Текст книги "Бедный маленький мир"

Автор книги: Марина Козлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

– Я никого не похищал и не убивал, – подал голос Генрик. – Я даже не знаю, о ком вы говорите. Ну я связался, старый дурак… Раз в жизни! Так я и знал…

И он вздохнул, стал часто сглатывать. Взял со стола салфетку и неловко, стесняясь, насухо вытер покрасневшие глаза.

– Не позорьте, – прошептал он, – не говорите Иванне. Я за вас молиться буду.

– Вы за себя молитесь, – посоветовал ему Виктор. И вдруг устыдился своих слов и прокурорской интонации. Иванна, тонкая душа, точно поморщилась бы.

Человека на фотографии звали Ираклий, и в сочетании с этим изысканным именем фамилия Куликов звучала странно. Но его так и звали – Ираклий Евгеньевич Куликов. И он был внебрачным сыном барона Эккерта. То есть был в жизни такой момент, когда Густав Эккерт, истинный правоверный католик, поступил не как католик, пренебрег ценностями семьи. И пока была жива Елена, данное обстоятельство имело статус неприятной и обременительной тайны, в которую был посвящен один лишь Морано, поскольку Эккерт стремился, оставаясь в тени, как-то заботиться о сыне.

Старик испытывал комплекс вины и перед Ираклием, и перед своей Еленой, и перед сотрудницей ООН Лерой Нотенадзе, с которой во время поездки в Америку у него ни с того ни с сего случился кратковременный ироничный роман. Лера, женщина умная, самостоятельная и с чувством юмора, о факте рождения сына и не думала сообщать Эккерту. К тому же спустя год она благополучно вышла замуж за российского спортсмена и олимпийского чемпиона по гребле Евгения Куликова и осела в Москве. И если бы, по иронии судьбы, одна из русских гувернанток внука Петьки не оказалась бы близкой подругой Леры, он, Эккерт, возможно, никогда бы о сыне и не узнал. Елена тогда еще была жива, посему гувернантка под благовидным предлогом отбыла назад в Москву с внушительным гонораром за неразглашение.

Когда умерла Елена, Эккерт встретился с сыном. К тому времени Ираклий был на последнем курсе МГИМО, выглядел благополучным мажором и родного отца принял удивленно и настороженно. Но – не отказался от предложения работать у Эккерта и курировать международные контракты.

– Но случилось кое-что между ними, после чего Эккерт резко отодвинул сына от себя, – продолжал Генрик. – Перестал воспринимать. Вычеркнул из жизни. И впоследствии, несмотря на кровное родство, ни словом не упомянул его в завещании, сделав Иванну своей единственной наследницей.

Виктору стало не по себе. Может, это и есть то, чего боялась Иванна? Может быть, Ираклий, который, возможно, причастен к исчезновению девушки Витты, представляет реальную угрозу и для Иванны?

– Нет, – покачал головой Генрик, уловив его мысли, – с этой стороны Иванне ничего не грозит. Вообще ничего. У нее иммунитет. Ну что вы так смотрите? Неужели думаете, что Эккерт мог умереть и оставить Иванну без защиты?

Бедный Лихтциндер уже уморился подпирать собой косяк и присел на табуретку, закрыв корпусом дверь.

– Не понял, – удивился Виктор. – Объясните, что за защита такая. И заодно расскажите, что случилось между Эккертом и Ираклием.

– Вот тут у нас критическая точка, – мрачно произнес Генрик. – Ни на один из этих вопросов я отвечать не буду. Я связан словом, если вы, молодой человек, понимаете, что сие значит. Я Эккерту слово давал. Уж пусть лучше Иванна узнает, каким я на старости лет оказался говнюком, чем его нарушить… При желании можете меня убить.

– Господи, – вздохнул Виктор, – у меня уже голова от вас пухнет.

– И к тому же, – проигнорировал Морано его замечание, – это для вас сейчас не главное. Клянусь вам: это – не главное.

– Ну ладно, – согласился Виктор, – пока не главное. Так каким же говнюком вы оказались?

– Жадным говнюком. Мне предложили откат. В три миллиона долларов. И я согласился. Ну, не буду описывать вам мои низменные стариковские мотивы, мои слабости и душевные терзания. Пропустим их. Но если теперь Иванна перестанет мне доверять, она будет совершенно права.

– Подождите вы с Иванной, мы потом к этому вернемся. Ираклий вам откат предложил?

– Вот именно. Человек, о котором последние двадцать лет Эккерт и слышать не хотел. Он предложил мне откат в три миллиона за то, что я пролоббирую перед Иванной инвестицию в завод фармпрепаратов в Словакии.

– А зачем ему завод? – спросил Виктор. – Он же, насколько я знаю, занимается совсем другим. Каким-то там социальным проектированием.

– А вы напрасно с такой иронией… – вдруг нахмурился Генрик. – Социальное проектирование – чудовищно мощная штука. Но вопрос правильный. Я вот тоже все думаю – зачем ему завод?

* * *

– Ты будешь смеяться, – сказала мне Иванна, – но я поняла, что нам надо в Москву. Нам надо к родителям Маши Булатовой. У нее что-то произошло в семье. И она что-то знала. За это ее и убили. Ничего, что я так туманно изъясняюсь? Мне очень не нравится, что ее и Александра Владимировича истории лежат по касательной к орбите Эккерта. Это меня пугает больше, чем страх смерти за неумеренное любопытство.

В Москве хлопьями падал снег. Настоящим счастьем было выйти на перрон из холодного плацкартного вагона, в который мы сели на станции Рузаевка. Не спасли нас и одеяла в количестве четырех штук, выданные сонной и нетрезвой проводницей, – Иванна проснулась без голоса и с болью в горле, у меня злостно заложило нос, нас обоих знобило, и чувствовали мы себя, как французы под Москвой. Потому что, и утром мы это честно признали, не нужно было отказываться от двух овечьих тулупчиков, которые Люба со Славой настойчиво пытались нам презентовать.

Мы долго отпивались кофе с молоком в каком-то ресторане поблизости от вокзала. После третьей чашки и, главное, после блинчиков с мясом за окном выглянуло солнце, и на душе стало веселее.

– Мама Маши, – сказала Иванна с набитым ртом (у нее уже прорезался голос), – работала в редакции «Литературной газеты». Даже если она там уже и не работает, даже если она, не дай бог, умерла, там ее должны помнить. В таких исторических коллективах всегда застревает пожизненно пара-тройка аксакалов, которые помнят Каверина и Симонова. Обещаю тебе.

В редакции «Литературки», казалось, остановилось время. В воздухе пахло куревом, французскими духами и тепленькими, свежей выпечки гранками, как будто – прямо из-под линотипа. Но, скорее, мое воображение просто подсунуло мне обонятельные ассоциации – в нашем мире больше нет линотипов, они ушли в прошлое, куда-то к динозаврам, на которых были похожи внешне.

За маленьким столиком в коридоре курили две очень пожилые сотрудницы. То есть нам сразу повезло, как если бы мы на первой минуте рыбалки вытащили пятикилограммового леща.

– Аня Булатова? – переспросила одна из аксакалок с янтарным браслетом на сухом запястье. – Конечно! Только она в Австралии.

Я внутренне похолодел, ясно представив себе, что к вечеру мы окажемся в Сиднее. Потому что молодую женщину рядом со мной зовут Иванна. И я теперь точно знаю, чего от нее можно ожидать.

– Нет, Дина, – сказала другая женщина, – в Австралии Аня Славина. А Булатова на Цветном бульваре квартиру продала и переехала к сыну в Староостоженский.

– Зачем продала? – удивилась Дина. – Деньги сейчас есть – завтра нет, а квартиры так дорожают – не дай бог.

Они еще немного поговорили о монетарной политике правительства, о курсе доллара и о льготах участникам войны, а потом вторая, которую, как выяснилось, звали Жанной Васильевной, порывшись в своей пухлой записной книжке, нашла нам телефон.

Иванна позвонила, представилась подругой Маши и, записав адрес, неопределенно покачала головой.

– Как она отреагировала? – спросил я.

– Никак, – пожала плечами Иванна. – Сказала «очень приятно, пожалуйста, подъезжайте». А у меня внутри все сжалось: думала, расстрою человека. Но с другой стороны, времени ведь много прошло…

Честно говоря, я ожидал увидеть если не старушку (ей сейчас могло быть лет шестьдесят с лишним), то пожилую женщину, и даже начал ее как-то себе представлять. Как, собственно, должна выглядеть пенсионерка, потерявшая в свое время взрослую дочь? Но…

– Анна Карловна в тренажерном зале, – сообщила нам совсем юная барышня. Возможно, невестка. Или домработница. Судя по дому, парковке возле него, по подъезду и перспективе апартаментов за спиной барышни, домработница была вполне уместной.

Девушка усадила нас в гостиной и предложила чаю. От чаю мы отказались. От сока и минералки – тоже. А также от сухого вина, джина (с тоником или без) и коньяка. Даже в этой унифицированно-безупречной двухъярусной квартире, в которой явно жили люди с годовым доходом не меньше ста тысяч (долларов, разумеется) в год, не исчез дух московского гостеприимства, в котором главным было – предложить все, что есть, в котором все было «немного чересчур», но зато незабываемо и очень мило. Благодаря этому я помню все свои визиты в Москву – до единого. Когда мы отказались от мате со льдом, я понял, что девушка готова перейти к содержимому холодильника, а мы начинаем выглядеть глупо.

На пункте «китайский листовой чай с хризантемами» Анна Карловна в голубом спортивном трико и с полотенцем на плече буквально слетела со второго этажа на первый. Ее светлая челка была влажной – видно, мадам умывалась на скорую руку. Может, ей было и шестьдесят с лишним лет. Но отсутствие морщин, юный взгляд карих глаз и детская улыбка говорили одновременно и о человеческом феномене, и о выдающихся успехах пластической хирургии.

– Танюлик, ты предложила гостям чаю? – Анна Карловна бросила полотенце на спинку кресла и села рядом с Иванной, скрестив безупречные ноги.

– Да, но… – растерялась Танюлик.

– А морковный фреш? – строго спросила хозяйка. – С тостами?

Иванна легонько толкнула меня локтем, и я понял, что надо соглашаться, потому что это может не кончиться никогда.

– Ну и мне принеси, – сказала Анна Карловна. – И сыру.

– Мой муж погиб, когда Машка была на пятом курсе, – говорила Анна Карловна, поворачивая в пальцах стакан с соком. – Погиб довольно странно. В тот день они оставались с моей мамой и Машкой на даче, а я с маленьким Вовкой была дома, на Цветном. Машка говорит, что они пили чай на веранде, в сумерках, потом Гена спохватился и пошел запирать калитку. Запер и присел возле нее на корточки. Они с бабушкой с веранды зовут – а он сидит. Подбежали, думали, у него сердце прихватило. А у него из груди торчит тонкая, трехгранная, как спортивная сабля, и остро заточенная, как потом оказалось, стальная спица. Калитка была дощатой, и следствие пришло к выводу, что кто-то, находясь снаружи, просунул эту штуку в щель между досками и попал ему прямо в сердце. Скорее всего, так и было.

– У него имелись конкуренты? – спросила Иванна.

– Господи, да у него вся страна была – одни сплошные конкуренты! Тогда, в конце восьмидесятых – начале девяностых, Гена создал компанию, которая стала первым в России лицензированным торговцем ценными бумаги на фондовом рынке. Полный спектр услуг – начиная от скупки акций эмитентов и заканчивая консультированием клиентов. Взлет произошел в течение двух лет. Поэтому, как ни ужасно звучит, я была готова ко всему. А Машка была папиной дочкой, без него на горшок не садилась. Все с ним да с ним, как хвостик. Она обожала его. Так ведь и было за что! У них имелись свои секреты. В общем, когда это случилось, Машка неделю пролежала в бреду с температурой, а очнувшись – бледная была, худая, за стеночки держалась, – заявила: «Я разберусь». Сдала госэкзамены, получила диплом и уехала в монастырь.

Иванна со всех сторон рассматривала свой тост с таким лицом, как будто пыталась вспомнить о его предназначении. Зачем-то посмотрела сквозь него на свет. Спохватилась и положила на тарелочку.

– Как вы думаете, – спросила она, продолжая гипнотизировать кусочек жареного хлеба, – почему Маша выбрала именно тот монастырь? Она что, и раньше была католичкой? Мне в свое время как-то не удалось поговорить с ней на эту тему.

– Гена ее туда с собой брал однажды. Раньше, где-то на ее первом курсе. Там ей все очень понравилось, и люди, и природа. Ну да, дочка была склонна ко всему такому… Она была очень романтичной, наша Машка. Но стеснялась этого и старалась выглядеть твердой, рациональной.

– А зачем, – напряглась Иванна, – туда ездил ваш муж?

– Его пригласили. Он дружил с немецким бароном, с очаровательным Густавом Эккертом. Может быть, они даже были партнерами по бизнесу, но тут ничего определенного я сказать не могу. Муж со мной не делился… Что с вами?

Мгновенно побледневшая Иванна с закрытыми глазами сползала с дивана на ковер. Я успел подхватить ее под руки, но единственное, что смог сделать, это уложить ее на пол – медленно, так, чтобы она не ударилась головой.

– У нее что, обморок? – растерянно спросила Анна Карловна. – Танюлик, лед и нашатырь тащи! Быстро! Что с ней? – Женщина вопросительно посмотрела на меня. – Она не беременна?

– Возможно, – кивнул я, преодолевая внезапно возникшее сильное головокружение. – Возможно.

Нашатыря в доме не оказалось, Танюлик принесла лед и уксус.

– Не надо… – Иванна открыла глаза. – Извините меня. Понимаете, у меня дистония… Леша, дай руку.

Она села, прислонилась спиной к моей груди, и я обнял ее обеими руками. Я дышал ей в теплый затылок, ее мягкие волосы пахли молоком и медом, и мне хотелось плакать.

Анна Карловна смотрела на нас во все глаза.

– Если вы можете вспомнить что-то еще… – прошептала Иванна. У нее снова сел голос.

– У меня есть письмо от Машки, – осторожно ответила женщина. – Я его приготовила.

Затем ушла в соседнюю комнату и вернулась с листом почтовой бумаги. В левом верхнем его углу имелись картинка с морским пейзажем и подпись под ней «Саки – город-курорт».

– Там у нее несколько слов об отце, – пояснила Анна Карловна. – Я отметила маркером…

«Незадолго до смерти папа мне говорил, что самый страшный грех, в который может впасть богатый и успешный человек, – это грех идеализма, – твердым крупным почерком писала Маша Булатова. – Что нельзя играть и строить гигантские спекуляции на тайном желании сорокалетнего мужика переделать мир и влиять на процессы. И что благими намерениями вымощена дорога в ад. Я, кажется, поняла. Мне тут нужно кое с кем поговорить».

– Можно от вас позвонить? – спросила Иванна.

Анна Карловна удивленно посмотрела на нас. Наверное, теперь, когда мобильные телефоны имеют даже дети, просьба прозвучала странно. Я тоскливо подумал о наших снулых трубках на дне моего рюкзака.

– Да, конечно, – очнулась она, легко подбежала к белому пузатому комоду и принесла оттуда трубку радиотелефона.

А я про себя усмехнулся: если и я буду так двигаться после шестидесяти, то можно считать, что жизнь удалась.

Иванна позвонила Юсе.

Феерическая женщина Юля Гольдштейн примчалась через полчаса, напугав Анну Карловну своей экспрессивностью и алой шубой. Она честно старалась держаться в рамках нормативного русского с небольшой примесью самой общеупотребимой латыни, расцеловала Иванну и меня и потащила нас в лифт.

– Вы звоните, – попросила Анна Карловна, стоя в дверях. – Я уже несколько лет ни с кем не говорила о них, о моих… о Маше с Геной.

– Вы уж извините нас, – оглянулась Иванна.

– Нет, я имела в виду… Спасибо.

– А мамахен в санатории, – мстительно сообщила Юська, включая зажигание. – И жрать в доме нечего. Но коньяк есть.

– Я не буду коньяк. – Иванна была мрачной и смотрела исподлобья.

– Ты с дуба упала? – изумилась Юська.

– У меня аллергия.

– Какая еще аллергия? Ой, ты залетела! Я права, залетела?

Юля красноречиво посмотрела на меня в зеркало заднего вида.

– Леха, она залетела? Ну, слава богу! За это и выпьем.

– Юська, на дорогу смотри, – попросила Иванна. – Никто не залетел. Ну что за манеры у тебя ужасные?

– Да ты не стесняйся, – хмыкнула Юська. – Все свои, дальше некуда. Ну кто у тебя есть ближе нас с Лехой? Молчишь? То-то же. Нет у тебя никого!

– Нет, есть. – Иванна не отрываясь смотрела в окно. – Есть еще один человек.

Дома у Юськи за поеданием магазинных пельменей Иванна выдала:

– А говорила она с настоятельницей.

– Кто? – спросила Юська. Она подцепила пельмень вилкой и теперь держала его на весу.

– Маша Булатова.

– А кто такая Маша Булатова?

– Причем за несколько дней до ее смерти, – продолжала Иванна, проигнорировав вопрос, – Маша сказала мне, что ей очень нужно к настоятельнице по одному личному делу. Мол, та всю неделю была на каком-то католическом конгрессе в Кракове, но наконец вернулась и, может быть, вечером примет ее. Наш разговор состоялся в контексте предстоящей вечерней рыбалки, на которую мы с Петькой звали Машу, а она таким образом объяснила свой отказ.

– Да ну вас, – обиженно надула губы Юська. – Я не понимаю ни хрена.

– Но все это пока домыслы, – вздохнула Иванна.

– Съешь оливку, – предложила Юська и погладила Иванну по голове своей маленькой рукой с длиннющими малиновыми ногтями. – Бедная ты моя…

Мне бы подумать о логике происходящего. О том, что уже три смерти пересеклись на Эккерте и потому Иванна сама не своя. Мне все казалось, что тут есть какой-то нюанс, которого мы не видим. И я сидел и думал о том, кто он такой, этот человек, который так же близок Иванне, как мы с Юськой, испытывал терзания начинающего собственника и тупо заедал свои переживания пельменями и солеными огурцами.

«Счастья не будет, оставь ожиданье подросткам. Нынешний возраст подобен гаданию с воском…» Это Дима Быков написал. Хороший он все-таки поэт…

– Ты чего, Лешка? – спросила Иванна. – Что с тобой?

– Он ест, – сообщила Юся очевидный и видимый факт, – оставь мужика в покое.

– А почему с таким странным лицом?

Счастья не будет. Да, может, и правильно это.

* * *

Иванна проснулась в шесть утра, поцеловала в плечо спящего Лешку и побрела в душ. Долго стояла в полусне под теплыми струями, смотрела на свой живот и вдруг вспомнила, как дедушка Эккерт утешал ее, десятилетнюю, когда она плакала однажды в ротонде.

К кому-то приехали родители, и такое вдруг на нее навалилось одиночество, такой маленькой и никому не нужной она почувствовала себя… А Дед нашел ее, поднял на руки и так ходил с ней взад-вперед по ротонде, говоря о том, что когда ему плохо – а ему бывает очень и очень плохо, и грустно, и страшно, – он представляет себе солнечное утро и цветущий луг до горизонта. Там жужжат шмели, летают стрекозы, скачут кузнечики, и каких только цветов нет на том лугу!

Сейчас, сквозь слезы и струи воды, Иванна попыталась увидеть перспективу цветущего луга – и не смогла. Не получилось.

Она кое-как вытерлась полотенцем, натянула футболку и джинсы и поняла, что немедленно умрет, если не позвонит Генрику. Пусть он ей расскажет то, что она боится знать. Да, пусть лучше расскажет, кого же она любила больше всех на свете. И продолжает любить, и плачет, когда вспоминает о нем. Об Эккерте, будь он неладен!

Иванна выудила из Лешкиного рюкзака свой телефон, включила его и нашла имя Генрика в телефонной книге. И пока стояла посреди кухни и смотрела на его телефон, тот позвонил сам.

– Слава богу! – заорал Генрик так, что у нее заложило ухо. – Вы где, фройляйн?

– В Москве, – ответила Иванна и услышала свой голос как бы со стороны – тихий, дрожащий, слабый какой-то.

Неужели для того, чтобы что-то получить, надо обязательно что-то потерять? Или все-таки есть другие варианты?

– Я в Москве, – повторила она. – Но мне нужно встретиться с вами. Срочно.

– Нет ничего проще, фройляйн, – с готовностью откликнулся Генрик. – Потому что в данный момент я пью кофе, смотрю в окно и наблюдаю изумительный рассвет над Кремлем.

Она приехала к нему в гостиницу. Морано ждал ее в абсолютно пустом в такое время ресторане, и на столе уже стояла корзинка с булочками, а еще на нем имелись джем, мед и кофе.

– Генрик, мы все оказались в очень сложной ситуации, – начала Иванна. И увидела в его глазах какое-то грустное разочарование.

– А ведь обещал… – вздохнул Генрик. – Ну и черт с ним!

– Кто обещал? Подождите, не перебивайте. Вы должны мне объяснить. Вы точно знаете. Для меня Дед был святым, но я не понимаю…

– Вы совершенно правы, – серьезно сказал Генрик. – Советую вам засыпать и просыпаться с такой мыслью. А я его подвел. И вас подвел. Простите меня великодушно.

Иванна перестала понимать своего управляющего окончательно и принялась машинально жевать булочку.

Генрик чего-то ждал от нее, двигал по столу салфетку в кольце.

– Я понял, – наконец снова заговорил Морано, – вы не в курсе. Но это уже не важно. Я решил, что в любом случае расскажу вам все. А там – ваше дело.

Историю о трех миллионах Иванна выслушала, широко открыв глаза, и когда Генрик горестно умолк, сделала то, чего тот от нее никак не ожидал. Она обошла стол, поцеловала его в щеку и сказала:

– Забудем.

– Забудем? – не поверил своим ушам Морано.

– Конечно. Легко забудем. Это все ерунда.

Потрясенный Генрик замолчал. Молчал долго. Потом сказал:

– Десять баллов, – и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

– Но вы, – продолжила Иванна, – сейчас расскажете мне о том, кто такие белые мотыльки.

Его лицо окаменело. То есть больше не выражало ни одной из понятных Иванне эмоций. Просто замерло.

– Я не могу, – наконец выдавил он. – Если расскажу, меня, скорее всего, убьют. Хотя и не рассказать не могу… О господи!

– Делать нечего, – усмехнулась Иванна, – значит, нас убьют вместе.

– Вы не понимаете. – Генрик еле шевелил губами, от чего слова получались невнятными. – Вас не убьют. Вас не могут убить.

– Да ладно, – отмахнулась Иванна, – хватит вам, не нагнетайте.

– Вы не понимаете… – повторил Генрик.

– Да! – закричала Иванна и швырнула мятую салфетку на пол. – Не понимаю! Я ни хрена уже не понимаю! И меня окружают люди, о которых я ничего не понимаю! И события совершенно непонятные происходят! Как жить? Я вас спрашиваю! А, Генрик?

– Я расскажу, – торопливо сказал Морано, – только не волнуйтесь вы так.

* * *

У них была своя мифология. Из поколения в поколение они передавали фразу о том, что все есть проект и Господь Бог – продукт его. Не то чтобы открыто обсуждалось, но подразумевалось, что масштабный резонансный сценарий с участием целой римской провинции, с такими яркими персонажами (один Пилат чего стоит!) и с такой безупречной драматургией реализовали тоже они. Но на самом деле это была байка, исторический анекдот для своих, материал для всевозможных интерпретаций. Не было тогда никаких проектировщиков, они появились спустя пятьсот лет.

Когда Аниций Манлий Торкват Северин, молодой римский аристократ, предложил сотрудничество завоевателю Рима, королю остготов Теодориху Великому, король был весьма тронут, а молодой человек назначен сенатором, патрицием и консулом. Чуть позже он получил звание magister officiorum (организатор государственных и придворных церемоний), благодаря чему вошел в ближний круг короля. Стремительная и блестящая карьера с таким неоднозначным началом просто не могла не завершиться грандиозной неприятностью. Используя свое влияние, римский патриций защищал интересы римлян и жестко ставил на место остготских чиновников. А в конце концов был обвинен в государственной измене, провел два года в заключении в Павии и в 524 году казнен. Ну, варвары они были, остготы, не понимали тонкой римской души, что с них возьмешь…

– Генрик, – осторожно перебила своего управляющего Иванна, – вы меня извините, но я все это знаю. И долго могу рассказывать вам также о том, как этот молодой сенатор, он же Боэций, подготовил категориальную и операциональную базу для схоластики, и почему главным его произведением я считаю не унылое «Утешение философией» в пяти книгах, а совсем небольшую работу «О различии выводов на основании общеизвестных суждений».

– Конечно, – согласился Генрик. – Но это предыстория. Дело в том, что у Боэция был сын.

После казни Боэция вскоре умерла его жена, и, как бы странно это ни выглядело, его сына, Марка, взяли к остготскому двору. Юноша получил образование, так же, как и отец, отлично знал латынь и древнегреческий, был хорошим логиком и, как многие римляне, наизусть помнил послание римлянам от короля Теодориха: «Мы лучше хотим сохранить старое, чем воздвигать новое, ибо мы не можем создать что-либо столь же прекрасное, как то, что мы можем сохранить». Концепция молодому человеку не нравилась. То есть она вполне устраивала его в применении к Риму, но не нравилась как жизненный принцип. Но время шло… У сына Боэция случился роман с дочерью короля Амалазунтой, которая унаследовала престол после смерти отца, родила двух мальчиков от Марка и была убита своими же готами за откровенно проримское правление. Марк забрал мальчиков и бежал в устье Дуная, где влияние готов к тому времени ослабло совершенно и где можно было спрятаться, учить детей и размышлять. Судьба отца и смерть любимой женщины – этого было достаточно для тяжелой и продолжительной рефлексии. Пока мальчики росли, он понял, что если не создавать нового, не будет истории. И придумал себе деятельность – начал особую интеллектуальную практику. Так возникла династия проектировщиков. Род Эккертов, который пошел от брака праправнучки сына Марка с бароном Рональдом Эккертом, всегда оставался в стволе династии – в силу немногочисленности потомства, во-первых, а во-вторых – они как бы взяли на себя труд развития метода, тем самым организовав и подчинив себе все ветки и ответвления своего генеалогического древа. Будучи логиками и прагматиками, которые рассматривали окружающий мир, его будущее и даже прошлое как строительный материал, они не сакрализировали знание, но ради сохранения практики сам метод и особенности деятельности переименовывались и тщательно скрывались от посторонних глаз. Они занимались промышленностью, сельским хозяйством, торговлей и реинвестировали деньги в проектирование. Всегда. Но главное, что эти земные, понятные и богоугодные занятия были отличным прикрытием.

– От кого?

– От церкви. Церковь официально и публично закрепила за собой подряд на формирование европейской цивилизации. Ах да, не мне вам говорить… Проектировщики при этом почти все были правоверными католиками. Серьезно, без дураков. Они молились и исповедовались, у каждого были своя жизнь и свои прегрешения, но тем не менее сообщить святому отцу на исповеди: «Считаю, что миры создаются посредством мысли и воли, знаю, как это делается, и поэтому грешен» – никому из них и в голову не приходило. Они не считали это грехом. Напротив, считали делом богоугодным, что укрепляло их и давало им надежду на спасение. И все же точно знали – Церковь их не поймет. В этой своей герметичности они преуспели. Разведка Ватикана смотрела совсем в другую сторону – инквизиция ловила ведьм и еретиков. Да и кому могло прийти в голову, что переселение Декарта в либеральную Голландию, его переписка с аббатом Мерсенном и конфликт с Лондонским Королевским обществом есть части одного проекта? Да и сам аббат Мерсенн был чуть ли не первым проектом содержательной коммуникации для создания сетевого и наднационального научного сообщества. Кстати, и само Лондонское Королевское общество было проектом, причем достаточно дорогим. Как и финансирование первых испанских миссий в Новом Свете…

Тут Иванна, абсолютно невежливо перебив рассказчика, начала смеяться и совершенно ничего не могла с собой поделать. Она смеялась до слез, закрыв лицо руками, и плечи ее вздрагивали. Со стороны можно было подумать, что она плачет. Но она смеялась, и Генрик это видел.

– И испанские миссии? – всхлипывала от смеха Иванна. – Финансирование? О-о…

– Я ничего не искажаю, – обиделся Генрик. – Вы сами просили.

– Ну да, – начала постепенно успокаиваться Иванна, – благими, как известно, намерениями… И когда же у них внутри случился первый конфликт? Первый бурный и некрасивый скандал?

– Вы знаете? – удивился Генрик.

– Нетрудно догадаться. Ну, когда?

– После того, как они решили, что можно ограничиться проектными разработками, поскольку брать на себя труд реализации никаких сил не хватит. Не было такого организационного ресурса.

– Еще бы, конечно, – согласилась Иванна. – Потому что точечное финансирование испанских миссий – компактное гуманитарное действие, а сценарий Французской революции – шаг в сторону большого геополитического проектирования. И чтобы взять на себя ответственность за реализацию, они должны были выйти из тени. Так? А они выйти не могли. Потому что непонятно, куда бы попали. Потому что не было – да и сейчас нет – никаких форм легитимизации таких сообществ. Их бы уничтожили. И поэтому сценарий реализовали другие. Субподрядчики. Вполне легитимные французские парни.

– Как теперь показала жизнь, именно финансирование миссий изменило мир, – пробормотал Генрик. – Но вы правы. Сценарий реализовали другие, и пролилось много крови. А клан проектировщиков раскололся на две непримиримые группы.

– И спорили они о границах проектирования.

– Вы умная женщина, снимаю шляпу. – Генрик чуть склонил голову.

– Просто мне Дед когда-то сказал, что границы проектирования определяются моралью. И человеческой жизнью. Он действительно так считал?

– Да, именно так и считал. На том и стоял, исторически принадлежа к группе, которая заявила такую норму.

– А что заявила другая сторона? – поинтересовалась Иванна, чувствуя, что узел в груди если не развязался, то хотя бы стал не таким тугим.

– Что границы проектирования определяются мощностью метода. И больше ничем. Последствия их нормы вы улавливаете? Сообщество разделилась и разошлось – физически, идеологически и территориально. Раскол прошел даже по семьям. На протяжении ряда лет случилось до десятка самоубийств. Но никто не вынес сор из избы. Ушедшее крыло диверсифицировалось, погрузилось в такую тень, что только Эккерт, похоже, знал, кто – какой человек или какая группа – в настоящий момент определяет сейчас у них стратегические направления. Вы удивитесь, но, похоже, этого не знает и Ираклий. Там у них на каждом этаже иерархии плотные фильтры стоят.

– Значит, они и есть белые мотыльки. Кто их так назвал?

– Они сами так себя называют. Жаргон, как бы не всерьез. Белые мотыльки – невзрачные, прозрачные, почти невидимые…

– Анонимные.

– Что? Ну да, анонимные совершенно. Что вы там увидели?

Иванна смотрела в окно. За окном никого не было, но последние несколько минут она чувствовала чей-то взгляд. Паранойя. «Если я сойду с ума, попрошусь в саранский госпиталь для ветеранов войны, – уныло подумала Иванна. – У меня там знакомые есть».

Генрик снова начал говорить, и она пропустила начало фразы.

– Кто знает о них… Предупреждают о недопустимости передачи какой-либо информации третьим лицам. И о санкциях за нарушение договоренности.

– Это что, документ какой-то? – спросила Иванна.

– Это происходит в разных формах. Есть рядовые исполнители, которые не имеют представления о проекте в целом и обслуживают какую-либо его часть. Там многое зависит от того, каков уровень эксклюзивности. Например, у человека могут купить его авторские права. С теми, кто знает больше, все происходит в форме устной договоренности. Так произошло со мной – после смерти Эккерта они почувствовали себя спокойнее, но понимали, что остался я, вечный его собеседник. Так поступают со всеми теми, кто участвует в финансировании работ. А это, как правило, очень влиятельные и богатые люди во всем мире. Вы представить себе не можете, как важно богатым и очень богатым людям вкладывать деньги в социальное и гуманитарное проектирование. Как им важна игра и тайна. У них же после первых десяти миллионов что-то с головой происходит. Они начинают желать изменить мир. Идеалисты…