Текст книги "Юлька в поисках любви (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

Глава 5

Глава 5

Среда наступила, и я, в нежно-кремовом свитере, красуюсь у зеркала в общей уборной. Мы с Пашей договорились о встрече у входа в большой романтический сквер. Он так и называется «Сквер влюблённых». Символично, не правда ли?

Хотя я так и не помню, как выглядит Паша. Но тем интереснее! А вдруг он красавчик? Как Крис Исаак, или Робби Уильямс. Не хочу, чтобы он был похож на Савушкина! Потому представляю брюнета, с гладковыбритым жёстким лицом.

Дверца одной из кабинок открывается, и я вижу Тамару Петровну, главбуха. Они с мамой дружат. Во многом поэтому меня и приняли здесь, как родную.

– Куда-то намылилась? – щурит она аккуратно накрашенный глаз.

Словно маленький сгусток энергии, Тамара Петровна всегда говорлива, улыбчива и готова бежать на своих каблуках хоть куда. Её маленький рост позволяет мне чувствовать себя высокой. Хотя я невысокая! Метр шестьдесят.

– Да так, на прогулку с подругой, – говорю я, встряхнув головой.

Волосы – наша семейная гордость! Натуральный, богатый, каштановый цвет вызывал непритворную зависть. Никогда их не красила. И не хочу! Но ведь однажды придётся?

– Мама сказала, ты с парнем рассталась? – произносит шефиня вполголоса.

– Мама-болтушка, – смеюсь.

– Ничего! – утешает она, поправляя причёску. Мою, – Вон у нас на предприятии, сколько хороших мужчин. Приглядись!

– Обязательно, – я улыбаюсь, припомнив кадры с новогоднего корпоратива.

Где одна половина «хороших» была уже так хороша, что играла в напёрстки на деньги. А другая отчаянно тискала женские прелести по тёмным углам бизнес-центра. Но, увы, не мои! Хотя…

Я же в то время была несвободна? А теперь, когда слух о моём «положении» распространится, то интерес возрастёт. Что ж, посмотрим! Возможно, «хороших мужчин» куда больше, чем кажется.

Оставшись в туалете одна, я вдруг думаю: «А имею я право встречаться с другими? Вот сейчас, в эту среду». Но ведь мы официально расстались. За эти три дня Савушкин не звонил мне ни разу, и даже ничего не писал. Разобиделся что ли? Или просто забил?

В любом случае, мне предстоит к нему съездить на днях, за вещами. Так что встреча, увы, неминуема! А пока я могу отдохнуть и потешить своё самолюбие. Ему причинили ущерб!

Хотя март выдался слякотным, но в воздухе всё же, весна. Даже птицы предчувствуют смену сезонов! У голубей так вообще, процветает пикап. Я стою, наблюдаю, как гордый самец соблазняет упрямую даму. Голубиха, голубица… Голубка! Красиво звучит. Он к ней и так, и этак. Она ни в какую! Даже я соблазнилась уже. Засмотрелась, заслушалась. А эта ушла.

– Юль, – слышу низкий, густой баритон. Обладатель такого обязан быть просто красавчиком!

Распугав голубей, я спешу обернуться. И… понимаю, что он никому ничего не обязан.

Передо мной стоит парень. Мужчина. Ростом чуть выше меня. Не намного! Волосы цвета… Я даже не знаю, какого? Что-то среднее, между «шатен» и «брюнет». Одет он вполне заурядно. Наверное, я ожидала чего-то такого, навроде потрёпанных джинсов, косухи, гитары через плечо?

Телосложение тоже обычное. Вот, если бы мне поручили описать его внешность, то слово «обычный» могло фигурировать чаще всего. Он обычный! И даже лицо без особых примет. Нос как нос. Губы как губы. Гладко выбрит. Спасибо на том!

И глаза бледно-серого цвета. Бесцветные, проще сказать. Неудивительно, что я не запомнила внешность. Тут, собственно, и нечего помнить.

«Ткачёва, уймись! Главное, чтобы человек был хороший», – говорю я себе. Прописная истина действует. Особенно, если припомнить, что с красавчиком я прообщалась семь лет. Толку-то?

– Паша? – давлю из себя, улыбаюсь.

Он улыбается тоже, обнаружив один кривой зуб. Мысленно я заставляю себя не смотреть ему в рот. В переносицу! Вот куда нужно смотреть. Тем более что она у него – будь здоров…

– Давно ждёшь?

– Нет, только пришла.

– Прогуляемся? – кивает на сквер.

– С радостью, – я опять улыбаюсь.

– В клубе было темно, я не разглядел до конца. Ты такая красивая, – говорит он.

– Спасибо, – смущаюсь.

Невольно смотрю на его странный профиль. «Как бык по дороге нассал», – сказала бы мама. А тёть Люба ответила ей: «С лица воды не пить». Ну, подумаешь, нос плосковат? А надбровные дуги такие… что в пору бодаться!

Помимо желания, я вспоминаю отточенный Савушкин профиль. Средоточие черт, идеальных настолько, что даже не верилось в то, что он настоящий, живой. Вот от такого родятся красивые дети! Если бы он захотел…

– А где твоя гитара? – интересуюсь.

– Дома, – Паша идёт, сунув руки в карманы, и смотрит искоса. Любуется. Мне это льстит, – Не таскать же её с собой.

– Ну, да, – я смеюсь.

– Я в группе играю по выходным, а днём на фабрике мебельной.

– Вот это контраст! – я удивляюсь.

– Да, на музыке много не заработаешь. Это скорей для души.

Мы гуляем по скверу, пока мне хватает терпения. Мокрый снег липнет к обуви. Да и видимость так себе! Я надеюсь, что он пригласит меня в кафе. Коих огромное множество возле. Но Павел бросает, взглянув на часы:

– Может ко мне на чаёк? Я тут рядом живу.

«Ни фига себе», – думаю я. Он считает, что я, покорённая этой прогулкой, отдамся ему в первый день?

Словно почувствовав мой негативный настрой, он говорит:

– Юль, ты не бойся меня! Я вообще без намёков. Напою тебя чаем, сыграю тебе.

Его взгляд загорается. Даже глаза обретают какой-то оттенок. Так вот оно что? Его козырь – гитара! Оставленный дома, так и манит вернуться назад.

– Ну, сыграй, – пожимаю плечами.

Вот от чего далёк Ромик, так это от музыки. Никогда ни на чём не играл! Только на резинке от трусов. Перед тем, как их сбросить…

Дом, и правда, поблизости. Паша меня пропускает в квартиру, открыв деревянную дверь. Внутри много дерева! Мебель – из светлого, кухня – из тёмного. Всё как-то просто, без лишней фантазии. И в то же время, всё есть.

Замечаю, что в коридоре нет обуви, кроме мужской. И вешалка полупустая.

– Живу один, потому не особо шикую, – предвосхищая расспросы, произносит хозяин.

– Мне нравится, очень уютно, – я трогаю полочку, куда положила берет. Рядом зеркало в большой деревянной раме.

– В основном это мебель с работы. Беру по дешёвке, – объясняет, смахнув с полки пыль.

«С худой овцы…», – собираюсь сказать, но молчу. Что, если овца не худая?

– Так ты эту мебель сам делаешь? – интересуюсь взамен.

– Ну, как сам, – пожимает плечами, – Стою у станка.

Мы проходим на кухню.

– Садись, щас чаёк приготовлю.

– Спасибо, – говорю, наблюдаю, как он суетится.

Хозяйственный! Замечаю, тарелки помыты. И стол без намёка на грязь. У Ромика дома был вечный бардак, пока я не въехала. Вспоминаю, как он оставлял мне посуду. Говоря:

– Юлёк, ты ведь лучше помоешь? А я не умею, как ты.

«Я ведь женщина, а не посудомойка», – нужно было сказать. Но я мыла! Ведь знала, что Савушкин после похвалит меня. Обнимет и скажет:

– Моя ж ты чистюля!

Мы долго пьём чай и болтаем о разном. Работа, родители, хобби. Лишь одного не касаемся. Темы любви! Так и тянет спросить, почему он один? В 35 лет не женился и не был? Но молчу. Не хочу отвечать на вопрос: «Почему я не замужем?». Почему, почему? Потому!

– Ты обещал мне сыграть, – решаю напомнить.

А Паша, как ждал.

– Я сейчас, – подскочив, он идёт за гитарой.

Приносит, садится:

– Я ещё и пою.

– Это здорово, – сложив ногу на ногу, я приготовилась слушать.

После недолгой настройки гитары, струны рождают свой первый аккорд. И я, будто вспомнив, ловлю этот жест. Наблюдаю, как руки с красивыми, длинными пальцами, одновременно крепко и нежно сжимают гитарный изгиб.

–Су конфессо аморе мио,

Ю нон сою ру соло лууунико,

Лай наскосто нел куотре тууо,

Уна сториа ирунаааймилиии…

Его голос звучит, как во сне. А я всё смотрю и смотрю на движение пальцев вдоль плотно натянутых струн. И боюсь! Не хочу посмотреть ему прямо в лицо. Ведь по голосу… это не он. Челентано! Это – сам итальянский маэстро, поёт для меня.

Борясь с искушением это проверить, я закрываю глаза. И сижу так до тех пор, пока «А перке?» не кончается.

– Боже, – шепчу, не скрывая восторга, – Это было потрясно!

– Спасибо, – волшебство его пения рассеялось, но голос ещё продолжает звучать у меня в голове.

– Ты так круто поёшь, – продолжаю хвалить, – С таким вокалом тебе нужно солировать!

Паша смущается, прижимает гитару, как щит:

– Микрофон – не моё, я люблю оставаться в тени.

– Ну, и зря! – говорю, – Такой голос грех прятать.

Он усмехается:

– Я и не прячу! Стас поёт под фанеру. Мою.

– Подожди, – я пытаюсь осмыслить, – Стас – это…

– Это наш вокалист.

«С которым спала моя Лёля», – чуть-чуть не роняю.

– И он поёт твоим голосом? – отчего-то мне даже смешно.

Пашка кивает. И какая-то гордость видна в его серых глазах.

– Вы прямо как группа «Мираж», но только в мужском исполнении.

– А я – Маргарита Суханкина? Или как там её? – он смеётся.

Ловлю его взгляд:

– Спой ещё что-нибудь.

Мне не терпится выложить Лёле всю правду о том, что певец у неё безголосый! Но это потом. А пока…

Наслаждаюсь божественным Пашкиным голосом. С хрипотцой и душевным надрывом, он тянет:

–Мояяя любоооовь,

Тебя мне не увииидеть, неет!

С тобоой мне неее расстааться, нет!

И у меня по щекам бегут слёзы…

Вечер кончается быстро. Снаружи темно. И Паша намерен меня проводить. Наш город совсем не такой многолюдный, как та же Москва. Метро у нас нет. Но ездят трамваи.

Заворожённая голосом Паши, я внезапно меняю своё отношение. Он больше не кажется мне заурядным! С ним как-то легко, интересно. И то, как он смотрит… Я всем своим женским нутром ощущаю его интерес.

Опять же, галантный. Пальто подаёт.

– Спасибо, – пытаюсь нащупать рукав.

И в этот момент он едва не роняет одёжку. Смартфон, надрываясь, звонит на столе. Паша, накинув пальто мне на плечи, спешит его взять.

– Извини, – говорит, и ныряет на кухню.

Я продолжаю наматывать шарфик на шею. И слышу, как он отвечает взволнованно:

– Да!

Далее следует ряд междометий, по которым почти невозможно понять, о чём речь:

– Нет! Да… Зачем? Не надо! Нет… Я же сказал, не сейчас…

Когда он выходит, спешу уточнить:

– Твоя девушка?

– Что? – он растерян, – Нет, мать.

– Аааа, – я с пониманием киваю. Уж мне ли не знать, как бывают настойчивы мамы.

– Хотела зайти. Запретил!

– Строго ты с ней, – улыбаюсь.

Вот я бы своей не смогла ничего запретить. Мне проще кивнуть, или впасть в несознанку.

Он доезжает со мной до моей остановки. И я вспоминаю, как в институте каталась с парнями до самой конечной. Проезжала свою, потому, что сосалась в углу на сидении…

В этот раз мы ведём себя сдержано. Оба – взрослые люди! Его губы лишь раз, в неумелой попытке нащупать мои, упираются в щёку.

– Спасибо за вечер, – говорю, и хочу повторить.

Паша на фоне вечернего города даже красив. Я жалею, что думала плохо. Всё-таки Савушкин меня избаловал! Ведь не во внешности дело! Вот человек, например мебель строгает и песни поёт. А что умеет Савушкин? Просиживать зад на диване? Гнуть пальцы веером, пропиарив очередной неудачный проект.

Мама в дверях учиняет допрос:

– Ну, и где ты была?

– Ты же знаешь, с подругами вместе сидели в кафешке, – говорю, вспоминая, что нужно «открыть глаза» Лёльке на этого Стаса «Костюшкина».

Мама, принюхавшись, хмыкает:

– А почему пахнет мужскими духами?

«Вот ведь шпион недоделанный», – думаю я.

– Да у Лёлика новый парфюм.

– Угу, – не размыкая губ, издаёт она звук. Типа: «Так я и поверила».

Хочу ей напомнить, что взрослая. Но в этот момент Иннокентий кричит:

– Порррожняк! Порррожняк!

Вот и ещё одно слово, которому Ромик его научил.

Мама вздыхает:

– Лучше бы вы хомячка завели, от него шума меньше.

– Я попугаев люблю, – говорю.

Я ведь с детства мечтала иметь какаду. Только мама всегда была против.

Глава 6

Глава 6

Вот уже и середина марта. А мы с Пашей встречаемся. Ну, как встречаемся… Я прихожу, чтобы послушать, как он поёт. Я влюблена! Не в него самого. В его голос. В его руки. И частенько себе представляю, как вместо гитары, он ласкает меня…

Лёльке не стала рассказывать правду о её певуне. Та вроде залипла на Стаса. У нас ещё не было так! Чтобы парни из общей компании. Обычно знакомились двое. Один сильно нравился Лёльке, второй был – задрот. Или наоборот.

Я вижу нас в роли фанаток. И слышу слова в микрофон:

– Эта песня посвящается двум самым красивым на свете музам, Оле и Юле.

Никогда не была чьей-то Музой. А хочется! Это не трудно. Просто сиди, улыбайся и будь. А тебя воспевают, пишут стихи в твою честь. Круто же. Савушкин только и мог, что горланить, стоя под душем. И любоваться собой перед зеркалом. Мог написать на нём что-нибудь, вроде:

«Юля-писюля», чтобы я, когда запотеет стекло, посмеялась.

А однажды созрел на поступок. Вот это был финт! Мы возвращались с гостей. Он напился, встал на обочине, чтобы отлить. И струёй написал моё имя…

На фоне романтики Паши всё это кажется просто убожеством. Он сочиняет стихи. Например:

–Мне снились твои глаза,

Казалось, что я погибаю!

И не было хода назад,

Лишь только у самого края

Стоять,

Под расстрельным огнем,

Предчувствуя бурю в крови.

Погубит

Горячее сердце

Жажда любви…

Это он про меня! Я вообще удивляюсь, почему пропадает мужик? Ну, куда смотрят женщины? Работящий, с квартирой, талантливый. Не слишком брутален, далёк от канонов мужской красоты. Ну, и что? Не во внешности дело! Можно подумать, все – сплошь Василисы Прекрасные?

Вот тот же Савушкин. Вылитый Бред Питт. И фигура что надо, и рост. А характер отстойный. Нарцисс! Ради принципов душу продаст. И плевать, что красивый, ведь детей от него не родишь. Красота – это временно. В том числе и мужская! Так себе и представляю, как Ромик стоит возле зеркала, смотрит, а там…

Постаревшее, дряблое тело, ягодицы обвисли, член уже не стоит, лицо, как куриная гузка, в морщинах. И думает он с пребольшим опозданием, почему не завёл в своё время маленьких Савушкиных?

Вот опять я о нём. Написал мне недавно:

«Я сложил твои вещи ».

«Куда? », – уточнила.

«В чемодан », – лаконично ответил.

«Вот спасибо тебе! », – написала.

«Когда заберёшь? ».

«А тебе они сильно мешают? ».

«В целом, нет ».

«В целом», – подумала я.

С глаз долой, из сердца вон. Вероятно, нашёл себе новую пассию? Новую дуру, которой не нужно семью и детей. К слову сказать, в соцсетях мы друг друга заблочили. Сначала я его, с психу! Потом, когда я передумала и хотела его разблокировать, обнаружила, что нахожусь в чёрном списке.

«Ты меня заблокировал? », – написала в Вотсап.

«Ты первой начала », – ответил по-детски.

«Зачем тебе дети, Савушкин? Ты и сам – недоросль! », – отправила, а уж после подумала, что недоросль – глупое слово.

Но Ромик его прочитал:

«Я хотя бы не врун », – написал мне, снабдив сообщение кучей говна.

Я в отместку прислала две кучи. На том и простились.

А вещи-то всё-таки надо забрать. Ибо скоро тепло, а у него мои летние платья! Сподоблюсь. Возьму себя в руки и съезжу к нему. А, может, курьером? Боюсь, что отсутствие секса сработает против. И прощальный коитус выльется в долгие слёзы и бичевание себя.

Мы с Пашкой пока что всего лишь целуемся. Я не даю ему доступ к интимным местам. Не готова! Но целуется он хорошо. Хорошо ещё то, что, целуясь, не видишь лица. И можно себе представлять кого угодно.

– Мммм, – я мычу, отловив его руку уже на пути к моим трусикам, – Нет!

– Извини, – моментально смущается он.

От него пахнет мятной жвачкой. И пивом, которое пили вдвоём перед тем, как начать целоваться. Мы смотрели Стенд-ап, какой-то отчаянный комик до сих пор непрерывно болтает у нас за спиной.

Я смеюсь, услышав тупую и пошлую шутку. Пашка, уткнувшись мне в волосы, шумно пыхтит. Чувствую твёрдость под джинсами. И, вскочив, объявляю:

– Я в тубзик.

За дверью туалета я долго смотрю на себя. В тусклом зеркале видно, как губы припухли. Если я не хочу доводить до конца, то зачем начинала?

Охота вот прямо сейчас позвонить и спросить:

– Слушай, Ром, я тут с парнем. У тебя есть последний шанс! Либо ты признаёшься в любви, либо я с чистой совестью отдамся другому.

А если он скажет: «Отдайся!». А если он сам в этот миг соблазняет другую? И делает это на нашем диване. На нашем! На том, где мы вместе смотрели сериал. На спинке которого плед в тёмно-серую клетку. Тот самый, которым мы укрывались вдвоём.

Я дышу напряжённо и шумно. За всё это время он даже ни разу не спросил, как там Кеша? Ему всё равно! Была в его жизни такая, Ткачёва. Была и сплыла! И хрен с ней.

Ощущаю, как щиплет глаза. Не хватало расплакаться. Так, Ткачёва, возьми себя в руки! Никто не толкает тебя на внеплановый секс. Пообщались, потискались, хватит. Скажи, что у тебя начались «эти дни». Такое сработает, точно! И ничуть не обидит его. Он же не Савушкин? Не полезет в трусы, чтобы это проверить…

Звонок в дверь, такой внезапный, протяжный, пугает меня до усрачки. Задвигаю щеколду потуже, слышу, как Паша идёт открывать.

Женский голос? Мне померещилось?

Приложив к двери ухо, я слышу:

– А ты не один?

– Да, не один! Я же сказал, что сначала звони, – недовольно бурчит гитарист.

Я представляю себе его бывшую, которая явилась без приглашения и без звонка. Застала его с другой девушкой. Что в таком случае сделаю я? Прихожу, а у Ромика – баба! И что? Оттаскаю за волосы, плюну в лицо и уйду.

Я снимаю с запястья резинку. Прячу волосы в косу. Мало ли что! Делаю выдох, готовлюсь дать жёсткий отпор.

Но, открыв двери, вижу. Не девушку! Женщину. Взрослую. Я бы даже сказала, слегка пожилую. Довольно объёмную. В свитере. Куртку сняла. Несколько пухлых пакетов стоят у дверей.

– Ой! А вот и она! – восклицает, подходит.

И меня накрывает волной её сладких духов.

– З-драсте, – киваю, ищу поддержку у Пашки в глазах. Но он их отводит.

– А ты, наверное, девочка Паши? А я его мама, – она так пронзительно смотрит, что мне как-то не по себе.

– Ну, в общем… да, – пожимаю плечами. Могу я назвать себя его девушкой? Даже не знаю. Наверное, он так представил меня? Или он не представил?

– Ой, красивая какая девочка! Ну, красивая же! Паша! – кричит она так, что я вздрагиваю, – Ну ты почему не представишь нас, а?

– Мам, это Юля, – слышится сзади.

Я отступаю к стене, он проносит пакеты на кухню. А мама его наступает, берёт мои плечи в ладони. Трясёт! Обнимает. Как будто мы с ней родня.

– А я мама Паши!

– Да я поняла, – улыбаюсь, держу в себе воздух. Так как удушливый запах духов не даёт мне вдохнуть.

Отстранив меня, Пашина мама опять пробегает по мне долгим взглядом.

Я пытаюсь быть вежливой:

– А как вас зовут?

– Ой! – восклицает по-свойски, – Зови меня мамой!

Сглотнув, я киваю. Просто знаю, что лучше кивнуть. Будто некто чужой вторгся в личную зону. И чтоб не навлечь на себя его гнев, нужно просто кивать.

Я киваю.

Она, мёртвой хваткой вцепившись мне в плечи, ведёт в направлении кухни:

– Ну вот, я торта принесла! Как чувствовала! Сейчас чаёвничать будем!

Паша как будто уменьшился вдвое. Или мне кажется?

– Мам, да мы сами съедим, – раздражённо бросает.

– Как сами? И матери куска не отрежете? – недовольно кричит на меня. Точнее, мне на ухо… мама.

Надо сказать, голосок у неё отвратительный. Громкий, как вой полицейской сирены. И резкий, как будто ручку громкости кто-то шутливо вращает, туда-сюда.

– Отрежем, мам, – дёргает Паша плечом.

Он ссутулился, весь его образ размылся, исчез. Словно мама его подавляет! Как будто при ней он не может быть тем, кем являлся при мне.

Мне бы слинять, но хватка её у меня на плече так сильна, что боюсь шевельнуться.

– Садись, Юленька, не стесняйся. Ты же почти что хозяюшка здесь. Ха-ха-ха! – громкий смех, абсолютно беззлобный, какой-то игривый, румянит лицо.

Я смотрю на неё и вижу заметное сходство, их с Пашей. Видно, голосом Пашка в отца. И фигурой. Мать крупная, розовощёкая, как пирожок. Я даже представить себе не могу, сколько ей нужно торта, чтоб наесться.

– Ну, расскажи про себя! – произносит мамаша.

Спустя несколько долгих минут мы пьём чай. Меня посадили в углу. Вероятно, чтоб не сбежала. Рядом мама, а Паша, бочком, на краю.

– Ну… я бухгалтер, – начинаю рассказ.

– Ой! Хорошо! А то у Пашки всё какие-то хмырки. Певички, танцовщицы. Это же беда! Ну, какие из них будут жёны, скажи мне? Им бы только тереться о стену, да петь.

– Ма, – цедит Паша сквозь зубы.

Он и правда, похож на подростка. Лет шестнадцать, не больше. Сидит, виновато понурившись! Будто мама застукала нас за бесстыдством. А теперь норовит отчитать.

– Что ма? В коем-то веке нормальную девочку в дом привёл! Дай хоть бы ж с ней пообщаться! – ругается мама. И щёки пылают огнём. От чая она ещё больше размякла. Как будто большой, калорийный пельмень.

– Мы заняты были, – не глядя на мать, цедит Пашка.

– Ой, да чем это? – изрекает, подпрыгнув на стуле, – Ааа! Небось, опять под гитару мяучил?

– Мам, – он начинает качаться на стуле. Кажется, вот-вот, и сорвётся. Но выдыхает, берёт себя в руки.

Я тоже дышу еле слышно. Какой-то немыслимый сюр!

– Лучше бы в киношку сводил девочку! А то дома закроется и давай на гитаре брынчать!

– У него хорошо получается, – машинально бросаю. И успеваю сто раз пожалеть.

Взгляд её перемещается на меня. Словно медведь, что решил сменить жертву. Я зависаю, роняю кусочек торта на штаны.

– Ой! – восклицает она.

– Ничего, – торопливо его собираю, кладу себе в рот. На джинсах осталось пятно. Наплевать! Хоть бы выбраться. Всё застираю…

– Юленька, расскажи, ты с мужчиной жила? – задаёт беспардонный вопрос.

У меня вырывается:

– А…

– Так жила, или нет?

– Д-да, – я киваю, а что тут сказать?

Мама Паши придирчиво смотрит:

– Ну, ты не из этих?

Я пытаюсь понять:

– Из каких?

– Ма, – мычит Паша, как бессловесный телок. Мне слышится «муу» в этом звуке.

– Из гулящих! – не замечая его возражений, она продолжает давить на меня.

– Простите, – тушуюсь, – Вы, вероятно, неправильно поняли. Мы с Пашей друзья.

– Это как? – её рот остаётся открытым и неровно наложенный грим проступает по краю.

– Как-то так, – пожимаю плечами.

Вижу Пашкин растерянный взгляд. Всё, родной! Мы друзья, и не больше. Господи, как хорошо, что я не успела с тобой переспать…

Его мама заметно поникла. Досада на круглом лице вызывает сочувствие. Она снова глядит на меня, но уже с сожалением:

– А какие красивые детки могли быть у вас.

Я готова поспорить. Что, если детки получатся в бабушку? Но не решаюсь и пикнуть! Сижу и дышу в унисон.

Выхожу вместе с ней на площадку. Как ни пытается Пашка меня удержать.

– Созвонимся, пока, – улыбаюсь ему. И киваю мамаше, – Всего доброго!

– Юленька, ты приходи! Вдруг у вас с Пашей срастётся. Оно ж как бывает, друзья, а потом…, – слышу в спину.

– Конечно, приду! Непременно! – машу ей рукой от лестницы.

Не желаю ждать лифт, торопливо бегу по ступеням. И, выйдя на улицу, делаю вдох. О, это сладкое слово свобода…

Уже сидя в трамвае, я получаю его смс:

«Извини, мне так стыдно ».

«Ты не должен стыдиться, ведь это же мама…», – набираю, стираю. Не матери должен стыдиться! А того, что ведёшь себя, как нашкодивший щенок, а не взрослый мужчина.

«У тебя очень добрая мама », – пишу.

Вспоминаю стишок: «Мамы разные нужны, мамы разные важны».

Вот Ромкина мама, к примеру, вообще не общалась со мной. Мне кажется, ей было всё равно! Безумно красивая, яркая, она была в прошлом моделью. Вела в интернете различные тренинги. Встречалась с мужчинами младше себя. То, что я ей не ровня, я поняла ещё в первую встречу.

– Юлечка, я сброшу тебе ссылку на курс, называется «Уверенность в себе. Как найти свою внутреннюю женщину», – «по секрету» сказала она, с такой милой улыбкой. Что заподозрить злой умысел было почти преступлением.

От поиска внутренней женщины я отказалась. А, может быть, зря? Тогда бы сработал рефлекс, и наш многолетний союз с её сыном рассыпался раньше.

«Если вернёшься домой, не шуми. Я легла спать », – читаю с экрана смартфона. А вот и моя очень добрая мать.

Улыбаюсь. И почему-то не верю! Скорее всего, не заснёт, чтобы взглянуть на часы и засечь, во сколько вернулась.