Текст книги "Жизель до и после смерти"

Автор книги: Марина Маслова

3. Война

Неизвестность мучила Лидию всю неделю после отъезда Гурского. Она поминутно звонила Екатерине Федоровне, справляясь, нет ли вестей от Андрея. Наконец он приехал, но радость Лидии была недолгой. Через день он явился в Инженерный замок, где располагалась Николаевская инженерная академия, и сразу получил назначение в корпус военных инженеров. Пока Андрей ходил на службу в Инженерный замок, они встречались почти каждый день. Андрей не снял квартиру для себя, подозревая, что скоро она будет не нужна ему, а жил на Караванной улице у студенческого друга, который был уже на фронте. Город был в страхе из-за возможного десанта со стороны Балтийского моря, хотя Андрей говорил, что это маловероятно. Свидания были печальны и отчаянны. Лидия чувствовала, что по жизни прошла трещина, и затаила дыхание, чтобы не дать ей расшириться и уничтожить связь с Андреем, разведя их далеко друг от друга. Андрей стал выезжать с инспекторскими поездками в сторону фронта, оценивая состояние дорог и мостов, по которым устремились уже потоки солдат, продовольствия, снарядов и оружия, а обратно – раненых. Вскоре стало ясно, что Петербургу опасность не угрожает, но веселья и облегчения это не принесло. В середине августа к Лидии пришел однополчанин Гурского, офицер Лейб-Гвардии Уланского полка Павел Максимов, которого она часто встречала на катке, бывая там с Гурским. Был он бледен, с рукой на перевязи. Максимов сразу же успокоил Лидию, что с ним все в порядке, ранение пустячное, и долго мялся и говорил о незначительном, пока не решился сказать, что Сергей Ильич Гурский убит в бою под Каушеном шестого августа, одним из первых.

– Накануне отправки на фронт мы все приехали в Стрельну к Матильде Феликсовне Кшесинской попрощаться, и она благословила нас образком чудотворной Ченстоховской Божьей Матери, только Сергея не было, Матильда Феликсовна очень огорчилась. Что с вами, Лидия Викторовна! – он подхватил здоровой рукой пошатнувшуюся Лидию и с трудом довел ее до стула, – Его тело сейчас доставили в Петербург и повезут дальше, кажется в Выборг, для погребения.

– Я хочу проститься. Куда ехать?

– На Варшавский вокзал, но вы сможете, Лидия Викторовна? Вы очень бледны.

– Нет-нет, я доеду.

– Разрешите хотя бы вас проводить.

Они приехали на Варшавский вокзал и долго искали на запасных путях товарный вагон, в котором привезли несколько гробов с погибшими в первом бою офицерами. У вокзала они видели садившуюся в свой автомобиль Кшесинскую с заплаканным лицом. Максимов помог Лидии войти в вагон и стал в стороне. Она на слабеющих ногах подошла к гробу и опустилась на колени.

– Господи, прости меня! Сережа! – вдруг вспомнилось ей его: «будешь ли ты счастлива после этого?» и слова застряли в горле. Она схватилась за голову и упала на бок в обмороке. Испуганный Максимов позвал на помощь. Солдат, сопровождающий вагон, помог ему поднять Лидию и посадить на ступени приставной лестницы. Солдат принес воды, она отпила несколько глотков, пока не поперхнулась, и долго кашляла, содрогаясь всем телом, но слезы не приходили. Отдышавшись, Лидия молча побрела к вокзалу, тяжело, как старуха, опираясь на руку Максимова. Дома она легла в постель и не отзывалась на приглашение матери пить чай. Так и застал ее Андрей, когда вечером приехал прямо из Военно-инженерной академии. Сдавленным голосом Лидия рассказала ему все: и о прощании с Гурским месяц назад, и о сегодняшнем прощании навсегда. Больше всего ее поразило то, что из-за нее Сергей Ильич не получил благословение чудотворной иконой.

– Это я убила его! – повторяла она в отчаянии и не желала слушать утешения. О последних словах Гурского она промолчала из какого-то священного ужаса. Наутро Лидия пошла в Казанский собор и, кладя земные поклоны, молила наказать только ее. Больше всего она боялась за Андрея, зная, что он скоро должен будет уехать на фронт.

Последние дни перед расставанием они старались по возможности быть вместе, но даже близость, которая раньше была головокружительна и полна счастья, была теперь для них мучительно горька, потому что была последней . Когда кончится это безумие и они увидят друг друга? Как несчастный, умерший у воды от жажды, не могли они насытится друг другом на все время предстоящей разлуки. В исступлении лаская его тело, запоминая его все, прижимая к себе, Лидия забыла о прежней застенчивости и сдержанности и доводила Андрея до невыносимого восторга.

– Господи, Лидочка, я после этого не смогу жить, как обыкновенный человек. Я, как алкоголик, постоянно жаждущий водки, буду мечтать о тебе ежеминутно.

– Я этого и добиваюсь. Ты будешь постоянно думать о том, что должен жить, чтобы вернуться ко мне.

На вокзале, стоя у вагона, Лидия вспоминала, как она провожала Андрея в Берлин в начале лета, как они мечтали о следующей встрече, говорили о свадьбе, как Андрей намекнул о возможном ребенке и какая теплая волна захлестнула ее при его предположении. Сейчас будущее было черно и неизвестно.

– Андрей, пиши мне!

– Ну конечно, дорогая моя, мы будем писать друг другу, как прежде.

Паровоз дал гудок, Лидия схватила его за руку и не отпускала. Она быстро шла рядом с вагоном, потом побежала, на краю платформы кто-то схватил ее за плечи и удержал от падения. Она стояла на краю и неудержимые рыдания сотрясали ее тело, глаза, ослепшие от слез, не видели уже дымок паровоза, скрывающегося за поворотом.

– Кого проводила, голубушка? Жениха, али мужа? – спросила простая женщина в черном платке и плюшевом жакете, Лидия, не имея сил ответить, просто кивнула несколько раз в ответ головой, – Горе теперь у всех одно, милая. А я – сына, денщиком. Господи, сохрани и помилуй! – и они одновременно истово перекрестились.

Вскоре Лидия научилась жить с этим постоянным чувством тревоги. Начался сезон в театре и облегчение приносила только ежедневная работа. Спектаклей новых пока не ставили, Лидия машинально продолжала заниматься каждый день в репетиционном зале и вечерами танцевала в балетах, но сейчас это никого серьезно не интересовало. В город начали привозить раненых, открывались лазареты и сестры милосердия в белых косынках с красным крестом появлялись на улицах все чаще, напоминая людям, что где-то убивают и калечат людей. Первый страх, а потом надежда, что это ненадолго и скоро наши будут в Берлине, прошли и теперь город учился жить в состоянии войны, но так, чтобы было так же привычно и комфортно, как и раньше. Поэтому постепенно театр зажил старой жизнью, с премьерами и бенефисами; с балетами, на которых балетоманы спорили, сможет ли NN сегодня сделать свои 32 фуэте или закончит раньше, как третьего дня; с корзинами цветов, которых стало правда меньше, но так же подносили их балеринам.

Часть третья
Потери

Я все потеряла дважды.

С землей – короткий расчет.

Дважды я подаянья просила

У господних ворот.

Эмили Дикинсон

1. Военные письма

Лидия возвращалась домой и писала Андрею письма. Сначала они были полны только страданием от разлуки и уверением, что любит и будет любить. Но постепенно Лидия стала писать обо всем, что происходит с ней, свои мысли и наблюдения и Андрей получал от нее полный отчет, как если бы жил в Петербурге, который стали называть теперь Петроградом, и наблюдал все это воочию. Сам же он сначала старался писать ей бодрые письма, не упоминая того, что видели его глаза и что он ни за что не хотел бы описать ей – это было не для женских глаз.

«Моя родная, милая девочка, я вспоминаю поминутно каждый день, проведенный с тобой, и это придает мне силы. Я не знаю, смогу ли я тебе потом рассказать все, чему стал свидетель, но если это когда-нибудь кончится и мы увидимся, то уж точно не об этом буду я говорить. Только воспоминания о прежних днях, а значит, воспоминания о днях, проведенных с тобой, соединяют меня с той жизнью, где поэзия и философия, полная уважения к человеку, были основой всему.»

«Мой дорогой, помнишь, как я писала тебе – дорогой друг? – теперь же хочется написать: дорогой муж! Андрей, родной, каждый день я убеждаю себя, что мы с тобой в разлуке, как и планировали, до весны, а там ты приедешь и будет день нашей свадьбы. Но приходит ночь и реальность становится для меня очевидной, когда я лежу без сна в темноте и думаю, что ты там, где ты есть. То есть там, где ты рискуешь поминутно своей жизнью. Одни воспоминания являются мне слабым утешением. Я вспоминаю, как мы сидели на лавочке под каштанами на набережной напротив острова Ситэ, и серая громада собора Нотр Дам просвечивала сквозь первую нежную зелень деревьев. Я была так счастлива, что ты поехал со мной в Париж, что почти не замечала окружающего, но это все запечатлелось в памяти, как на фотографической карточке. Это было накануне нашего объяснения, я чувствовала в себе дрожь предчувствия, я еще не знала, что произойдет, и наслаждалась только твоим присутствием рядом. Твоя рука на моей, твой взгляд, вызывали тайное и непонятное тогда волнение. Я никогда не забуду, как ты, показывая какое-то здание за рекой, взял меня за плечи и задержал руку на несколько секунд дольше. Понял ли ты то, что я сама тогда еще не знала – что мне хочется, чтобы твоя рука осталась обнимать меня? Мне кажется, что я всегда подозревала, что я люблю тебя – с того самого момента, как увидела в вагоне «Норд-Экспресса», я это чувствовала всей кожей, не давая себе в этом отчета. Все, что мы видели с тобой вдвоем, приобретало такое значение, так запоминалось – и все из-за того, что ты был рядом. Ты обратил ли внимание на то, что мы всегда встречались весной? А сейчас зима и я утешаюсь тем, что у нас все впереди и мы побродим с тобой еще по заснеженным аллеям Летнего сада. Я хочу сидеть с тобой в экипаже и, закутавшись в мех, что ты накинешь на меня, чувствовать твою руку на талии, а вторую ты просунешь в мою муфту, но мы будем делать вид, что смотрим на мелькающие дома и никто не поймет, что румянец на наших лицах не только от мороза… Я люблю тебя и хочу того, что было летом на даче в Дудергофе и у тебя дома на Караванной… Андрей, я хочу этого , помни об этом и знай, что поэтому ты должен ко мне вернуться. Каждый день я молю об этом Бога.»

«Милый мой, не дождавшись твоего письма, пишу тебе еще. Вчера я начала работать с Фокиным над «Жизелью». Я много думаю над этой ролью и все больше и больше она мне нравится. Сегодня я подумала: что, если бы я узнала, что ты изменил мне? Сошла бы я с ума, как эта девочка? И я стала думать об изменах вообще. Мне кажется, страшно узнать не то, что любимый тобою человек изменил, то есть, полюбил другую, а то, что он обманывает тебя, то есть, продолжает уверять, что любит, а сам уже увлекся другой. Но ведь в истории с Жизелью может быть и по-другому: он должен жениться на другой, потому что это его долг перед семьей, а сам продолжает любить ее. В самом деле, не мог же граф жениться на крестьянке. Но почему же она сошла с ума? Неужели она не понимала этого с самого начала и надеялась на брак? Все это непонятно, и сцена сумасшествия не дается мне. Пока же я танцую безоблачную любовь и гадаю на ромашках «любит – не любит», и это мне очень нравится. Я представляю себя совсем молоденькой девочкой (как я, когда вышла из балетного училища), и счастлива первой любовью, которая мне пока совсем неизвестна, поэтому я веду себя так, как привыкла: играю и танцую с любимым. Фокин доволен. Но хватит обо мне. Я волнуюсь, как ты переносишь зиму, не мерзнешь ли? На днях я зашла в Гостиный двор и, преодолев смущение, попросила приказчика выбрать теплые вещи для посылки на фронт, по его усмотрению. Оказалось, что к нему теперь часто обращаются с такими просьбами женщины, и у него все уже предусмотрено. Он попросил только описать, если возможно, размеры фигуры, тут я вспомнила тебя так живо, что стала пунцовой, но все-таки смогла указать ему, какого ты роста и что не толст, стараясь не удивлять осведомленностью, какой не должно быть у девицы. Выйдя из магазина со свертком, я смеялась, представляя, что тебе все это может быть велико, хотя я точно помню твою фигуру, которую держала в объятьях. Напиши же мне, когда получишь посылку, то ли я тебе прислала и что еще тебе хотелось бы. Одно я точно знаю и уже выполнила. Ты конечно скучаешь без сладкого, ведь ты такой сластена! Я послала тебе шоколад и конфеты, какие ты мне чаще всего дарил, значит, твои любимые. Угодила я тебе?»

«Лидочка, родная моя, сегодня получив твои письма, сразу четыре, и посылку, которые путешествовали за мной в Польшу, а потом назад, пока не встретили по дороге. Я сразу открыл посылку и сел с шоколадной конфеткой во рту читать твои письма. Мне хотелось плакать и смеяться, но с шоколадом во рту это делать затруднительно, поэтому я просто наслаждался и конфетой и ощущением, что ты рядом. Так живо я представил все, о чем ты пишешь! Особенно «то, что было в Дудергофе и потом на Караванной», то, что ты так хочешь , что мне стало уже не до шоколада. Лишь потом, придя в себя от грез, в которые повергли меня твои письма, я перечитал их внимательно еще раз и рассмотрел все, что так любезно выбрал мне приказчик из Гостиного двора. Спасибо, дорогая моя, теперь, надевая эти вещи, которые мне действительно чуть велики, я буду думать о том, что ты так хорошо помнишь мои размеры! По поводу твоих волнений за мою жизнь могу только сообщить, что они напрасны, так как я не бываю даже в районе боевых действий, моя задача – оценить разрушения, которые принесли эти действия и по возможности восстановить разрушенное. Поэтому будь спокойна за меня, тем более, что я не менее сильно, чем ты, хочу вернуться, чтобы наконец сделать тебя своей женой. В этом наши желания совпадают. Я люблю тебя, люблю, люблю! Что же касается твоих рассуждений относительно измены, я полностью согласен с тобой, что страшна не измена, страшен обман. Если бы я тогда в Париже узнал, что ты любишь все-таки Гурского, то смирился бы с этим и радовался твоему счастью, радовался с кровоточащим от страдания сердцем. Но я всегда был уверен, что ты никогда не будешь обманывать меня и его, сохраняя обоих у своих ног. Что же касается истории о твоей простушке Жизели, то она не так проста, как кажется, но я расскажу тебе об этом в следующем письме, так как в мечтах о тебе и наслаждении шоколадом пролетело время отдыха и пора отправляться к следующему разрушенному мосту, чтобы посмотреть, нельзя ли его как-нибудь восстановить. Нежно целую тебя (так, как в Дудергофе), моя Фея Шоколадных Конфет!»

Андрей умалчивал в своих письмах о том, что мосты теперь, как правило, приходилось не ремонтировать, а наводить новые, самые простые, деревянные, и чаще – под обстрелом, Андрей же не привык посылать солдат под пули, отсиживаясь сам в укрытии, и принимал в этом деятельное участие. Но пока любовь берегла его и был он без единой царапины. Письма он получал сразу по несколько штук, когда они находили его, тут же садился писать сам и, пока была возможность, писал каждый день. Так переписка шла весь пятнадцатый год.

«Дорогой Андрей, я только что вернулась из поездки в Ревель, ездили мы туда небольшой труппой на один спектакль, ехали с большим комфортом, им умеет себя окружать Матильда Феликсовна Кшесинская, которая солировала в спектакле. Возвращались в тот же вечер после спектакля, ужинали в вагоне-ресторане очень весело (мне стыдно об этом писать, но жизнь идет как всегда, и часто веселье, как бы оно ни было неуместно, вспыхивает в компании, особенно, если она молода). Кшесинская мне очень интересна, особенно после одного эпизода, который потряс меня. Не знаю, слышал ли ты все разговоры, что шли о ней с самой ее молодости, но надеюсь, что они для тебя не тайна, ибо не имею желания пересказывать их сейчас. Но в театре знают всегда больше других, и ее первая любовь не была ни для кого секретом. Не по ее вине расстались они, но осталась она в положении Жизели, отлично сознавая, что честь семьи для ее возлюбленного превыше всего, и никогда не будет она счастлива. Я сочувствую ей всем сердцем. Прошло несколько лет, прямо скажем, немало, и она встретила другого человека, который, может и не заменил полностью (это тайна ее сердца), но окружил ее любовью, она родила сына и, я надеюсь, счастлива, несмотря на то, что те же причины не могут позволить осуществиться ее браку. Не знаю, понимаешь ли ты, о ком я говорю [2]2
  Имеется в виду Великий князь Андрей Владимирович, за которого М. Кшесинская вышла замуж только в 1921 году. Дан намек на отношения ее с Наследником, будущим императором Николаем


[Закрыть], но могу лишь сказать, что ее новый избранник – родственник первого и твой тезка. И вот в августе прошлого года, на последнем спектакле перед войной, когда тревога уже охватила всех, и зал в присутствии Государя пел с воодушевлением гимн, меня поразили два лица, которые стоят у меня до сих пор перед глазами. Одно лицо – озабоченное лицо Государя, растерянное и страдающее от обрушившегося на весь народ несчастья, и второе лицо – это лицо женщины, смотревшей на него с такой нежной сострадательностью, с такой любовью, что мне стало больно в сердце. Она шептала молитву, и я знала, за кого она просит у Бога. Больше пятнадцати лет прошло, но если не любовь, то память любви жива была в ее сердце. Я не любопытна и тем более не люблю копаться в чужих тайнах, поэтому не стану задаваться вопросом, а помнит ли он так же об их любви, но мне хочется думать, что помнит! Я вспомнила об этих наблюдениях в связи с нашей поездкой в Ревель и с моим замечанием, что она (поездка) была веселой. Я поняла, что женщины умеют скрывать истинные чувства за веселостью, глядя на Матильду Феликсовну, которая проводила на фронт отца своего ребенка и все-таки задавала тон всей поездке и оживленному ужину. Хочу еще тебе сообщить, что мы время от времени видимся с твоей тетей Екатериной Федоровной, она наверняка пишет тебе сама и ты знаешь, что Аня хотела уйти на фронт милосердной сестрой, но ее отговорили, так как ее труппа должна была ехать со спектаклями в прифронтовой район, где их очень ждали. Если бы мне явилась такая возможность, с какой радостью я поехала бы, в надежде увидеться с тобой! До свидания, мой дорогой, я целую тебя через все расстояния, что нас разъединяют!»

«Лидочка, дорогая, твои письма – единственное, что связывает меня с нормальной жизнью, той, старой, где я сам был еще молод, полон надежд и любви к маленькой и нежной девушке, любившей примерять шляпы, и чьи глаза, как золотистый бархат, так же нежны и теплы. Сейчас от того молодого человека осталась только любовь к тебе. Эта война еще покажет, что можно сделать с людьми, бросив их в бурлящий котел. Что произойдет тогда с их душами? Одному Господу известно это. Но поэтому мы не будем об этом говорить. Я обещал рассказать тебе о том, что мне известно о Жизели, вернее, о вилисах. Ты помнишь, в пансионе в Берлине (я написал про пансион и рука задрожала при воспоминаниях о самом счастливом дне моей жизни), так вот, в пансионе жил старичок, не пропускавший ни одного спектакля в Опере. Однажды мы разговорились с ним, речь зашла о «Травиате» Верди, и он сказал мне любопытную вещь. Как странно, сказал он мне, что композитор, который купался в новых мелодиях и мог сочинять их, не повторяясь, сколь угодно много, самую знаменитую арию «Травиаты» почерпнул из чужого балета. Он напел мне арию и потом – музыкальный отрывок, который оказался мелодией из второго акта «Жизели» Адана. Я удивился, как они, действительно, похожи, если по-другому расставить акценты, и спросил, почему это может быть. Тут он мне рассказал свою версию, которую выдвинул после долгого изучения всех обстоятельств. Балет был написан Аданом в сорок первом году прошлого века. Либретто же было создано Теофилем Готье, который вместе с братьями Гонкур увлекался в то время исследованиями в области человеческих чувств, то есть любви. Гонкуры развили это в своих статьях и книгах, а Готье написал маленький балетный сценарий, но вместил в него в виде легенды их размышления о любви. Легенду о вилисах рассказал им Генрих Гейне. Эти девушки, оказывается, не были все обмануты и брошены мужчинами, они сами выбирали свою дорогу в жизни, предпочитая смерть подчинению мужчине. Это были натуры, чья душа жаждала не домашних и материнских утех, а творчества, красоты, танца и поэзии. Пока они были свободны, они могли этим наслаждаться, но если они вдруг испытывали любовь к мужчине, тем самым они отдавали себя в подчинение возлюбленному и, чаще всего горько потом раскаивались, теряя свободу в оковах быта и эгоистических требований мужской быстротечной любви. Им словно подрезали крылья, крылья их души. Сильные духом могли сопротивляться, особенно, если будущее супружество не обещало любви, смерть могла быть последним выходом, бегством от смерти духовной. Ты понимаешь, конечно, что легенда эта возникла более ста лет назад. Теперь представь девушку, которая, имея нежную и поэтическую душу, полюбила по-настоящему, принесла свою душу в дар возлюбленному и вдруг обнаружила, что она ему не нужна. Может ли ненужность величайшей жертвы свести с ума? Но и Готье и всех его единомышленников интересовало еще и то, что ее любовь не умерла вместе с телом, а осталась жить в бесплотном духе, составляя его сущность. Бессмертная любовь в бессмертной душе. Когда я спросил моего собеседника, какое отношение это может иметь к истории дамы с камелиями, он предположил, что Верди, возможно, знакомый с теориями Готье, через пятнадцать лет развил простенькую историю о любви и смерти куртизанки. Она жила, пока сердце ее было свободно, но вот она полюбила, и любовь приносит ей гибель в жертвенном самоуничтожении во имя благополучия возлюбленного. Реалистическая история не позволяет увидеть, как она становится после смерти его ангелом-хранителем, но это, должно быть, так. Моим самым большим желанием было бы умереть с тобой в один день, не принеся друг другу страданий от вечной разлуки, но если Господь решит по другому, я верю, что и разделенные смертью, наши души будут вместе. Это размышление о смерти – совершенно отвлеченное, с твоей любовью я буду жить еще долго-долго, может быть – вечно!»

«Ах, Андрей, милый, твой рассказ о «Жизели» поразил меня в самое сердце. Я сама давала клятву в самый тяжелый для себя день, что никогда сердечная привязанность не отвлечет меня от служения балету. Избегну ли я кары за то, что нарушила ее и полюбила? Сцена сумасшествия, над которой я стала работать, получив твое письмо, привела Фокина в восторг, он сказал, что никогда такого не видел. Фокин предложил попробовать пробраться в Европу к Дягилеву, который шлет отчаянные письма, прося приехать хоть как-нибудь, ведь прямой дороги теперь нет. Насколько ясно из его писем, которые давал мне читать Фокин, юг Франции живет такой же жизнью, как и наш Петроград, то есть, несмотря на разговоры о войне, не изменил своим привычкам: Монте-Карло есть Монте-Карло! Фокин не знает, что делать, жена его рвется уехать, Суворов едет определенно, я ехать категорически не хочу, хотя знаю, что в России долго еще не смогу танцевать свою «Жизель». Но вдруг я уеду, а ты сможешь приехать в Петроград хоть на денек!»

«Опять от тебя почти месяц нет писем и хотя я должна бы уже привыкнуть, но каждый раз сжимается сердце. Этот месяц я провела в Дудергофе на той же даче, «нашей даче», но без тебя так страдала, каждую ночь предаваясь ставшим мучительными воспоминаниям, что вскоре не выдержала и пригласила пожить со мной твою Аню. Жизнь с ней оказалась очень приятна, мы разговаривали о поэзии и о ее несчастной любви, что всегда интереснее, чем говорить о своих несчастьях. Об Аниной несчастной любви я распространяться не буду, напишу тебе только одно стихотворение, которое она мне прочитала, а потом расплакалась от бессильного отчаянья:

 
Вам одеваться было лень,
И было лень вставать из кресел.
– А каждый Ваш грядущий день
Моим весельем был бы весел.
Особенно смущало Вас
Идти так поздно в ночь и холод.
– А каждый Ваш грядущий час
Моим весельем был бы молод.
Вы это сделали без зла,
Невинно и непоправимо.
– Я Вашей юностью была,
Которая проходит мимо.
 

Стихи эти мне очень понравились сами по себе. Оказалось, что написала их московская поэтесса Цветаева, ее сборник стихов «Вечерний альбом», совсем еще детский, но очень милый и «настоящий», я читала еще два года назад. Те же стихи, что читала мне Аня, были выразительны и эмоциональны. Понравились мне больше всего стихи, посвященные мужу: «Я с вызовом ношу его кольцо – Да, в Вечности – жена, не на бумаге.» И так далее, я тебе напишу продолжение в следующем письме, потому что не могу же писать одни чужие стихи, даже если они идут из моей души! Но все-таки не удержусь и напишу еще одно, последнее, оно как мой крик:

 
Хочу у зеркала, где муть
И сон дурманящий,
Я выпытать – куда Вам путь
И где пристанище.
Я вижу: мачта корабля
И вы – на палубе…
Вы – в дымке поезда… Поля
В вечерней жалобе…
Вечерние поля в росе,
Над ними – вороны…
– Благословляю Вас на все
Четыре стороны!
 

Все, родной мой, с моим благословением живи надеждой на лучшее. Даст Бог – война скоро закончится.»

«Приехав в город, я полюбила гулять в Летнем саду с Анютой, мы бродим по аллеям среди деревьев, позолоченных осенью, я собираю охапки кленовых желтых листьев, но когда приношу домой – они засыхают и скручиваются, теряя прелесть. Это очень грустно и наводит на размышления об осенней жизни, о конце жизни. Будим ли мы любить друг друга, став стариками? Какова она, эта любовь стариков? Ощущают ли они себя внутри старыми, или по-прежнему душа их остается молодой и чувства – такими же, как в молодости? Как это, должно быть, печально: чувствовать бессилие перед временем, любить и не иметь возможности проявить свою любовь. Я также печальна оттого, что не могу выказать свою молодую и страстную любовь, разделенная войной с моим любимым. Будут ли переданные мной в письме поцелуи так же сладостны для тебя, как если бы мы были рядом? Если да, то я целую тебя тысячу раз!»

«С Рождеством Христовым тебя, милый мой! Вот уже второй год мы в разлуке, а сердце мое так и не научилось жить одно. Помнишь ли ты первую ночь, что я провела на гастролях в Берлине в некоем пансионе? К утру я почувствовала, что мое сердце не одиноко теперь и обрело вечного спутника. Как же сейчас страдает оно вдали от тебя! Ах, хотя бы на день отпустили тебя, тебе нужен отдых. Как хватает тебе сил жить этой противоестественной жизнью, которую придумали сами мужчины, лишив себя всех простых радостей и любви! Без вас вырастают дети, старятся девушки без женихов, женщины томятся без любовных объятий, потому что отцы, женихи и мужья заняты ужасным и непонятным делом. И, что страшнее всего, остальные живут, как жили, словно война идет на Луне, и мы все не имеем никакого касательства к ней. Ты видишь, дорогой мой, какой я становлюсь раздражительной и сварливой. Причин этому несколько. Главная – моя тоска по тебе. Вторая – в том, что я узнала, что моя мечта станцевать «Жизель» хотя бы в благотворительном спектакле не осуществится, потому что г. Кшесинская изъявила готовность репетировать роль для апрельского благотворительного спектакля в пользу санитарных организаций Великой Княгини Марии Павловны. Конечно же роль отдали ей. Третья же причина вытекает из второй и заключается в том, что Фокин начал серьезно уговаривать меня ехать на гастроли, ссылаясь на то, что это будет единственной возможностью станцевать и Жизель и Франческу да Римини в балете «Франческа», поставленном Фокиным два месяца назад и не имеющем успеха в нашем театре в исполнении госпожи Егоровой. Во мне теперь борются желание исполнить все это, продемонстрировав результат многомесячного труда, и страх отлучаться надолго из России, чтобы не пропустить встречу с тобой. Страха ехать по военной Европе у меня нет, предложили два пути: из Одессы морем в Констанцу и через Бухарест спуститься к Адриатическому морю, затем в Италию и оттуда – в Монте-Карло, другая дорога – через Стокгольм в Осло и оттуда морем во Францию. Второй путь мне нравится больше, тем более что английский военный флот гарантирует полную безопасность морского пути. Но, Боже мой, как я могу решиться на поездку, потеряв надежду увидеть тебя! Ах, если бы от меня все зависело, я отказалась бы от поездки, чтобы ты мог приехать в Петроград и немного отдохнуть от войны. Только ты можешь это решить, зная обстоятельства. Реши все за меня!»

«Андрей, я послала тебе вчера письмо, взвалив на тебя свои проблемы, вызванные расшатавшимися нервами, а сегодня уже жалею. Не надо думать об этом. Хочешь, я развлеку тебя рассказом о прекрасно проведенном вечере, который мне подарила Екатерина Федоровна? Зная от Ани о моем увлечении, она пригласила меня на поэтический вечер, устроенный в честь поэтессы Цветаевой, которая приехала на Рождество в Петроград. Вечер был в доме инженера-кораблестроителя, который строил знаменитый броненосец. Были еще Городецкий, Есенин, Мандельштам и – Михаил Кузмин, остальных я плохо знала. Сначала были общие разговоры, Марина Ивановна (которая оказалась всего на два года старше меня) беседовала со старшим сыном хозяина Сергеем, вернувшимся недавно из путешествия по Востоку. Мне очень хотелось к ней подойти, но я не решалась прервать их разговор. В результате я сидела в уголке, наблюдая за происходящим. Там меня нашел коллега Сергея, Александр Петрович Горин, который начал жаловаться мне, что из-за войны пришлось прекратить экспедицию, изучающую финикийский город Тир, находящийся теперь на территории Турции, а в древности знаменитый не менее Трои. Завоеван он был только один раз – Александром Македонским. Я в свою очередь пожаловалась, что из-за войны потеряла связь с Европой и не могу гастролировать. Мы беседовали о путешествиях, о Месопотамии и Древней Элладе, и тут он сказал мне, что проездом через Париж видел один маленький балет, который был совершенно эллинский. «Послеполуденный отдых фавна»! – сказали мы хором друг другу и засмеялись радостно. Беседа с Александром Петровичем доставила мне много удовольствия (не ревнуй, милый!), потому что я люблю узнавать что-нибудь новое, и еще, у нас оказались одинаковые вкусы. Тут хозяин дома привел Марину Ивановну Цветаеву и мы все стали слушать ее стихи. Первое же ошеломило меня. Я тут же стала думать о тебе. Называется оно «Германия» и сразу начинается так:

 
Ты миру отдана на травлю,
И счета нет твоим врагам,
Ну, как же я тебя оставлю?
Ну, как же я тебя предам?
И где возьму благоразумье:
«За око – око, кровь – за кровь», —
Германия – мое безумье!
Германия – моя любовь!
 

И дальше еще в шести куплетах она описывает все, что дорого ей в Германии: Канта и Гете, Фрейбург и Рейн, и скалу, где расчесывает кудри Лорелея. Все это заслоняет ей Кайзера и не дает развиться злобе. Я подумала, какую смелость нужно иметь, чтобы открыто признаться в любви к стране, которую все ненавидят, забыв, сколько она принесла миру хорошего. Тебе это известно лучше многих. Реакция слушателей была такой же, как у меня, единственное возражение было словам «благоуханный край», что скорее подходит Аравии или Италии. «А липы, а ели Шварцвальда? А Харц? Это же пахнет смолой на солнце!» – возразила она и все вынуждены были согласиться. Все, что она читала в этот вечер – было замечательно. Потом Есенин (я знала только его стихи о деревне, похожие на песни, а сам он чудо как хорош, золотоволосый и кудрявый херувим) прочитал свою «Марфу Посадницу» и удивил несказанно мощью природного, можно даже сказать – народного темперамента. Помню только такие строчки: «Как московский царь – на кровавой гульбе – продал душу свою – Антихристу». Эти стихи запретила цензура. Потом Осип Мандельштам, полузакрыв глаза, почти пропел: