинной спиральной полосы. Начиналась она в центре листа годом так восьмисотым. Первая дата – 862 год. Рюрик, глава варяжского племени русов, основал государство Новгород. Раскручиваясь вокруг этого числа, лента вела к нынешнему времени. Лента была цветной. Квадратики закрашивались в тот цвет, который, как ему представлялось, соответствовал характеру события, случившегося в тот день или год. Например, все войны – черные, революции – красные. Просто и наглядно. После 1920 года лента никуда не загибалась и вела к двадцать первому веку. Со дня своего рождения Вишняков отмечал события галочками. Текущий год был отдельной полосой с цветными пометками. Когда год закончится, он мысленно «вплетет» его в общую ленту. Когда-то школьник Петя Вишняков поделился придуманной им системой со своим учителем истории, нарисовав ему схему на листе ватмана. Тот оставил схему себе, так она ему понравилась.

Сегодняшний день был красным, вернее будет, Вишняков не сомневался. И у Анны день будет красным, и у Махотина, черт бы его побрал! То, что он влюбился в Анну, – полбеды. А то, что она влюбилась в этого лысеющего донжуана, как думал Вишняков про Махотина, уже беда. Но не вмешиваться же! Успокаивало то, что Махотин влюбился сразу и вполне искренне. Этого Вишняков не оспаривал. Но наличие жены, живой и здравствующей, отпугивало правильного Вишнякова. Пусть разведется, а потом подкатывает к Анне – так думал он. Но, глядя на нее, тихо улыбающуюся своим мыслям (точно о Махотине!), Вишняков успокаивался.

Он ждал ответа на свой вопрос, но Анна медлила.

– Петя, я не знаю.

Вишняков опешил. «Похоже, я рано собрался на свадьбу!» – подумал он с досадой.

– Поясни! – почти приказал он.

– Нет, ты меня неправильно понял! – Анна рассмеялась. – В определенном смысле, я могу ответить «да». Но… Как бы тебе это сказать? Это будет не так. Помнишь, я всегда считала, что люблю мужа? Да, любила. Тогда казалось, что не проживу без него и дня. Но его не стало, а я, стыдно сказать, не могу вспомнить его тело, лицо, руки. Ничего не могу вспомнить! Ни как дотрагивался до меня, ни как целовал. Не помню ощущений от этих прикосновений. Иногда кажется, что между нами ничего такого и не было. Но я сына родила! И зачатие было вполне порочным! Помнишь, в восьмом классе я впервые целовалась с Сашкой Клюевым у нас в подъезде, а ты нас застукал? До сих пор помню вкус его губ! Каждое движение: как обнял, как ткнулся носом сначала в шею, потом куда-то возле носа! Как подкашивались ноги, и он прислонил меня к батарее отопления, чтобы я не упала, потому что у самого не было сил держать меня.

– Так то первая любовь, девочка!

– А сейчас последняя? Потому что ноги дрожат и сердце подпрыгивает к горлу. Потому что помню кожей его дыхание. Потому что даже воспоминания, как он стоял рядом, вызывают помутнение рассудка. У тебя не так?

– Так. – Вишняков обреченно вздохнул.

– А ты вопросы задаешь, любовь ли это? Ты любишь Елену?

– Ну…

– Вот и я – «ну»… Это что-то… неземное. Как подарок свыше. Это то, что не закончится со смертью. Та единственная энергия, которую мы забираем с собой туда, где нет тел. А есть только ощущения. Это – частичка мировой любви. Любви ко всем. Но из таких частичек складывается та самая Любовь. Она движет жизнью Вселенной. Она, и ничего больше, ни наша возня с деньгами, ни наша плотская любовь, Создателю не нужны. Нужна только сила Любви. Чистая энергия Любви.

Анна замолчала. Вишняков ошарашенно смотрел на нее. Он никогда не задумывался над чувствами, какие испытывает. Вот взять хоть ненависть. К тому же Крестовскому. Она рождена эгоизмом. Крестовский заставил его стыдиться собственных проступков, даже не проступков, а недолгого желания совершить их. Крестовский стал причиной стыда, а Вишняков его за это ненавидит. Или ревность? Меня заставили страдать, мне плохо, поэтому тот, кто является причиной, – плохой. Опять эгоизм. А любовь? Желание дать, помочь, баловать, лелеять, доставлять удовольствие. Не себе. А предмету любви. Вот как. Ай да Анна!

– Откуда у тебя такие мысли? Твои?

– Помнишь, Борин познакомил меня с подругой его жены? Она гадает на картах…

– А, это? Только не говори, что ты веришь гадалкам! – Вишняков презрительно фыркнул.

– Верю, не верю – не вопрос. Но все, что она говорила, помогло мне тогда выжить. Ты же помнишь, какая я была… неживая. Это она тогда меня толкнула к тебе. «Поищи рядом того, кто в тебе нуждается», – сказала она мне на прощанье. И я поняла, что говорила она о тебе. Ты возился со мной, а сам нуждался в утешении. И поэтому приняла сразу твое решение резко уйти от прошлого. Теперь мы с тобой здесь, и наша жизнь начинается заново. И у тебя, и у меня. И еще. Тогда я не поняла, о какой такой любви она мне говорит. Какая может быть любовь, когда теряешь в один момент и мужа, и сына? А теперь понимаю. Это тот самый бальзам на сердце, как ни банально это звучит.

Вишняков ничего не ответил. Он, наверное, до конца не понимал, о чем это она? О какой бесплотной любви? Разве так бывает? Он отчаянно хотел Елену. Он хотел ее в постель, чтобы она стонала, разгоряченная его ласками. Он хотел ее в собственность, чтобы ни-ни, ни одна особь мужского пола даже близко и не мечтала!.. Какая такая высшая любовь? Какие там нужные по ту сторону жизни энергии? Только здесь и сейчас. И много, чтобы насытиться. Хоть на время. Лучше на время, чтобы потом опять стать голодным. И брать снова и снова. Вот такое он примитивное животное. Мысленно пожалев Махотина, который, он был уверен, тоже думает только о простом, плотском, Вишняков осторожно посмотрел на Анну. На ее лице опять блуждала отрешенная улыбка. «Посмотрим, как ты заговоришь, когда Махотин тебя… то есть с тобой…» – дальше он думать побоялся, потому что до сих пор не мог представить себе Анну рядом с ним.

* * *

Он определил для себя срок. Если Крестовский не вернется на этой неделе, значит, не судьба. Он отступится. Просто пошлет ему по почте бандерольку, и пусть тот делает с этим что хочет. И живет с этим как хочет. А он пойдет сдаваться в милицию. Убил он жену свою, так получилось. Сам себя наказал – кайся не кайся, грех смертный. Любимую когда-то женщину, мать ребенка своего жизни лишил. Самому – хоть в петлю! Только кто же дочке больной поможет?

Он вспомнил, как впервые после двадцатилетней разлуки увидел мать, и слезы комом встали в горле. Как она постарела! Она шла по их двору, опираясь на палку. Другой рукой тащила за собой клетчатую сумку на колесиках. Он помнил эту сумку, сам привез ей ее из Москвы, куда ездил с Крестовским. Тогда подобные сумки были редкостью. А сейчас, он заметил, все старики с такими ходят. Как много на улицах стариков!

Он еле поборол в себе искушение подойти к матери. Остановил страх, что не выдержит ее сердце, когда увидит она воскресшего сына. А как хотелось! Хотелось домой, в маленькую двушку с кухней два на три метра, где всегда так вкусно пахло. Или он приходил домой голодным? Хотелось маминых блинов, щей и плюшек. Хотелось завалиться на узкую скрипучую кушетку, выключить свет и лежать, подремывая и прислушиваясь к звуку телевизора в соседней комнате. А потом крепко заснуть, без сновидений, словно нырнув в плотную пелену. А проснувшись, тут же принюхаться: из кухни пахнет яичницей с гренками. Райская еда! Еще брат старший тогда жив был. Все под утро возвращался. Мать думала – девушка у него. Так и думала, пока не убили его в ночной перестрелке.

Он сглотнул слюну. Сегодня ему не удалось заработать даже на хлеб. Грузчики магазина, где он пасся в последние дни в надежде подзаработать, дали в буквальном смысле ему пинка под зад. И чем не угодил? Пить с ними не стал? Так он не пьет. Совсем. Нужно попытаться на рынке. Может быть, повезет! Но сначала он дождется десяти часов и наведается к офису Крестовского.

Он жил почти в цивильных условиях. С телевизором. В окне напротив охранники сутками не выключали голубой экран. Он знал время, погоду и научился по губам читать, что говорит диктор. Только неудобно было долго находиться в полусогнутом состоянии: смотреть приходилось в щель между железным листом и стеной. И эта же щель служила единственным источником света.

Он достал одну из тетрадей и открыл ее на заложенном сухой веткой месте.

«…Я стала готовиться. Нужно было все продумать. До мелочей. Нужны были деньги. Много. На подкуп чиновников, на квартиру в городе и на вещи. Бежать придется налегке, точнее не бежать, а исчезнуть. План простой, но требующий материальных затрат. Сашенька, чтобы остаться в живых, не должен жить со своей родной матерью. Он умрет, но родится заново. Под другим именем. Он станет моим сыном. Моим и Мирона. Единственного мужчины, которого я любила. Нужно было только достать ценности из тайника. И суметь продать. Я даже знала, к кому я приду с этими украшениями! Я прекрасно помнила, где жил ювелир, который делал их для мамы. Он был другом родителей и не откажет мне. То, что его уже может не быть в живых, я не учла…»

Так вот кто опустошил тайник! Если бы он сразу нашел в квартире тетрадки, то не потерял бы столько времени на бесполезные поиски!

Он выглянул в щель. Как назло, телевизор у охранников был выключен. Сколько времени? Проснулся в семь. Сейчас примерно около девяти, наверное.

– Подходи к десяти. Сейчас половина, – услышал он чей-то голос прямо рядом с окном.

Вот и ответ. Случайный прохожий, чужой разговор, а информация для него. Это хороший знак. Пора идти. Он сложил тетрадки в папку. Он ее возьмет с собой. А метрику спрячет в печку. Она – его последний козырь. Главное, чтобы Крестовский его узнал. А то, что узнает, он не сомневался. Он же возил его мать столько лет!