Текст книги "Корабли идут на бастионы"

Автор книги: Марианна Яхонтова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Часть вторая

1

С того утра, когда Ушаков стоял у рогаток, чтоб последний раз проститься с Непениным, прошло более трех лет. И наступили те перемены, которых многие ждали с большим нетерпением. Умерла императрица Екатерина, и на престол вступил новый император – Павел I. Говорили, что с его воцарением в Петербурге произошло нечто вроде землетрясения. Полетели, как перья из распоротой подушки, старые фавориты, ринулись на их места новые. Зубов был выслан в свои имения, но Салтыков, уже переживший трех самодержцев, не только пристроился при четвертом, но тут же получил от него награду. Гатчинские полки императора вошли в столицу и прочно расположились в ней.

До Севастополя отголоски столичных событий дошли не скоро и почти никаких перемен с собой не принесли. По крайней мере, все люди, большие и малые, остались на своих местах. Остался во главе Черноморского адмиралтейского правления и адмирал Мордвинов.

Победы Ушакова во время последней турецкой войны по-прежнему не давали ему спать, и Ушаков с некоторых пор стал замечать, что все приказы Мордвинова имеют «двоякий смысл». С одной стороны, в этих приказах как будто все было корректно и законно, но, с другой, все писалось для того, чтоб подорвать авторитет Ушакова. Касалось ли это перемещения офицеров или постройки мачтового сарая, Мордвинов всюду находил возможность мешать своему подчиненному. Дело осложнялось тем, что неутомимый противник Ушакова тоже стал видеть во всех рапортах адмирала «двоякий смысл», таивший под внешним повиновением злостное намерение делать все по-своему. А потому, какой бы вопрос ни вставал перед обоими адмиралами, они всегда решали его различно. Так случилось и с выбором тем для занятий по тактике с флагманами, которые вел Ушаков. Темы присылались из Петербурга, но Мордвинов имел возможность пускать в ход одни и придерживать другие. Это привело к тому, что на занятиях слушатели знакомились с тактикой английского, французского и голландского флота, а русского как будто вовсе не существовало. На запрос Ушакова по этому поводу последовало двусмысленное и враждебное молчание.

Это оскорбляло уже не одного Ушакова, но и многих офицеров.

Даже контр-адмирал Пустошкин, человек очень мужественный и смелый в море, но молчаливый и осторожный на берегу, спросил, ознакомившись с присланными схемами:

– А как же наш флот? Тактика русская?

– И то и другое относится к небытию, – отвечал Ушаков.

Разговор этот происходил за обедом в Благородном собрании, а потому слова Ушакова были тотчас услужливо переданы адмиралу Мордвинову.

– Излишняя гордыня ведет к гибели, – улыбнулся Мордвинов и погладил свой полный гладкий подбородок.

Хотя он произнес это в кругу очень тесном, но сентенция была своевременно доведена до сведения адмирала Ушакова.

Вражда обоих адмиралов не могла не оказать влияния и на офицеров. И в Николаеве и в Севастополе образовалось нечто вроде двух лагерей. Причем вокруг Ушакова объединились патриоты отечественного флота, а вокруг Мордвинова – англичане, голландцы и доморощенные поклонники Запада. Ушаковцы и мордвиновцы заводили частые ссоры и открыто презирали друг друга. А Балашов совсем отказался ходить в дома заведомых мордвиновцев и уверял, что это могут делать только «бесхребетники» вроде лейтенанта Метаксы.

– У него вместо души рахат-лукум, – усмехался Балашов.

Приверженцы Ушакова надеялись, что после смерти Екатерины, очень любившей Мордвинова, новый император полностью восстановит Ушакова во всех правах, которыми он должен обладать в силу таланта и неусыпного служения отечеству. Сам адмирал тоже возлагал надежды на то, что с воцарением Павла наступит новая, лучшая эра.

И действительно: император посетил сидевшего в крепости вождя польских повстанцев Костюшко и разрешил ему выехать за границу, вернул из ссылки Радищева и освободил из Шлиссельбурга Новикова. Люди, сообщавшие об этом Ушакову, тут же намекнули, что Павел хотел этим только опорочить память своей матери и другой цели не имел.

Но Ушаков был так счастлив впервые за последние несколько лет, что намекам не поверил. Освобождение трех узников убеждало адмирала в том, что в лице нового императора человечество приобрело наконец того совершенного монарха, о котором так долго мечтали великие французские философы, а с ними и скромный адмирал русского флота. Ушаков со дня на день ожидал возвращения Непенина. Но прошел год, а о Петре Андреевиче, как и прежде, не было слуха. Адмирал посылал письмо за письмом Аргамакову, но тот тоже ничего не мог узнать.

Ушаков давно уже сосредоточил свои чаяния на том, что император, который еще наследником носил звание генерал-адмирала, посвятит немалую часть своих забот флоту. Заботы эти не замедлили себя обнаружить. Павел приказал называть Севастополь Ахтиаром и носить вместо белых зеленые мундиры.

Вскоре затем пошли слухи, что император и в армии и во флоте вводит прусскую муштру. Ушаков издавна считал прусскую военную систему тупой и глупой, а император принял ее за образец. Среди общих разочарований Ушакова порадовала только одно: это повеление императора устроить классы по тактике для флагманов.

Ушаков тщательно готовился к занятиям и против обыкновения засиживался за схемами дольше положенного часа. Но к своим слушателям он являлся возбужденным и бодрым, и его возбуждение обычно передавалось всем. Особенно памятным остался для Ушакова тот вечер, когда ему пришлось говорить о сражении у мыса Сент-Винцента.

Как всегда, прежде чем приступить к делу, адмирал оглядел своих более чем солидных учеников. Под павловскими париками, с их косами строго установленной длины, кое у кого уже пробивалась настоящая седина. Припорошила она снегом и редкие волосы контр-адмирала Пустошкина, почти ровесника Ушакова. Они вместе кончили Морской корпус, вместе получили первый офицерский чин. Но потом Пустошкин поотстал от Ушакова и в сражении при Калиакрии командовал арьергардом уже в качестве подчиненного у бывшего своего товарища.

Теперь, когда Пустошкин снова попал в ученики, выражение его глаз и рта было совсем такое же, как в классной комнате корпуса. И адмирал, улыбаясь про себя, ждал, что этот человек с морщинами у носа и губ, с красной шеей и лицом, обмороженным во время боры, вдруг высунет кончик языка в добросовестном старании как можно лучше записать услышанное. Язык и легкое кряхтение очень помогали ему в те далекие времена при всяком умственном и физическом напряжении. Но сейчас Пустошкин только немножко сопел, удушенный жестким воротником нового мундира. Воротник этот упирался в затылок, натирал под ушами шею и не давал, как нужно, ни склонить голову, ни повернуть ее в сторону. Для того чтоб поглядеть направо или налево, надо было поворачиваться всем корпусом.

На занятиях Пустошкин больше всех задавал вопросов, но мнение свое хранил про себя. Как ни доказывал ему Ушаков, что различное понимание вещей лишь помогает найти истину, Пустошкин только ласково щурил веки и по странной скрытности характера продолжал молчать.

Из-за его спины выглядывал с обычным залихватским видом капитан-лейтенант Шостак. Воротник у него был вызывающе расстегнут, парик сдвинут назад, так что на лбу топорщились собственные черные волосы, похожие на гребешок удода. Шостак был противником всего, что изменяло обычаи екатерининского времени. Он смеялся над новыми мундирами и косами и, в противоположность Пустошкину, высказывался так решительно, что Ушакову не раз приходилось его останавливать.

В глубине комнаты, покусывая нижнюю, надменно выставленную вперед губу, сидел капитан Сенявин.

Не было только старого боевого товарища и лихого капитана Саблина. Отыскав в пыли архива старое дело о дуэли Саблина с пехотным офицером, Мордвинов дал ему ход. Само по себе дело не сулило Саблину слишком больших неприятностей. Но так как он принадлежал к ярым приверженцам Ушакова, мордвиновцы, почти сплошь заполнявшие Черноморское адмиралтейское правление, встретили его с явным пренебрежением и намерением «утопить». Саблин понял это и наговорил дерзостей не только членам правления, но и самому Мордвинову. Оставаться на службе было после этого невозможно, и он подал в отставку. Она была немедленно принята. Адмирал Мордвинов лишний раз подтвердил престиж законности, а адмирал Ушаков потерял одного из лучших своих офицеров.

Ушаков привыкал к людям и не умел быстро их забывать, а потому отсутствие Саблина вызывало в нем новый порыв неприязни к Мордвинову.

– Приступим, государи мои, – сказал Ушаков, глядя, как Балашов вешает на доску схему сражения. – Нам предстоит сегодня исследовать баталию у мыса Сент-Винцента между гишпанским флотом под командованием дон Жозефа де Кордовы и английским флотом под командованием адмирала Жервиса.

Каменный слог присутственных мест несколько облегчал Ушакову начало его речи, подавлял волнение, которое он неизменно ощущал, приступая к занятиям.

– Дон Жозеф де Кордова имел двадцать шесть кораблей, в их числе семь стопушечных и одиннадцать фрегатов. Адмирал Жервис имел пятнадцать линейных кораблей, в их числе шесть стопушечных, четыре фрегата и два корвета. Силы, как видите, государи мои, неравные, поелику гишпанцы были в столь превосходном числе.

– Как турки с нами! – воскликнул Шостак.

Ушаков, пропустив эти слова мимо ушей, продолжал:

– Гишпанцы, уверенные в своем превосходстве, шли без ордера[8]8
  Схема расположения частей флота в походе.


[Закрыть]. Они не предполагали вступать в бой, хотя крейсеры донесли им о близости неприятеля. Дон Кордова полагал, что англичане не посмеют со своими силами напасть на него. Вот, государи мои, чего флагману никогда не следует полагать.

– Калиакрия! Саид-Али! – снова воскликнул Шостак.

А Ушаков добавил:

– Дон Жозеф де Кордова в сем случае проявил себя, как… – Ушаков искал сравнения и совсем неожиданно для всех и для себя самого прогремел: – Как туфлей!

– Совершенно точно, – комментировал вполголоса неугомонный Шостак.

– Осмотрительность, хорошая разведка, уменье всегда быть готовым к отражению неприятеля – вот условия, при которых не может быть туфлейства, – наставлял слушателей Ушаков. – В то время как дон Кордова полагал, Жервис построил свои корабли в две колонны, приказал им приготовиться к бою и держаться, имея утлегарь на гакоборте[9]9
  Тесно сомкнутой линией.


[Закрыть]. Это было перед самой ночью. А утром оказалось, что гишпанская эскадра разделилась на два отряда: один из девятнадцати, другой из шести кораблей, чего сам Кордова никак не ожидал. А Жервис имел две сжатые линии, готовые к нападению. Посему, государи мои, и превосходная гишпанская арифметика была вскорости посрамлена.

– Арифметика давно посрамлена в бою русскими! Вами! – уже не таясь, воскликнул Шостак.

– Капитан Шостак, я не брал вас в комментаторы. Прошу поумерить ваш пыл.

Шостак усмехнулся и еще лише заломил на затылок парик.

– Орлы российские никому не уступят первенства!

Капитан Елчанинов шепнул на ухо Сенявину:

– Сии и подобные предерзатели когда-нибудь пожалеют о словах своих.

Но Сенявин громко и отрывисто ответил:

– В таком случае я желаю разделить их судьбу, ибо успехи российского флота почитаю для себя превыше всего.

Сенявин принадлежал к ближайшим друзьям адмирала Мордвинова и почитался в Севастополе идейным главой мордвиновского лагеря. Слова его на этот раз весьма расстроили Елчанинова, ибо явно доказывали, что в некоторых вопросах адмирал Ушаков имел влияние даже на своих противников. «Все они одинаковы, эти гордецы», – со злобой подумал капитан.

Ушаков говорил, стараясь быть сдержанным:

– Жервис, государи мои, усмотрев, что гишпанский флот разделился, в сей раздел и двинул свои корабли. А Кордове пришлось подумать, как исправить свое «туфлейство». В бою на размышление порою отпущен единый миг. Дон Кордова имел весьма плохие команды и распущенных офицеров, но голова у него все же работала, государи мои. Усмотрев, что Жервис хочет прорезать его линию, он повернул оверштаг[10]10
  Поворот судна, идущего под парусами, против ветра.


[Закрыть] и сам стал заходить, чтобы отрезать арьергард противника.

– Прорезывание неприятельской линии и нарушение линейного строя – деяние не столь новое, – громко подтвердил Сенявин, окончательно посрамляя свое неписаное звание главы мордвиновского лагеря.

– Да, сей прием был употреблен адмиралом Роднеем в бою при Минорке, – кивнул головой Елчанинов.

Балашов сказал злым и негодующим голосом:

– Да! Это не ново! Приемы эти были уже потреблены нами, русскими.

– А Фидониси? Керченский пролив? А Калиакрия? – восторженно воскликнул Шостак.

Балашов, ломая гусиное перо, продолжал:

– Я не понимаю, почему у нас, в нашем отечестве, вся слава отдается на откуп господам Роднеям да Жервисам.

– Кстати, и не Родней вышел из линии, а его капитан Дуглас, – вставил Сенявин.

Командир корабля «Мария Магдалина» капитан первого ранга Сарандинаки беспокойно завозился на своем месте. Он принадлежал к тем, кто хотел сохранить одинаково хорошие отношения с обоими лагерями, но никак не мог придумать, что бы такое сказать, чтобы их помирить. Он только почесал свою мохнатую бровь и с еще большим усердием стал записывать, в чем заключались ошибки дона Жозефа де Кордовы.

– Мне хотелось бы знать, Федор Федорович, почему мы молчали о наших победах, которые столько бессмертной славы принесли россиянам? – бросая куски сломанного пера, спросил Балашов. – Хотя бы ваши баталии с турками…

– Тише, государи мои, – сказал адмирал. – Тише! Моряк прежде всего должен подчиняться дисциплине и быть сдержан в своих страстях. Никто не запрещает вспоминать о наших успехах и о наших недостатках. Сегодня же мы должны разобрать ход баталии у мыса Сент-Винцента.

Ушаков решительно ударил указкой по схеме и голосом, оживленным и громким, каким командовал в бою, сказал:

– Война на море изменила существо свое, и мы, русские, в меру сил своих внесли в нее нечто новое. Маневр, сконцентрированный удар, действие согласно обстановке, а не мертвая линия баталии, которую нельзя нарушить. Не страшиться смерти – привычное дело солдата. Не бояться новизны – для сего надо более высокое мужество. Старые принципы сломлены нами у Фидониси, у Еникале, у Гаджибея, у Калиакрии. Рассмотрим же, государи мои, что нам удалось сделать, а также и то, чего мы не сумели или не могли достигнуть. А потом сравним и то и другое со славной баталией адмирала Жервиса.

И перед офицерами за краткими строгими словами адмиральского обзора встало их недавнее боевое прошлое.

…Жаркий июльский день у острова Фидониси. Небольшая русская эскадра и огромный турецкий флот, легкие обводы и быстрый ход его судов. Сверкающие позолотой кормы флагманских турецких кораблей. Свист горячего ветра среди парусов. У турок было семнадцать линейных кораблей и десять фрегатов. У бригадира Ушакова – два линейных корабля и восемь фрегатов, из которых только два имели дальнобойную артиллерию. Согласно правилам морского боя Ушаков должен был уклониться от сражения, но он смело повел эскадру навстречу неприятелю. Полагалось вести артиллерийскую дуэль кораблю с кораблем, но бригадир Ушаков и тут поступил по-своему. Он знал слабость врага и главный удар нанес по флагману.

Турки бежали.

…Туманное утро у Керченского пролива. Большой турецкий флот с массой десантных войск шел к Тавриде. Находясь под ветром, Ушаков вступил в бой под парусами, хотя правила требовали, чтоб флот сражался, стоя на якорях. Опять-таки ломая старые принципы морской тактики, Ушаков выделил резерв из фрегатов для удара по флагманскому кораблю противника. И когда в разгаре сражения ветер переменился, адмирал воспользовался этим и приказал сделать поворот оверштаг. Он встал со своим кораблем во главе линии, а другим кораблям дал сигнал становиться в кильватер, не соблюдая порядка номеров, что было запрещено морскими уставами всех западных государств… Артиллерия докончила дело.

Турки опять были разбиты и опять бежали.

…В старом магазейне с маленькими низкими окнами стоял разноголосый шум. Каждый из слушателей имел такой запас воспоминаний, с таким упорством доискивался смысла любого тактического момента, что никто не заметил, как шло время.

Когда Шостак взглянул на схему, висевшую на доске, она почти исчезла в сумерках и походила на снежное поле, а срезанные с одной стороны закругленные ромбы, изображавшие корабли, напоминали следы человеческих ног.

– Закончим, государи мои. Мы и так захватили лишних два часа, – сказал Ушаков.

– А Гаджибей? А Калиакрия? – не унимался Балашов.

– Эти баталии мы разберем следующий раз, попутно с разбором сражений Сюффрена или Рюйтера.

Разгоряченный и удовлетворенный адмирал вышел из магазейна. Он спускался к морю, когда услышал, что кто-то торопливо его догоняет.

– Федор Федорович! – послышался позади голос Сенявина.

Ушаков замедлил шаги, чтоб дать возможность капитану догнать его.

– Чем могу служить, государь мой?

Сенявин ответил не сразу. Он шел рядом с Ушаковым и кусал снятую с руки перчатку.

– Я не все могу понять, – вдруг произнес он. – Простите меня, Федор Федорович, но я хотел передать вам одну скорбную для всех россиян весть…

Губы адмирала сразу побледнели. Он почему-то подумал, что это была весть о Непенине. Но она не могла быть скорбной для всех россиян, поскольку немногие о нем знали.

– Говорите! – кивнул он, беря Сенявина за плечо.

– Государь император сослал фельдмаршала Суворова в его имение под надзор.

Ушаков отшатнулся от Сенявина, как от привидения.

– Что? Что вы сказали? Фельдмаршала Суворова?..

– Да, Федор Федорович. Сей гений не вынес прусской методы и осмеял ее перед лицом государя. Говорят, он сказал: «Пудра – не порох, букли – не пушки, косы – не тесак, я – не немец, а природный русак».

– Да, да, это верно, он истинный россиянин. Он не подобен нам… – пробормотал Ушаков. – Прошу вас, Дмитрий Николаевич, простить меня. Я очень благодарен вам.

И Ушаков, расставшись с Сенявиным, быстро зашагал по камням.

Он не чувствовал уже того подъема, который он только что испытывал на занятиях с офицерами. Опять все было темным, непонятным и бессмысленным, как в ту ночь, когда он простился с Непениным.

2

То глухое одиночество, которое окружило Ушакова после ареста Непенина, углубилось еще больше известием о ссылке Суворова. Адмирал понял, что как нет на свете совершенных людей, не будет и совершенных монархов. «Не надейтесь на князи земные», – повторял он про себя и уже не ждал ничего хорошего ни от нового монарха, ни от кого другого. Даже обыкновенные люди, с которыми ему приходилось иметь дело, вместо прежних удовлетворительных качеств стали обнаруживать качества дурные.

Дурного в людях открывалось так много, что вся их природа невольно представлялась злой, темной и склонной к преступлениям. Отношения Ушакова к Мордвинову и его окружению приняли настолько ожесточенную форму, что порой Ушаков подумывал подать в отставку. Ему казалось, что нет никакой возможности служить с такой насквозь прогнившей камарильей[11]11
  Группой придворных интриганов, советников короля.


[Закрыть].

В отставку он, однако, не подавал, а, напротив, с особым страстным упорством занимался множеством дел, которым, к его счастью, не предвиделось конца. Адмирал чаще чем обычно выходил с флотом для эволюции. Он никому не давал пощады на ученьях и с упрямой суровостью распекал за нерадение. Ушакова теперь редко видели веселым, да и то только в море. А на берегу он был еще придирчивее к испорченному и ленивому человечеству, об удобствах и здоровье которого, вопреки всякой логике, имел неусыпное попечение.

Больше всего Ушакова беспокоили низкие берега Корабельного и Киленбаночного заливов. Там от застоявшейся воды шли такие ядовитые, полные удушливых миазмов испарения, что приходилось каждые три дня сменять рабочих. И вот низины были засыпаны, а берега укреплены камнем. Городу требовался водопровод, и от горных источников проложили трубы. Строились казармы, дороги, создавались рынки. В одной из балок, которая так и получила потом название «Ушаковой балки», был разбит сад для гуляний, а в бывшем доме адмирала Макензи открыт театр.

Все это делалось под руководством адмирала. Но кончая одни дела, он находил новые. Так, он затеял большую тяжбу с купцами, поднявшими цены на мясо. Ушаков вызвал к себе членов городского магистрата и командиров кораблей. В присутствии адмирала они обличили купцов в недобросовестности и жадности. Сам Ушаков в выражениях очень страстных и не совсем умеренных пригрозил купцам, что в случае их упорства он обратится к высшим властям. Купцы сбавили по копейке на фунт, но на другой же день прекратили убой скота. Несмотря на обращение Ушакова к начальнику края, так и не удалось добиться, чтоб купцы продавали населению мясо «по такции». Это еще больше убедило адмирала в том, что среди людей мошенников становится все больше. Но, потерпев поражение в борьбе с купцами, Ушаков с еще большей горячностью продолжал работу по устройству города.

На осушке болот, на постройках причалов и зданий Ушаков забывал о своем одиночестве, о горечи несбывшихся надежд и даже о людских пороках. Но самым тяжелым временем были для него вечера, когда матросы, заменявшие рабочих, уходили в казармы, офицеры спешили к своим семьям и занятиям, а для адмирала наступали часы, когда он оставался наедине с собой. Он, никогда не замечавший, что именно ему подают на ужин, теперь иногда швырял вилку и нож и кричал на Федора и повара, что они распустились и вместо баранины потчуют его старыми подошвами. В кабинете, когда он начинал по привычке ходить от двери до окна, в нем закипал уже какой-то неопределенный, ни к чему не относящийся, но готовый ухватиться за что попало гнев.

Адмирал начинал припоминать все обиды, нанесенные его самолюбию в течение всей его жизни. А так как жизнь была длинная, то и обид насчитывалось немалое количество. Они осаждали Ушакова, словно волчья стая одинокого путника. Он переживал их заново, негодовал, что лет пятнадцать или двадцать назад говорил не те слова, какие нужно, что недостаточно стойко боролся с людьми, виновными в нанесении ему оскорблений, и незаметно от прошлого возвращался к настоящему.

Он вспоминал о том, что еще не получил ответа от Черноморского адмиралтейского правления на свое представление о награждении командиров судов за их усердие на пользу флота и отечества во время последнего крейсерства. А также и о том, что заведующий артиллерийской частью правления Геринг свои требования и повеления направляет непосредственно артиллерии капитану Юхарину минуя его, командующего флотом, что, без сомнения, оскорбительно для достоинства командующего.

И, не думая о том, что он делает, Ушаков садился к столу и начинал писать рапорт в Черноморское адмиралтейское правление с жалобой на Геринга, на Мордвинова и других членов правления.

Писал он долго и подробно, упоминая, что когда «озарит свет истины, откроются все обстоятельства, равно и о том, что как и чем основано и производится таковым малым иждивением почти из ничего при всех величайших во всем недостатках и неимуществах соделываемое, а прочее всеми приискиваемыми средствами сохраняющееся». Слова оказывались вязкими, казенными, ими трудно было выразить несомненную для него истину, что «когда возникнет справедливость в подробности, окажутся попечительные старания мои по флоту и порту». И ему не казалось странным, что он говорит об озарении истиной и о справедливости людям, которых считал лакеями и прожженными интриганами. Не чувствовал и того, что, обращаясь к ним с жалобой на нанесенные ему «оскорбительности», он прежде всего оскорбляет сам себя. Но в том душевном состоянии, которое им овладело, все как-то спуталось, и его ясный ум блуждал в потемках. Он не удержался и от того, чтоб не подпустить шпильки одному из самых ничтожных людей, такому, как цейгмейстер Геринг, отмечая, что тот действует, «яко самовластитель». Свой длинный рапорт Ушаков адресовал в Черноморское адмиралтейское правление, как бы вовсе не понимая, что жалуется Герингу на Геринга и Мордвинову на Мордвинова.

Рапорт не принес Ушакову облегчения. Он уныло подумал о том, как проходили когда-то вечера с Непениным, как говорили они о больших вещах, больших задачах и как вольно и широко текли их мысли. Тогда самые обыкновенные люди были лучше, и верилось, что будущее станет прекрасным. А теперь остались одни Мордвиновы и геринги.

Адмирал потушил свечи, оставив только одну. Он намеревался идти спать, чтоб отделаться и от уныния и от всего Черноморского адмиралтейского правления. Но вошел на цыпочках денщик Степан и доложил, что прибыл его превосходительство контр-адмирал Пустошкин и просит принять его.

«Ах, некстати!» – подумал Ушаков, но сказал вслух:

– Проси!

Он чувствовал к Пустошкину то дружеское расположение, свойственное людям, сидевшим вместе на школьной скамье, которое, однако, не всегда делает людей по-настоящему близкими. Хотя они и говорили во внеслужебное время на «ты», но из попытки их называть друг друга: «Ты, Павел, ты, Федор» ничего не вышло.

Контр-адмирал Пустошкин вошел своей спокойной, неторопливой походкой. Он крепко пожал руку Ушакова, поправил парик и, аккуратно подкинув кверху жесткие фалды мундира, чтоб не измять их, присел к столу.

С тем же спокойствием он оглядел чернильницу, перья, песочницу и поднял на Ушакова ясные светлые глаза.

– Ну, вот я и вернулся из шумного Николаева к нашим тихим пенатам, – сказал он.

Ушакову всегда нравилось спокойствие Пустошкина и то его особенное свойство понимать всех, которое адмирал считал беспристрастием. Но теперь это свойство показалось Ушакову простым безразличием к людям и к тому, что они делают. Даже противопоставление шумного Николаева тихому Севастополю неприятно резнуло его слух. «Сейчас он начнет рассказывать; кто куда перемещен, кто получил пенсию, а кто – увеличенное содержание», – подумал Ушаков и не ошибся.

Пустошкин затем и явился к нему так поздно, что считал своим долгом как можно скорее сообщить все самые важные известия. А самые важные известия, по мнению Пустошкина, состояли в перемещениях и назначениях в кругах высшей администрации. Начал он с самой вершины и передал слух, что при государе начинает забирать власть его камердинер и брадобрей Кутайсов. Потом по ходящей линии перешел к Адмиралтейств-коллегии и Черноморскому адмиралтейскому правлению.

Ушаков слушал с молчаливым нетерпением, рассчитывая, что, выговорившись, Пустошкин уйдет и тогда благодетельный сон избавит их обоих от неугомонного племени брадобреев и чиновников.

Но, продолжая обозрение событий в канцелярии правления, Пустошкин вдруг приостановился и с выражением искреннего сочувствия поглядел на Ушакова.

– Мой долг сказать тебе, Федор Федорович, что с тобой поступили несправедливо.

– Ты бы больше удивил меня, если б мог сообщить обратное, – резко ответил Ушаков.

Он ждал, что Пустошкин заговорит о Мордвинове, но тот не то по доброте, не то из осторожности избегал упоминать об их общем начальнике. Ни к одному из враждующих лагерей он не примыкал.

– Я там встретил де Рибаса, – продолжал Пустошкин, – и узнал, что правление утвердило его старшинством над тобой.

Лицо Ушакова при этом известии так потемнело, что Пустошкин невольно умолк.

– Утвердило старшинство надо мной этого проходимца! – воскликнул Ушаков, ударив по столу кулаком с такой силой, что чернильница и раковина подпрыгнули и звякнули.

Пустошкин, не ожидавший такой бурной реакции, испуганно покосился на него.

– Хватит с меня альковных героев и авантюристов! – закричал адмирал. – Всю жизнь я путаюсь с этой грязью. Не буду я подчиняться какому-то испанскому пройдохе, который явился к нам в Россию за деньгами и легким успехом. Почуяв, что тут золотом пахнет, в наше отечество ринулись все отбросы Европы, все эти принцы Нассау, погубившие пятьдесят русских судов в одном бою, Рибасы, Тиздели – и конца им нет. Повиноваться я им не буду!

Иностранцы действительно заполонили армию и флот и все присутственные места. Пустошкин ничего не мог на это возразить. Несмотря на свою манеру не осуждать никого, он в глубине души тоже не любил де Рибаса, который, помимо раздутой им самим военной славы, обладал талантом пролезать в любую щель. Откуда именно он явился в Россию, никто наверное не знал.

– Федор Федорович, голубчик! – воскликнул Пустошкин. – О каком повиновении ты говоришь? Ведь этот Рибас тебя не касается. Он там командует своей гребной флотилией и строит Одесский порт. Вы, может быть, и не встретитесь с ним никогда. Говорят, его в Петербург отзывают…

Но Ушаков уже не мог остановиться. Он был уверен, что, признавая старшинство де Рибаса, Черноморское адмиралтейское правление преследовало единственную цель унизить его, Ушакова.

– Я старше его по службе! – заключил он с твердостью.

Пустошкин, страдая за своего товарища, тем не менее не одобрял его горячности. Такие дела надо было обсуждать хладнокровно, разумно и с полным самообладанием.

– Да не они это, не правление, – сказал Пустошкин. – Это я сбил тебя с толку, оговорился. Правление признало твое старшинство, так как в офицерских чинах ты старее. Но Адмиралтейств-коллегия, – понимаешь? – это она, а не правление признала за Рибасом старшинство, потому что он раньше тебя пожалован в чин подполковника. Ты ведь знаешь, что Рибас самого сатану проведет.

И Пустошкин попытался улыбнуться.

Но Ушаков поднял на него тяжелый, серьезный взгляд и сказал:

– Я напишу императору.

Пустошкин погладил себя по коленям, туго обтянутым лосинами. Он очень легко носил стеснявшую всех павловскую форму. Он и вообще старался относиться легко ко всему, что был не властен переменить. «Стены головой не пробьешь, так нечего набивать попусту шишки», – думал он.

– Знаешь что, – снова обратился он к Ушакову, – я бы на твоем месте не торопился. Не стоит в игре сразу ходить с туза. Я человек тоже весьма вспыльчивый, – добросовестно клепал на себя Пустошкин, – так, знаешь, я взял за правило ничего такого не решать в тот же день. Наш народ очень умен, он недаром сказал, что «утро вечера мудренее». Это на самом деле так. Встанешь со свежей головой, и все по-иному представляется.

Пустошкин не знал, что за неумеренной яростью адмирала скрывается его боль за Непенина и Суворова, его разочарование в том, во что он верил с детства, и сознание своего одиночества. Забыть об этом Ушаков не мог, а потому его утро не могло быть более мудрым, чем вечер. Пустошкин напрасно пытался его успокоить в надежде, что прежний однокашник, отдохнув и поостыв немного, откажется от своего намерения писать императору. Борьба с важными лицами, возглавляющими Адмиралтейств-коллегию, представлялась Пустошкину совершенно бессмысленной. Лица важные всегда останутся правы, лица малые – виноваты. Так зачем же зря растрачивать свои силы?