Текст книги "Любимые женщины клана Крестовских"

Автор книги: Марина Болдова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Глава 21

Семен Лукич Воронин не стал никому говорить, что у него созрел план. Незачем заранее воду мутить. Но у него в Кротовке свои связи. Жена его бывшая, Полина, оттуда родом. Давно они не виделись! Как свез ее обратно в отчий дом, так и не встречались больше. Говорили, в город она уехала, замуж там вышла. А с тестем у него отношения были замечательные. Старику-то сейчас под восемьдесят! Сколько он натерпелся от Полинкиной матери, один Бог ведает! Та покруче доченьки была скандалистка! Выйдет за ворота да и давай мужа своего поносить на всю улицу… Если б не золотой характер да не любовь – бросил бы он свою бабищу, факт! А так только посмеивался. Семен ему сколько раз говорил: бросай, переезжай ко мне, в Рождественку. А тот серчал – мол, не понимаешь ты, Семка, в любви ничегошеньки. Нравится, говорил, мне, как она ругается: румяная становится, будто молодеет на глазах. Вот и пойми – любовь это такая?

С тестем виделся он совсем недавно. Узнал, что тот жену похоронил, и приехал скоренько. Опять звал с собой. Не поехал, так и живет один в старой избе.

Лукич притормозил у магазина. Очень уж старик сладкий ликер уважает. Кокосовый. Только у них в магазине такой продают, Надюха – продавщица – сама его любит, вот и берет в городе. Сейчас он прикупит тестю в подарок. И водочки. Не без этого, так разговор мягче пойдет. Лукич попросил Надюху упаковать бутылки в бумагу, положить колбаски на закусь и хлеба свежего. С пакетом в руках он вышел на крыльцо. Вот и с Надюхой у него были отношения. Но поняла она, что шансов охомутать его нет никаких, и бросила его скоренько. Лукич не обиделся. Баба к семье тянется, что уж тут попишешь! Но Надюхе что-то не везет пока с мужьями. Не берет никто. Спать спят, а замуж не берут.

Дорога до Кротовки была в основном грунтовая. Провели, правда, трассу недавно, но по ней получается дольше. Вот и ездят друг к другу в гости по старой, проверенной. Кротовка поменьше их деревни будет. И не такая цивильная, как говорит Вишняков. Он-то, когда решил фермером стать, всю округу объездил. Дельный мужик, опять-таки, работу многим дал. И пример показал, как можно из захудалого хозяйства прибыльное дело организовать. Лукичу как участковому от этого только польза. Пьяни стало поменьше, летом подростки на полях Вишнякова подрабатывают: платит щедро, идут к нему с охотой. И не шляются без дела, пиво по посадкам не хлещут.

Дед словно поджидал его: сидел себе на крыльце, на верхней ступеньке и папироску посасывал. Увидел бывшего зятя, прищурился хитренько:

– И чего это ко мне таку важну птицу занесло?

– Здорово, батя. – Лукич приветственно помахал ярким пакетом. Достал из него пузатую бутылку и показал тестю.

– О! То, что доктор прописал! Микстура лечебная, бальзам! Благодарствую. – Иван Савельич принял ликер из рук Семена и прижал к своей впалой груди. «Похудел старик. Нет, скорее высох!» У Лукича отчего-то тревожно сжалось сердце.

Они сели за стол, стоящий под навесом рядом с домом. Дед быстро нарезал колбасу и булку и откупорил бутылку. «А навыки не растерял!» – обрадовался Лукич.

– Ну, по первой! – Иван Савельич отпил из стакана совсем чуть-чуть. Посмаковал и только после этого допил остальное. – Ты по делу али как? Токмо не ври!

Лукич и не собирался врать. Но, глядя, как замер старик в ожидании ответа, все же соврал:

– Не по делу, а по велению души, батя! Соскучился по разговорам с тобой. Кто же лучше тебя историю деревни знает? Ты ведь помнишь, как ты мне раньше про бывших хозяев рассказывал? А я все записал!

– А зачем? Кому это сейчас нужно-то? Все быльем поросло. Никого из Челышевых не осталось. Мирон с Анфисой давно уж в земле. И Надежда, сестрица его, померла. И Любавушка сгорела. И дочка ее, кроха совсем.

– Жива девочка, батя!

– Да ну! Это как же?

– Кто-то вытащил ее из огня и спрятал. А потом к родному отцу под дверь в корзинке подкинул.

– Это Борьке, что ль?

– Да, Борису Махотину. Он у нас сейчас дом в деревне купил, отдыхать приехал. Ты мне скажи, помнишь ли про пожар тот, когда Любава сгорела?

Иван Савельич помрачнел:

– Как не помнить! Темное дело, однако до сих пор толком ничего никто не знает. Говорил тебе Борька, что его попервоначалу в грехе подозревали, даже в кутузку сажали? Только не виноват он, зря его Надежда поносила!

– А кто виноват?

– Ишь ты, спросил! Я тебе прокурор, обвинять? Слухи ходили разные. На пожаре-то наши сектанты стояли и радовались. Любава от их парня к Борьке ушла! Тот умом и тронулся, сынка их общего задушил. Ну, да ты знаешь! В деревне поговаривали, их рук дело – пожар. Только побаивались вслух обвинять.

– А сейчас эта секта существует?

– Да где там! Разогнали давно. Как старший их дед Иванов помер, так и распалось все. Молельня стоит в развалинах, травой заросла. Кто в город утек, кто по другим деревням. Боялись-то деда! Страшный человек был. И правила у них в секте суровые были. Детей за ослушание знаешь как пороли! Плач по всей деревне слышно было. И упаси бог вступиться. Обязательно потом у этого человека беда будет. Вот и терпели все, не роптали. Они и землю обрабатывали общиной, и это во времена советские, когда все в колхоз! Вишь, сила какая была! Им убить – нечего делать. Я так думаю. А Борька что, правду искать приехал?

– Ну, вроде того.

– Да опоздал он годков на двадцать. Что ж раньше-то?

Семен рассказал старику о делах, которые творятся у них в последнее время. Иван Савельич слушал, открыв рот.

– А что за дом купил Борька?

– А на обрыве, над Юзой.

– Да это не тот ли дом, в котором Мирон с Анфисой Челышевы жили? И Вера с ними, Анфисина сестра старшая. Вот до тех пор и жили, пока их сынок не утонул. С этого самого обрыва в реку упал, и отнесло течением. Не нашли тело-то его. Мне Надежда сказывала. Любава у них много позже родилась, уже тут, в Кротовке. А дом у них наш Василий Тихонов купил. Когда от отца отделиться решил. Не очень они ладили. И женился он на вашей, приезжали они вместе – красивая девка, молодая!

– Это Елена. У нее Борис дом и купил. Получается, вроде как Любавиных родителей дом!

– Получается! Эх, история… – Иван Савельич налил еще ликера.

Семен Лукич достал из кармана сложенный вчетверо листок. Расправил его перед стариком.

– Посмотри, батя. Я тут нарисовал, кто есть кто, – ткнул он пальцем в рисунок.

Старик достал из кармана рубашки очки и пристроил их на кончик носа.

– Вот смотри. Это – Челышевы-старшие. У них двое детей – Мирон и Надежда. Так? Это – Крестовские, наши, рождественские. У них две дочери – Анфиса и Вера, постарше. Дед мой рассказывал, что у них до Веры еще были два сына, но умерли маленькими. Теперь Мирон женился на Анфисе. Их сын утонул. Позже родилась Любава, которую воспитала сестра Мирона Надежда у вас в Кротовке. Тогда скажи, а где сестра Анфисы? Вера?

– Не знаю. Приехали они в Кротовку без нее, точно. Должно быть, осталась в Рождественке? Хотя дом-то их продали Ваське Тихонову. Тогда где ж она? И Надежда об ней никогда не упоминала.

– Вот-вот. Вера исчезла. Факт, что фигура на кладбище, которая нашего Мишку по голове приложила, имеет какое-то отношение либо к Челышевым, либо, и скорее всего, к Крестовским. Это не может быть пропавшая Вера, той, видно, уж и в живых-то нет. А если это ее ребенок? Сын, которому она рассказала о ценностях, на кладбище спрятанных?

– Да какие такие ценности? Жили Мирон с Анфисой как все, работали. И Надежда учительствовала. Вот, леший, вспомнил! – Иван Савельич хлопнул себя ладонью по лбу. – Тогда, на пожаре, Надежда совсем ополоумела. Все пыталась в одиночку с огнем справиться. Мы-то понимали, что бесполезно: вспыхнуло все сразу и сильно, и сараи, и дом, и коровник. А она все металась посреди огня, кричала… А потом прокляла всех.

– Что сделала?

– У нее крест был большой. Весь в каменьях, может, и золотой даже. Вот им она и прокляла этих сектантов. А може, и еще кого. Того, кого виновником считала. Сектанты-то тут же разошлись, испугались. И, правда, жутко даже мне стало. Когда пожарный расчет прибыл, одни головешки по двору лежали. Потом ее, Любаву, вытащили. Жуть! – Старик сокрушенно покачал головой.

– И дорогой крест, как думаешь?

– Если золотой, то конечно. Я ж его прежде не видал! Не показывала его никогда Надежда, ни до, ни после пожара.

– Значит, ребенка не она спасла! – задумчиво произнес Семен Лукич.

– Нет, точно нет. Мы б знали. Может, душегубец сам пожалел дите?

– Скажешь тоже!

– А что? Любаву пожгли, а дочку пожалели. А потом Борису подкинули, он-то отец родной, не откажется. Ты видел девку-то? Красивая?

– Не видел. Борис с младшей приехал. Лет шестнадцать ей. Шустрая, но так, ничего особенного.

– Да так и Борька того, ничего особенного! Это Любава была – загляденье. А уж добрая, ласковая! И у кого рука поднялась? Сема, а ты ж по молодости все могилы обшарил, нет?

– Да, было дело. Ничего не нашел. А Мишка Тихонов, сын того Василия, о котором ты только что рассказывал, догадался, как тайник открывается.

– И что там?

– Не успел он разглядеть. По башке получил. Говорит, вроде блеснуло что-то. Я думаю, может, просто искры из глаз посыпались?

– Так у Васьки сын!

– И не один. Еще Санек, одиннадцатый год пошел. А Елена уж несколько лет как вдовствует.

– Это знаю я, что Василий умер. Они с отцом-то его в один год ушли! Один вот я никак на тот свет не отправлюсь… – Старик призадумался.

– Батя, ко мне не хочешь ли перебраться? Не стеснишь!

– Нет уж. Полька вон в город зовет, квартиру купили. В кредит. Говорит, продавай дом, участок, за квартиру расплатимся. А я – нет. Какой из меня городской? Задохнусь там, в асфальте! Ты наезжай ко мне иногда, а то вокруг одни бабки старые, поговорить не с кем!

– Спасибо, батя.

– И Борьку вези. Посмотрю, что из него стало. Женился, говоришь? А как убивался по Любаве, смотреть больно было! И женился?! Да… – Иван Савельич пошел по дорожке к калитке.

«Да, в старости человек к земле тянется», – подумал Семен Лукич, глядя на согбенную спину старика.

– Ты доживи до моих лет, Семка, а там поглядим, какого ты росту будешь! – повернулся к нему бывший тесть, хитро прищурившись. – А будешь и дальше по девкам таскаться, еще раньше в землю сляжешь! Праведно надобно жить, тогда и умирать будешь в тиши и спокойствии. А ты, гляжу, как был шалопутом, так и остался!

– Ты, батя, мысли, что ль, читаешь?

– А что их у тебя читать? У тебя все на лбу писано да в штанах видно, – усмехнулся старик в бороду. – Бывай здоров, зятек. Борьке поклон свези от меня.

Обратно Семен Лукич ехал осторожно, старательно сбавляя скорость в опасных местах. Выпитая водка давно выветрилась, но мешали мысли, роем крутившиеся в голове. Вроде все стало на свои места. Фигура – из клана Крестовских, почти что факт! Но где ее теперь искать? Стоп! Крестовский – тесть Махотина! Его матерью могла быть Вера, сестра Анфисы. Она никуда не исчезала, просто уехала в город. И родила сына. Евгения. Нужно спросить у Махотина, мать Крестовского звали Верой? Он должен знать. Но тогда фигура – это Крестовский. Что-то не вяжется! На кой ему сокровища, у него своих денег до черта? Или жадный такой? В любом случае проверить нужно.

Лукич прибавил газу. Вскоре вдалеке показалось кладбище родной Рождественки.

Глава 22

Владимир Осипович Кучеренко был зол. Не просто зол, а взбешен. Тупые люди его бесили всегда, но никогда он так не мог подумать про своего друга. Туп, слеп и глух! Крестовский его не слышит или не хочет? Или делает вид, что не понимает? Последние десять лет им и рот открывать необязательно было, чтобы понять друг друга. А если и открывали, то говорили одно и то же. Слово в слово. А тут! Что же эта стерва с ним сделала?

Кучеренко знал, что может очаровать любую. А особенно красавицу, потому как у них, у красавиц, извилин хватает только на то, чтобы суметь использовать богом данную красоту. Ларка, к его недоумению, выросла красивой и умной. Немыслимое сочетание! Он это принял, он с этим согласился и поддерживал с ней спокойно-равнодушный нейтралитет. И она не лезла в его жизнь. А теперь вот влезла! Потому как Крестовский и есть его, кучеренковская, жизнь.

Они дружили с первого класса. Женька, сын интеллигентной Веры Александровны Крестовской, и он, сын посудомойки ресторана «Снежинка» по прозвищу Валька-Свищ и какого-то случайно задержавшегося в ее постели мужика. Будучи в легком подпитии, Валька несла чушь про отца – летчика, погибшего если не героически, то в трудовых буднях. Набрав норму до положения нестояния, материлась на судьбу, подкинувшую ей сопливую обузу в виде его, Вовки. От соседей Вовка знал, что теоретически отцом мог бы назваться любой. Он не раз ловил на себе задумчивый взгляд мужа дворничихи Тамары, первой врагини его матери. Да и Вовке от нее не раз перепадало метлой по хребту. В какой красоте могут жить люди, он впервые увидал у Крестовских. Зашел в квартиру к ним – и обомлел. Поджав пальцы, чтоб не было видно дырок на старых носках, он осторожно ступил на ковровую дорожку в коридоре, а дальше пройти не посмел. Вера Александровна, жалостливо посмотрев на его багровое от стыда лицо, молча ушла куда-то, судя по запахам, в сторону кухни. Женька, не обращая внимания на смущение школьного товарища, тянул его к себе в комнату: ему не терпелось показать Вовке вырезки из газет о футболе и новый кожаный мяч. Собственно, с любви к футболу и началась их необычная дружба. Донашивать вещи за Женькой стало нормой: ростом Вовка был почти карликового, видно, от недоедания и полного отсутствия витаминов в скудном его рационе. Вера Александровна не гнала оборванца из дома, но и особенно с ним не сближалась. Однако покормить старалась всегда.

Позже Владимир Осипович, сидя в ресторанах, при деньгах и малиновом пиджаке, вспоминал ее супы и пирожки с крученым мясом с ностальгией, при этом сглатывая подступившую слюну.

А тогда Женька только посмеивался над ним. Он всегда ел много и быстро, вкуса еды не чувствовал и отличить мамин суп от столовских щей не мог. В то время как Вовка смаковал первый пирожок, Женька забрасывал в желудок десяток, заливал чаем и торопил друга, которому всегда было жалко выходить из-за красиво накрытого стола даже для игры в футбол.

В четырнадцать лет Вовка лишился единственной родительницы. До детского дома он не доехал, спрыгнув с электрички за секунды до ее отправления и еще долго строя рожи противной тетке, приехавшей за ним. Женька прятал его на чердаке их дома. Потом, когда стало холодать, Вовка перебрался в подвал, где проходили трубы теплосети. Матери Женька ничего не сказал, но она и сама догадалась, что внезапно выросший вдвое аппетит сына неспроста.

Опекунство над Вовкой она оформила быстро, купила еще одну кровать в комнату Женьки. Вовке было стыдно есть хлеб даром, и он пристроился в гастроном к грузчикам «на подхват». Он долго не знал, как отдать первые заработанные рубли Вере Александровне. В конце концов купил ей у старух, торгующих возле рынка, теплые носки с рисунком: он видел, что у Женькиной матери часто мерзли ноги. Поначалу она не хотела их брать, пытливо глядя Вовке в глаза. Он сразу догадался – она подумала, что он эти носки украл. Пришлось рассказать о заработках. Вовка в детстве никогда не брал чужого, как бы голодно ни было. Позже, когда они с Крестовским воровали по-крупному, часто из-под носа конкурентов, когда бились за ворованное, не щадя никого, Вера Александровна пребывала в блаженной уверенности, что мальчики сделали себе карьеру и им «положили» вот такую зарплату.

«Вера Александровна в гробу бы перевернулась, узнай она, что вытворяет ее сын на старости лет! Увлекся малолеткой! Мезальянс, сказала бы она, поджав губы. Но сейчас главное – не допустить оформления отношений. С него станется. А этой стерве только того и нужно. Она его быстренько на тот свет определит, заездит в постели вусмерть, а он ей активы и отпишет. Тогда все пропало! Сколько голов полетит, не счесть!» Мозги у Кучеренко работали только в одном направлении: стереть девку с лица земли. «Так, на машине она рулит сама. Аварию не подстроишь, Женек сразу догадается, чьих рук дело. Стоп! Лизка! Вот кто мне поможет. С ней и будем решать, что делать дальше!» Кучеренко повеселел. Лизка, конечно, обозлится, когда узнает, что папашка умом тронулся. Прости, друг, но как это еще назвать? А он ей еще объяснит, чем это чревато для налаженного бизнеса. Лизка не дура, ей проблем не надо. Тем более с Махотиным, отцом Лариски, она теперь в контрах. Это тоже хорошо. А Лизка на отца нажмет. А когда это было, чтобы Крестовский хоть в чем-то отказал единственной дочери? Никогда! Вот и решение! А не послушает дочь, можно будет и информацию в ход пустить. Не хотелось бы, конечно, рискованно. Но он же не сам ее до Ларки донесет. Лизка скажет, да еще с удовольствием, можно не сомневаться! А что Женька дочери за это сделает? Да ничего! А девка от него отвернется. Сама! И нет девки, нет проблемы».

Кучеренко выглянул в окно. «Помяни ведьму… и тут как тут!» – сплюнул он в сердцах, глядя, как Лариса входит в здание.

* * *

Как же мне не везет в последнее время! Отчего так? Словно из-под носа удача уходит. Все я правильно рассчитал: не захочет он репутацию свою портить. И потому заплатит. Сколько просить надо? Господи, может, я много прошу? Так ведь не все мне! Алкать не хорошо, а желать-то можно! И не у нищего отбираю… А для этого урода такая сумма – копейки. А я все бумаги отдам, правда. Мне они потом без надобности будут. Зачем мне чужое?

Отец Михаил прав был, когда сказал, что не готов я к послушанию. Мысли о мести из головы моей никогда не уходили. И сейчас столько я бед натворил! Господи, прости мою душу грешную!

Куда же он подевался? Почему уже три дня на работе не показывается? И не спросишь ведь! Сколько мне еще здесь его караулить? А если он уехал куда? Да еще и надолго? Господи, помоги! Деньги кончаются. А жить на что? Не к матери же идти? Нельзя это, нельзя! Буду терпеть. Значит, надо так. Значит, новые грехи отмаливать нужно! Отец Михаил меня от смерти спас, значит, была на то Божья воля. Значит, не все дела я на земле закончил. И должен поставить точку. И я ее поставлю.

Глава 23

Махотин в растерянности стоял над могилой. Да, такого он в своей жизни не видел: крест действительно повернулся, открыв довольно просторную нишу в надгробии. И там явно раньше что-то лежало.

– Так вот что блестело! – Вишняков протянул Махотину на ладони кучку песка с мелкими осколками стекла.

– И это все сокровища? – Махотин опять заглянул в нишу.

– Похоже, что так. Однако не факт, что здесь ничего другого не было.

– И как это Лукич ничего не нашел? Нет, ты представляешь себе молодого участкового, роющегося в могильных холмах? – Махотин усмехнулся.

– А что тут смешного? Я б тоже рыл, если бы чего такое знал! Ты бы не рыл?

– Рыл! Но я же не участковый!

– Да если бы Мишка к кресту не прислонился и случайно на рычажок не надавил, копай не копай, ничего не найдешь. Ладно, пошли. Лукич из Кротовки приедет, может, новости какие привезет. Ты вот, Борис, думал, когда сюда ехал, что в такую историю попадешь?

– Я в нее двадцать с лишним лет тому назад попал, Вишняков. И никому такого не пожелаю!

– Прости, не хотел. Давай о другом. Как на духу. Анну любишь?

Махотин споткнулся. Остановился и посмотрел на Вишнякова.

– Люблю.

– Учти, обидеть ее не дам. Ты женат и разводиться не собираешься? Сюда с женой приехал, с дочкой, так?

– И что?

– А то, что Анна и так в жизни хлебнула. По самую по макушку! Что ты о ней знаешь?

– Она мне сама о себе расскажет все, что захочет.

– Да не захочет она! Жаловаться не захочет, а хорошего в ее жизни и было только, что несколько лет с матерью родной прожила. Та ее любила безумно, отец, по ходу, слинял, только узнав о беременности. Да Катя, мать Анны, особенно и не расстраивалась! Только когда поняла, что больна, искать его начала. Мы отговаривали ее, что толку от такого мужика, дрянь человечишко! Не знаю, разыскала она его или нет, но в один момент о нем говорить перестала. Умерла у моей Светки на руках. Мы ее из больницы забрали, последние месяцы Светка ей сама уколы делала. Анну мы удочерили. А через несколько лет Катин диагноз поставили Светке. Вот говорят, рак не заразен! И Светка лечиться отказалась. Все равно, говорила, умру. И не переубедить!

– А Анну ей не жаль было? Она же во второй раз осиротела!

– Анна уж замуж вышла, за козла одного. Светка пить начала, вроде по маленькой, ликерчик, винишко слабенькое. Мы и не возражали особенно: понятно, целый день одна, скучно. Да и как запретишь? Вот оно, добро во зло! Анна у нас хозяйство вела. Прибегала в день по три раза, готовила, убирала. Дома муж-придурок, прости, господи, со своими тараканами в голове, заездил порядком. А тут Светлана, да я со службы прихожу никакой! Досталось ей!

– Так Анна все же замужем? – Махотин отчего-то испугался.

– Нет. Погиб муж и сынишку сгубил. Разбились на машине. Вот тогда я за нее испугался по-настоящему! – Вишняков помрачнел.

– А жена твоя?

– А она умерла раньше. Сама ушла, решила так, нас не спросив, и таблеток наглоталась. Вот тогда мы с Анной и осиротели. Она да я остались. В деревню махнули. Нелегко решиться было – все бросили: работу, быт налаженный. А как еще от воспоминаний горьких уйти? Делом только. Дело – оно лечит. Анна только-только оттаивать начала, а тут ты! Со своей любовью!

Махотин шел на ватных ногах. Он уже не слышал, что ему говорил Вишняков, он просто плакал. Внутри, без слез, текущих по щекам. Холодными пальцами тер переносицу, чтобы не щипало, не вырвалось наружу. Глаза давно не видели четко, так – размытые контуры. Ничего не хотелось так остро, как увидеть ее, Анну. И чтобы Вишнякова при этом не было. Чтоб его совсем не было! Махотин ревновал к нему. Потому что тот знал Анну, а он, Махотин, нет. Он жил с Анной в одном доме, чужой мужик, какой, на хрен, он ей отец! Махотина злило, с какой тревогой Вишняков говорил о ней. Он права такого не имеет! Тревожиться за нее станет отныне он, Махотин. И точка.

– Эй, Ромео, ау! Махотин, очнись! – Вишняков показывал рукой куда-то вдаль, за кладбище. Там двигалось облако пыли.

– Едет кто-то?

– Лукич, кто же еще.

– Рано. До Кротовки не меньше часа! Да и не похоже на мотоцикл, едет быстро.

– Это машина.

«Облако» остановилось возле них.

– Здорово, Бориска! – Леонид Борин открыл водительскую дверцу. – На рыбалку звал? О! Палыч! И ты здесь? Вы что, знакомы?

– Ну и тесный же у нас город! – Вишняков пожал руку Борину.

– Ты с новостями? – Махотин уже ничему не удивлялся.

– Ага. И еще кое с чем, – Борин кивнул на багажник.

– Есть предложение, – в Вишнякове проснулся командующий, – едем ко мне. А что, Лень, ты тоже в курсе дел, которые тут творятся?

– В курсе, в курсе. Поехали!

– Давай заедем к нам, Лизу предупредить надо. – Махотин выговорил это как-то с сомнением. – Черт, забыл – в город ее отвезти обещал. Ладно, такси вызовет. Лень, в контору-то мне ехать не нужно?

– Нет, необязательно.

– Ну, тогда быстро ко мне, я кое-что прихвачу, с женой потом разберусь. – Он кинул опасливый взгляд на Вишнякова.

– Разберись, разберись! Потом, – Вишняков исподлобья зыркнул на Махотина.

– Эй, я что-то пропустил? Бориска, кайся! А ты, Вишняков, чего на него волком смотришь? Столкнуться никак успели? Это на какой же почве?

– На амурной, Леня, он у меня Анну уводит. – Вишняков уже улыбался.

– Но ведь Анна не жена тебе? Борь, ты что, с Анной? Ну ты и… – Борин покачал головой. Какой из себя ходок налево Махотин, он знал не понаслышке.

– А что, Борис у нас бабником слывет?

– Еще каким!

– Кончайте балаган! – Махотин разозлился.

И куда все лезут? Это его дело, бабник он или нет. Разберется без посторонних.

Всю дорогу они подкалывали друг друга, припоминая и убежденного холостяка Борина, которого окрутила маленькая врачиха, и Вишнякова, которому всегда было «не до бабс!», и Махотина, который уже дважды наступил на одни грабли.

Махотин вошел в дом, оставив друзей на улице. Через минуту он показался на крыльце. В руках его белел листок.

– Что там, Борис?

– Она меня бросила. Лизка. Сама. Насовсем! – И он облегченно улыбнулся.

– Тебе повезло, Махотин! Не хотел бы я идти против дочки Крестовского. А так, может, и поживешь еще! – Вишняков похлопал его по плечу. Врагом Крестовского он стал сам. Просто это было давно. Но забывать, из-за чего, не собирался.

* * *

– Миха, ну расскажи! Ты че какой вредный?! – ныл и подлизывался Санек к брату.

– Нечего рассказывать, отстань.

– Че там было, в могиле-то? Блестело что, брильянт? Или золото? – не сдавался Санек.

– Я не успел рассмотреть.

– А фигура тебя – хрясть по затылку, да? Вот взял бы меня с собой… – Санек никак не мог простить брату обиду.

– Сань, попить принеси. – Миха решил отделаться от расспросов брата хоть таким способом. Голова еще болела, но ему было спокойно. Что говорить, перетрусил он изрядно. И не потому, что боялся, что этот помешанный его убьет. Захотел, убил бы сразу. Просто этот мужик с каждым днем становился все безумнее – так определил для себя Миха. А с сумасшедшего какой спрос? Он пытался с ним заговорить, но тот не обращал на Миху внимания. Вернее, внимание было: когда тот давал ему еду или поил из старой эмалированной кружки тухловатой водой. И все. Сам с собой разговаривал, но, сколько Миха ни прислушивался, различал только отдельные слова. Однажды он принес какие-то тетрадки. Раскрыл, читал, шевеля губами, головой покачивал, будто осуждая кого-то. А потом убрал в папку и надолго задумался. Звал, звал его Миха, которому пить хотелось, но тот словно не слышал. А может, и вправду не слышал! Потом Миха сном забылся, проснулся – нет мужика. Сбежал Миха б уже давно, да сил не было. Здорово этот безумный его приложил!

Много что показалось Михе странным. Во-первых, мужик молился. Каждое утро и каждый вечер. Бормотал монотонно, вскрикивая иногда довольно громко «Господи, прости!» и при этом истово крестясь. У отца Михаила какого-то прощения все просил часто. Даже слезы в голосе слышались. Миха еще и потому испугался: черт-те что можно ожидать от фанатика религиозного. А то, что мужик верующий, Миха не сомневался. Хотя хороша вера – по башке ему дал! Как-то не по-божески это! Миха очень хотел бы тетрадочки его полистать, только прятал их мужик где-то наверху, когда уходил. Ни разу не забыл. А Мишка, как в себя пришел, решил виду не подавать, что ему лучше уже. Но мужик и сам заметил. Осторожничать начал, молчал больше. Так Миха ничего и не узнал.

– Сань, Лукич не приходил боле, пока я спал?

– Не-а. Он же в Кротовку уехал. У старика тамошнего про барина, который жил в старину, поспрошать. И зачем бы это?

– Сань, маму позови. Она где?

– С Аленой на кухне пирожки лепит. Счас, погоди. – Санька вышел из комнаты. – Мам, Миха зовет.

– Иду. – Елена вытерла руки о передник.

Слава богу, с сыном ничего серьезного. Рана на затылке не загноилась, сотрясения нет. Заживет быстро, Миха никогда подолгу не болел. Организм такой, в отца. Вот правду говорят, нет худа без добра: младшего стало не узнать. Санек будто повзрослел на пару лет, слушается, делает, что скажешь. И не одна она теперь. Не соврала цыганка – пришла к ней любовь. Елена на секунду зажмурилась. Перед закрытыми глазами встал Петр: смеется ласково, руки тянет.

– Мам, у нас в Кротовке родня есть?

– Да, отец ваш оттуда.

– А ты там была?

– Была, до свадьбы еще. А что?

– Зачем Лукич туда поехал? Мне Санек сказал.

– А! Узнать про пожар, наверное, давний… Аленин отец попросил. Алена, иди сюда!

– Да, тетя Лена?

– Ты о том, как погибла мама твоей сестры, что-нибудь слышала?

– Ларки? Нет, толком ничего. Только, что пожар был в их с отцом доме. А что?

– Да Лукич в Кротовку поехал. А там твой отец жил с матерью Ларисы.

– А вы знаете, что случилось?

– Сгорела она, заживо. А дочку кто-то успел спасти.

– Ларку? Ее в корзинке папе подкинули, я знаю. Но кто дом поджег, мне не говорили.

– Этого никто не знает.

– Как, до сих пор?!

– Не нашли тогда виновного, а потом отец твой в город уехал.

– Что-то я не пойму, а сейчас-то зачем искать? Ларке двадцать два года уже!

– Отец так решил.

– Мам, как ты думаешь, что могло быть в тайнике? – опять встрял в разговор Миха.

– В могиле Крестовских? Да что угодно. Они богатые были. Могли и спрятать ценности, когда погромы начались. Какие-то слухи давно по деревне ходили. Лукич наш все историю местную изучал. Так что если тот мужик что-то искал, то наверняка знал – что именно.

– Могила Крестовских? – Алена удивленно посмотрела на Миху, потом на Елену.

– Меня около могилы старого барина стукнули. Крестовского.

– Какого барина?

– Нашего. Чья Рождественка была. Ты что, Ален? – Миха обеспокоенно взглянул на побледневшую девушку.

– Фамилия моего деда Крестовский, – тихо проговорила она.

– Твой дедушка в городе живет?

– Да. И, по-моему, всю жизнь там прожил. Со своей мамой. Я, правда, не знала бабушку Веру…

– Веру, Веру… – Елена задумалась. – Вера Крестовская… Да ведь так звали старшую дочь барина! Да, верно. Вера и Анфиса всегда жили вместе. Когда Анфиса вышла замуж за Мирона Челышева, Вера осталась с ними и помогала воспитывать племянника Сашеньку. Тогда своих детей у нее не было.

– И где он сейчас, Сашенька?

– Он утонул маленьким, два годика было, мне бабушка рассказывала. Тогда Мирон с женой Анфисой уехали в Кротовку, а Вера пропала. А она, оказывается, в город уехала. И там уж твоего деда родила. Так получается. Кстати, жили Мирон с Анфисой в вашем доме!

– Который папа у вас купил?

– Да. Его мой муж у них купил, а вы у меня.

– Если мой дед – сын Веры Крестовской, то я, его внучка, получается, в родовом поместье сейчас живу?

– Ну, настоящее-то поместье ваше давно мхом поросло, барыня, – съехидничал Миха.

– А где оно было?

– Я покажу тебе, хошь, сейчас пойдем! – Санька соскочил со стула.

– Нет, я отца дождусь. Это надо же, я барская наследница! – И Алена дурашливо сделала книксен. Но вдруг задумалась. Что же получается: мама ничего не знает и дед Женя тоже? Им бабушка Вера ничего не рассказала, выходит. Почему? Что тут скрывать? Или есть что? Вот так съездили в отпуск в деревню! Стаська с Жоркой умрут от зависти, когда она им расскажет!

– Пойдемте, барыня, пирожки лепить, а то кормить мужиков будет нечем. – Елена с усмешкой посмотрела на девушку. Аленка ей нравилась. «Как бы Михе такую невесту!» – подумала она неожиданно. Вот уж и сын жених, внуки год-другой и пойдут, а какая из нее бабушка! Самой скоро под венец!

* * *

Он нашел себе убежище в полуразрушенном доме в старой части города. Улица вовсю застраивалась многоэтажками, которые нелепо торчали рядом с уцелевшими домиками конца позапрошлого века. Жители этих домишек уже готовились к переезду, понимая, что шансов остаться на старом месте у них нет. Чтобы залезть в дом, ему пришлось отогнуть руками один из ржавых железных листов, которыми были заколочены окна. Он сильно порезался, никак не мог остановить кровь и больше всего боялся, что рана будет болеть долго. А к возвращению Крестовского он должен быть абсолютно здоров.