Текст книги "Мать Печора (Трилогия)"

Автор книги: Маремьяна Голубкова

Соавторы: Николай Леонтьев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 26 страниц)

– Я колхозу давно рад, да никак к народу подойти не могу. Говорят: у нас коллектив не худая поддержка, зачем еще колхоз нужен?

А оксинские гости говорят, что за голубчанами все дело стало, сплошную коллективизацию портят.

Собрания пошли. Районные работники застращивали по-всякому, а толком не разъяснят. Подход тяжелый у них, народ пристать к ним никак не может. А они одно напевают:

– Не станете колхозниками – ничего вам не дадим. На озеро ловить не выедете и на пожню с косой не выйдете.

Люди как побитые ходили. Старики не хотели даже слушать, что им говорят. Да которые и хотели подходить к новому, и у тех мысли разбегались. Коллективщикам ближе всего к колхозу было, но и они не могли решиться.

– Хорошо, – говорят, – вступить от своего желанья. А из-под палки идти неохота.

В конце марта однажды опять зовут на собрание. Слух по деревне пронесся, что будут статью Сталина про колхозы читать.

Статью Сталина мы не то что ушами – и глазами и ртом слушали. Сталин будто про наших оксинских работников писал. У них в головах ходуном ходило, шумом шумело, как квас в бочонке.

В коммунах жили – как в бабки играли: кто проиграет, кто выиграет, а кон все равно рассыплется. В каменской коммуне "Возрождение" да и в макаровской коммуне амбары ни для кого не закрывались. В Каменке бесплатно по тридцать кусков мануфактуры враз раздавали, и каждому – поровну. Фонды и запасы на все стороны рвались – кто мог, тот и тащил.

А как до работы дело дошло – на нее, как на медведя, глядели. Одному – неохота, у другого – бумажка от врача, третий – из годов вышел, четвертый – молодоват.

И коммуны рассыпались.

Когда статью Сталина прочитали, все и говорят:

– Теперь и в Каменке и в Оксине за ум схватятся.

После статьи Сталина мужики вздохнули: все стало понятно, будто ближе к колхозу подошли или колхоз к ним.

Весна в тот год пала холодная да долгая. Рыбакам ждать тепла наскучило. А как Печора прошла, вода по лугам разлилась, поехали коллективщики всем скопом, двумя неводами на двадцать четыре человека. Четыре лодки отправились. На передней красный флаг красуется.

С низу пришли – за сенокос взялись. Коллективщики решили и сенокос сообща проводить. В ту пору в Оксине МТС появилась. Дала она коллективу косилку. До этого мы косилку и в глаза не видали. У кулаков и то ее не бывало. Привезли, а мужики не знают, как и приступиться к ней. Позвали из Оксина работника МТС. Приехал он, стал показывать на лугу. Сбежались тут и старые и малые смотреть. И я пошла. Затрещала косилка – народ ахает. Научился косить старик Семен Коротаев. Он хотя и не коллективщик был, а тут раззадорился.

– Под семьдесят лет, – говорит, – на косилку сел.

Паше нужно было в пятый класс идти, а в Оксине в школе всего только четыре класса. В Виске была школа крестьянской молодежи. Я хочу посылать Пашу в Виску, а муж говорит:

– Довольно и той грамоты. Некуда нам с большим ученьем.

Я уперлась. Говорю.

– Помрешь, а я куда с ними? Не путай мою и ребячью жизнь.

И Фома не сдается.

– Ребята, – говорит, – не по той дороге идут, так ее для чего им этим делом заниматься. Писарями им не быть, в учителя не гожи.

– Почему, – говорю, – не гожи? Выучить, так и гожи будут. А неуча и в попы не ставят.

– От дому ты ребят отваживаешь. Не захотят дома жить, куда потом денешься?

А я и говорю:

– Выучатся, и я дома не буду жить, пойду к ребятам. Отступлюсь я от коня и воза, откажусь от дома, лишь бы были ребята грамотны. Мы век людям в рот проглядели, слова чужого ждали, а выучатся ребята, так кто-нибудь и им в рот поглядит.

А все-таки муж на своем настоял, не пустил Павлика в Виску. Тогда в середине зимы его в тот же четвертый класс отдала, чтобы старого не забыл. В Оксине в ту пору открылся педтехникум, я и наметила туда Пашу на будущий год отдать. Андрюша второй год ходил в сельскую школу в Оксино. Оба они жили в интернате на всем готовом. Мужу это понравилось, все-таки не за одной коровой всю ораву содержать.

– Я, – говорит, – хоть и бранился, да знал, что ты неглупо делаешь. Прежде нас ведь не учили.

12

Той же зимой Константина выбрали председателем сельсовета в Оксине, а все дела в коллективе начал вести брат Алексей. Константин часто приезжал из сельсовета и все уговаривал мужиков организовать колхоз. Про него люди говорили:

– Матушка Софья все об одном сохнет.

А потом мужики согласились.

Спросила я мужа:

– Мы-то когда пойдем в колхоз?

– Я, – говорит, – уж не колхозник. Пока жив, так колхозниками, пожалуй, не будем. Помру, тогда как хотите делайте.

Другие думали, что в колхозе религию притеснять начнут, судачили:

– Как мы будем жить? В колхозе жить, так надо от бога отказаться и от святых праздников отступиться.

Константин им и говорит:

– Молитесь, никто вас не унимает.

Колхоз организовался в день смерти Смидовича, – вот его и назвали колхоз имени Смидовича.

Сначала женок мало было в колхозе. Семьи надвое раскололись: муж колхозник, а жена – единоличница. Жена свое хозяйство правит, а муж в колхозе работает. Лошадей в колхоз сдали, а сеном своим кормили, в своей стае держали и сами ухаживали каждый за своей лошадью. Колхоз законтрактовал у своих же колхозников телок для общего стада. Да и у меня телку законтрактовали.

До колхоза молоко пропускали через местный общий сепаратор, а сливки отвозили в Оксино и там сбивали масло. А тут сепаратор стал колхозным, и устроили колхозники свой маслодельный завод.

Из беды в беду я с ребятами попадала. У Сусаньи глаза заболели. Билась, билась я, в больницу обращалась, лечили там ее, а все же на обоих глазках бельма навернулись.

Потом Коля заболел, целый год с ним провозилась. Коля поправился Степа слег. Была у него в ту пору одна забава: любил он в грамотных играть. Попросит, сошью я ему из тряпок сумку, натолкает он туда бумаг да книжонок да так с сумкой и лежит. А потом достанет из сумки букварь со славянскими буквами и будто читает. И карандаши мы ему покупали, хоть писать он и не умел.

Трудно мне было, а все же видела я и облегченье.

Павлик в ту пору поступил в педагогический техникум на подготовительное отделение, а Андрюша в третий класс пошел. Об этих у меня большой заботы теперь не было, они на всем готовом учились: Павлику стипендию дали, а Андрей в интернате жил.

Ребята придут на воскресенье, начнут рассказывать мне новости, мне приятно их слушать. Только много слушать не удавалось: все в работе крутилась.

Колхоз газеты выписал. Люди читают да про политику рассуждают, а я сама читать не умею, а людей слушать – времени нет. Вздохнешь да подумаешь: "Грамотна была бы, так не доспала бы, прочитала, не хуже бы людей понимала. А тут, если что-нибудь ухом и схватишь, так и то половину недопоймешь".

Весной на путину мужья от колхоза пошли, а жены за ними же на одном неводе единоличницами тянутся.

– Муж – кузнец, а женка – барыня, – смеются мужики.

Летом на страду выделили из колхоза сколько-то человек. Вот женки и работали в лугах. А мужья ходили на поплавь, как и раньше, семгу плавать. Тогда новых сетей еще не было – ни рюж, ни ставных неводов, так ловили поплавями, какими и деды наши. Осенью пришли с поплави, стали готовиться к подледному лову. Это в первый раз собрались. Раньше подо льдом только дома на озерах ловили.

Приезжал к нам в гости один хороший ненец – Иван Павлович Выучейский. Очень он мне понравился. Он в то время по кооперации работал и про кооперативы нам рассказал. А потом и о колхозах.

– По тундре теперь тоже колхозы созданы. Многие ненцы уже объединились, оленей сообща пасут.

От Ивана Павловича мы и о Нарьян-Маре узнали. На пустом месте город растет.

– Большевики, – говорит, – за великие дела взялись. Погодите лет десяток – Печору не узнаете.

Старикам и тем понравилось, что рассказывал Выучейский. Он уехал, а все часто его вспоминали. После услышали, что он стал большим человеком, во всем нашем Ненецком округе делами управляет.

Вскоре я Пашу в Нарьян-Мар отправила. Два года он учился в Оксине на подготовительном отделении педтехникума. А той порой выстроили в Нарьян-Маре большой дом для техникума и перевели ребят туда.

Приехал он в Нарьян-Мар, сразу же написал мне письмо. Пишет, что техникум пока еще недостроен, дверей нет, вместо дверей одеяла навесили. Нарьян-Мар пока еще не город, а поселок. Но растет на глазах, много строится домов. Живется весело, и не перескажешь всего, что поднимается вокруг. Завод близко, клубы есть, кино.

Так и стал он там учиться.

13

В начале тридцать третьего года колхоз за большую работу принялся. Скотный двор наладили, конюшню построили и всех колхозных лошадей туда перевели – двадцать голов. Рогатого скота набралось: десять телок и две коровы.

С зимы в колхозе начали новые рюжи вязать, новые невода составлять. До того рюжами только навагу промышляли, а тут на семгу готовят. Теперь наш колхоз большой невод завести решил.

Все низовские колхозы распределили между собой рыболовные участки, чтобы весной прийти, так знать каждому колхозу свое место. Весной наши голубчане с новыми сетями ловить пошли. У них тогда прибыло еще много новых колхозниц, часть осталась в сельском хозяйстве работать – с коровами да на маслозаводе, а другие ушли на путину.

Фома подрядился идти на путину от рыбкоопа. Пала у нас последняя корова, а жить надо.

Перед уходом Фомы на путину случилось так, что я чуть не погибла. Пошла я в Оксино за мукой. После ледохода все протоки растопило. Через виску Якуню мы на лодке перебирались. К ней веревки с двух берегов протянуты: кто идет, тот и тянет к себе. Вперед-то я с людьми шла, а обратно, уже поздно вечером, одна. Подошла к берегу, зашла в лодку, потянулась. Перетягиваюсь, а веревку с другого берега задело и не дает лодке ходу. Я повернулась, хотела было вязку снять с лодки, лодка качнулась и зачерпнула бортом воды. Мешки подмокли, я кинулась муку спасать, лодка с другой стороны качнулась, еще прибавила воды и перевернулась кверху дном.

Ухватилась я за веревку, а в карманы мне попали уключины – меня под лодку и тянет. Начала я рвать карманы, уключины меня отпустили, а лодку течением тут же завертело обратно. Осталась я на середине реки, держусь за веревку.

Потом начала я кричать, думаю: кто-нибудь услышит. Весна ведь, везде идут да едут.

Долго я кричала, из сил выбилась, а веревку не выпускаю, намотала на руку. И видно из воды только руку да лицо.

И вдруг человек на берегу на мой крик отвечает:

– Подержись!

Собралась я с последними силами, за кромку лодки пальцами зацепилась.

И вот он меня за вязку и тянет. Я уж и не чувствую, больно мне или не больно. Наверно, здорово он тащил: веревка с другого берега отцепилась от лодки и отпустила ее. Тут он меня и притянул к берегу. А берег лесной, достать меня через кусты не может. Ухватилась я за ивовый куст, поднялась, – жить хотела, так последние силы собрала. Тут человек вытянул меня за руку на берег.

Только на берег я ступила, набросился на меня лютый снежный ветер. Обжал человек на мне одежу. В сознанье привел, на ноги поставил, начал водить по берегу. И спрашивает он меня:

– Откуда будешь-то?

– Голубковская, – говорю. – А ты кто будешь?

– Учитель, – говорит, – Яншев Николай.

– Павлика Голубкова, – говорю, – знаешь? Так я мать ему буду.

– Павлика как не знать, – говорит, – мой ученик. Да и тебя знаю.

До Голубкова мне надо идти еще три километра. А время – часов десять, и силы мало. А учитель болел тогда цингой, ноги у него опухли. Это он пошел на охоту, от цинги спасенья искать. Если ему меня провожать до Голубкова, так надо еще обратно семь километров шагать. А не вернется к утру – самого искать будут.

Отправляет он меня, наказывает:

– Иди сколько силы есть, не останавливайся.

Одежа на мне вся замерзла, волосы к платку примерзли. Пошла, пока еще в сознанье. Иду, чувствую, что ноги все тяжелеют. Взглянула, а из бахил вода-то не вылита! Думаю: "Выливать нельзя, пропаду. Как-нибудь надо выбраться из лесу на открытое место, если и упаду, так кричать буду, кто-нибудь услышит".

Кое-как доплелась. Дошла до материного дома, под изгородь не могу согнуться. Стонать громко начала. Сестра Лукея выбежала, завели меня в дом. Раздевают и спрашивают:

– Где ты, чего ты, пошто ты?..

А я и ответить не могу.

В сухое одели, взяли под руки, водят по полу. А дома муж да дети все еще не знают, что я пропадала. Одна Дуня вспомнила:

– Мама где-то долго не идет, может, утонула.

А муж думал, что я в Оксине до утра осталась.

Размяли, отогрели, чаем отпоили. У меня все еще из ушей вода текла. Под утро отвели домой. За все время я слезы не выронила, а пришла домой расплакалась. Сама не понимаю, как могла я силы набраться, ума не лишиться? Да потом и вспомнила: а вся-то моя жизнь какова? Тону я с самых малых лет. И утонуть никак не могу, и кликать никого не хочу. Все одной своей силой надеялась справиться. Теперь будто и достигла берега – ветром не дует, но и жарким солнцем не греет. Иду я как по лесу, на чистое место хочу добрести, а не знаю – где оно. И кружу я между двумя дорогами, не знаю – вдоль или поперек надо взять, некого мне спросить. Муж да дети – и те не знают, где бродят мои мысли. И когда-то я дойду до верной дороги?

14

Стояло раньше Белощелье пустым-напусто: ни двора на нем, ни хижины.

Мимо того берега на Нижнепечорье мне не раз приходилось бечевой лодку тянуть. Устанем тянуть – попутного ветра ждем, севера. Коли ветер таится, запаздывает, дразним его, посвистываем, чтобы дул сильней. Если не помогает, начнем север задабривать: бросаем на воду хлеб с маслом, сахарок, сушку. А то мачту с северной стороны вымажем коровьим маслом да приговариваем:

– Север-батюшко, покушай да нас послушай.

Когда добро не помогает, начнем север честить да поругивать. Что ж делать? Плюнем да и пойдем на белощельский берег.

Ноги подворачиваются на желтых сыпучих песках, а идешь. Дальше тундра с мелкой ерой, с багульником да вороничником – самое беспутное, бросовое место было Белощелье.

И вот это самое место на всю Печору прославилось. Вырос здесь Красный город, по-ненецки Нарьян-Мар. Город этот не по-прежнему строился: не с кабаками да не с казенками, а с хорошими домами да строеньями.

Побольше поставить да построить спешили люди, одно дело другое подгоняло. Пришли в наши края экспедиции. Приехали землемеры и в нашем Голубкове обмеривали землю по Печоре, ямы копали, по всем дорогам версты на километры пересчитывали. Вверх и вниз по Печоре все объездили, обмерили, бурили землю: все искали да примечали, нет ли в земле чего-нибудь пригодного.

Потом слышим, что в Воркуте уголь нашли, а на Ухте нефть и большие работы там начались. Мы раньше из горючего, кроме керосину, ничего не знали. Ходили мы по своей земле и не думали, что там какой-то уголь да нефть есть, одну глину да песок видели. А тут как стали выполнять пятилетку, так все узнали да из земли достали: нашлись умелые люди и золотые руки.

На Ухту широкий тракт провели, забегали по тракту машины. Потом и лётную дорогу проложили: круглый год самолеты из Архангельска в Нарьян-Мар летать стали.

Морские пароходы пошли по Печоре, повезли грузы для Нарьян-Мара, для Воркуты, для Ухты. Баржа за баржей потянулись к верху Печоры, на Усть-Усу. А сверху плыли баржи с углем да нефтью. Печорский уголь да нефть тысячами тонн стали считать.

Рядом с нами тоже работа шла. Через две тундры – Малую землю и Тиманскую – задумали тракт прокладывать. До этого на Индигу только оленями ездили, а тут лошадьми лес повезли, телеграфные столбы ставили.

Ненцы-оленеводы на колхозные нарты сели, приглянулись им колхозы. В самом большом ненецком колхозе "Харп" – "Северное сияние" – люди к оседлой жизни потянулись. Дома, амбары там выстроили, коров, лошадей завезли.

Собрались оленеводы-ударники на первый свой слет в Нарьян-Маре, решили с ямальскими ненцами соревноваться. Иван Павлович Выучейский ездил в Обдорск договор заключать.

Председательница первого ненецкого колхоза, ненка Степанида Апицына, да молодой колхозник-ненец Николай Ледков в Москву на съезд были посланы.

В низовских колхозах дела тоже направились. Новые невода уловисты; сколько раньше ловили, так они в три столька рыбы тянут. В андегском колхозе, слышим, чуть не вдвое задание выполнили, рыбаки многие тысячи заработали.

И макаровские и каменские коммунары на колхоз перешли. Зажили они по-другому, не проживали теперь добро народное, а наживали общим трудом для колхоза.

Пробиралось кулацкое отребье во многие колхозы, вредило там да пакостило. В Виске раскулаченный Петр Зотов попал в колхоз специалистом рыбу солить да морозить. Так этот "специалист" рыбу в ящиках у печки оттаивал и затравлял ее. Лед вытечет, колхозники отправят рыбу в город по морозу, а приходит она туда порченая. Хотели мужики на месте прикончить Зотова за такие проделки, да сельсовет его в Нарьян-Мар отправил, под суд отдал.

В тундре кулаки пастухами в оленеводческие совхозы пробирались да падежом стада изводили. Успели их всех распознать и на свежую воду вывести. Стали люди понимать, что надо им не старого, а нового держаться.

Дети наши в комсомол потянулись.

Дуня однажды при отце говорит:

– Я не буду в бога веровать.

Фома даже привскочил на месте.

– А в кого же ты будешь веровать?

А та крутехонько ответила, не замешкалась:

– В Ленина да в комсомол.

– Видно мамкину дочь, – говорит Фома.

Не забранился он, не замахнулся на Дуню, а сел на лавку, облокотился на стол и задумался.

15

Родился у меня еще один сын – Афоня. Всего у меня за мою жизнь семнадцать ребят было. Только и заслуги у меня было в молодые лета: сыновья.

В ту пору люди уже сроднились с колхозным делом. Появились ударники. Из Оксина нескольких колхозников за ударную работу в Архангельск на съезд послали. Нравилось мне это, тянуло меня в колхоз. А заговорить с мужем боялась. Он все только твердил:

– От кузницы дальше – копоти меньше.

Так и пришлось мне жить: меж раем и мукой. Колхоз есть, а вступить нельзя. Работаю я не меньше людей, а ни заслуги, ни спасибо от людей иметь не буду.

Болит у меня душа, радость на ум не идет.

Хоть я единоличницей была, а молоко на колхозный маслозавод носила. Женки увидят, ропщут:

– В колхоз не хотят вступать, а молоко к нам же несут.

– Погодите, – говорю, – женки, показывайте пример. А уж я в колхоз вступлю, так не буду пустяками заниматься, а сразу по-ударному займусь, чтобы в ударницы выйти да прямо в Москву ехать.

Зимой, когда троцкисты убили Сергея Мироновича Кирова, весть до нас о том принесла газета: мы в ту пору уже на дом газету выписывали. Паша читает со слезами. Я и говорю:

– Кому надо жить да быть, того от нас отнимают. Поднялись у окаянных руки!

И прорвался у меня плач:

Погасла свеча воску ярого,

Потухла звезда поднебесная,

Закатилося красно солнышко,

Не проглянет да не осветит,

Не взойдет да не обогреет.

Он не скажет, не воспромолвит,

Не вздумает он думу крепкую,

Он не даст совету верного

Дорогим своим товарищам.

Над его головой разумною

Злое коршунье всюду вилося,

Всюду вилося да кружилося,

Все ловили да добывали,

Час-минуту да дожидали.

Отлились бы наши слезы горькие

На злодейны на ваши головы,

Вас бы жаром да охватило,

Вас огнем бы да попалило...

Плакала я и не знала, что скоро придется мне еще плакать. Долго меня несчастье не искало, знало, где я есть. Дорога широкая у горя была ко мне проложена и тропа торная протоптана.

В том же месяце у меня умер муж.

Принесли мужа в горницу. Не верю я, что он помер. Жду, что вот-вот пролежится, встанет и заговорит. Не хотелось верить, что осталась я одна с детьми: пять сыновей, одна дочь, и самому старшему – пятнадцать годов. Все мал мала меньше, как морошка неузрелая.

Оставил мне муж после себя сорок рублей денег. Я их на похороны все издержала, а что вперед будет, и не думала. Павлику в Нарьян-Мар телеграмму подали и лошадь за ним послали. А все же за сорок верст он только к самой могиле поспел.

Расплакалась я на свежей могиле, как вода вешняя разлилась. Вся моя жизнь передо мной прошла. Мало было в ней радости, много горя. А теперь осталась одна-одинешенька.

Я осталась, горе-злосчастна,

Я со малыми да со детями,

Уж я не знаю, да как мне жить.

Я не ведаю, как мне быть...

Увезли меня домой. Завели меня под руки в избу. Ребята плачут в шесть голосов, а я седьмая.

Вот пришла я, горе-злосчастна,

Я к нетопленой, бедна, печке,

Ко потухлому, бедна, уголью,

Я ко малым да своим деточкам.

Собрала их да захватила

Во свое ли да гнездо вито,

Куковать стала, горевать:

– Как я буду да с вами жить?

Как я буду да горе мыкать?

Как я буду да всех вас растить?

После я не однажды думала: грудь бы мне разрезать, да сердце вынуть, да посмотреть – толсто ли там наросло. А тогда я еще не знала, что я проплакала свое последнее причитание.

Часть третья

НОВОЙ ДОРОГОЙ

1

Снова время пошло-покатилось. Солнце подымается и закатывается, день приходит, мне заботу приносит. Вокруг стола надо шестеро детей посадить. По куску им дать, так шесть кусков наделить, да и свой рот не забыть. До полного возраста надо детей растить, поить да кормить, обувать да одевать своим трудом, своей силой. Тут уж не до горя, когда дела боле.

Смерть мужа оплакала и своей дорогой пошла. Да только дорога-то еще не сразу мне под ноги попала. Чего ждала да хотела, на что надеялась, то опять сорвалось. После похорон мужа почти полгода болезнь меня сушила. Долго я крепилась, а потом врач Батманова говорит мне:

– Если хочешь жить, так ложись в больницу. А так поздно будет, здоровье не вернешь.

Решилась я лечь в больницу. Месяц отлежала. Вышла, а все чувствую себя не в прежнем здоровье. А кому больной человек нужен? Колхоз не богадельня. В колхоз-то я думала идти не на койке лежать, а работать. А тут и дома-то не могу дело вести. Вот и ждала я до поры своего здоровья, как у моря погоды.

Председатель колхоза Яша Шевелев зашел как-то ко мне.

– Что, – говорит, – в колхоз не вступаешь?

А я ему:

– Сам видишь, нездоровье руки связало.

– Давай, – говорит, – поправляйся, а осенью и вступишь.

И правда, за лето я немного поправилась. Попросила пасынка Александра:

– Напиши мне-ка заявление, в колхоз хочу вступить.

Написал он да в тот же день в правлении и сказал, что я в колхоз вступаю. Женки шум подняли:

– Это зачем же ее нам в колхоз? Каждый день в больницу возить? Фомахиных ребят кормить? Мало того, что Евгенихиных кормим.

Евгениха – такая же вдова, как я, с детьми, и тоже нездоровая.

На другой день, когда я захотела заявление отнести, у меня опять беда случилась. Сдох у меня жеребец пяти лет. Опять мое здоровье перевернуло. Опять с лекарствами да с леченьями хожу. Опять про колхоз забыть надо.

Яша Шевелев посочувствовал и говорит:

– Брось, Маремьяна, реветь. Дадим мы тебе из колхоза кобылку, выкормишь осенью, сядешь да поедешь. А ты нам в обмен телку дай. У тебя в колхозе две коровы будут.

Я так и сделала. Бегает кобылка, я любуюсь, повеселела.

Летом я на кобылку да на корову сена поставила. Осенью Павлик заявление в колхоз пишет. Да и тут не пришлось его отдать. Прислали мне извещение о налоге, и решила я, что, пока не выплачу налога, не пойду в колхоз. Туда я с чистой душой идти хотела. Подала я заявление в сельсовет, мне скинули половину налога: на семь человек – одна рабочая рука. А в сентябре, когда выплатила другую половину, написал мне Павлик еще одно заявление, и решила я сразу его в колхоз снести, чтобы больше ничего не приключилось. Как только поставила я под заявление свое клеймо одной буквой, побежала в правление.

Захожу туда веселая, смеюсь.

Председатель говорит:

– Ну вот, теперь и Маремьяна у нас заулыбалась.

– Не сглазь, – говорю. – На вот, принесла я тебе, читай да разбирай.

Прочитал он, похвалил:

– Самое хорошее дело надумала.

– Не за думой, – говорю, – у меня стояло дело. Давно надумано, с вами же наряду. Да из-под мужниной воли не могла выйти. А то, сами видели, боролась я со всякой бедой.

Хоть и торопила я, а разобрали мое заявление только к концу года. Шевелев уехал на путину, а без председателя кто будет принимать: без паруса и лодку не несет.

В конце ноября заседание членов правления собрали. А почти все правление наше в то время одного роду – Кожевины, свои да присвои. Один только Александр Тюшин не той семьи да Гриша Слезкин – муж моей падчерицы.

Гриша первый коммунар был, пока в макаровской коммуне пилось да елось, да веселиться хотелось. А когда коммуна рассыпалась да в колхозе работать понадобилось, тут он в Голубково приехал да в правление быстренько и пристроился. Меня он невзлюбил.

– Таких колхозниц принимать, – говорит, – лошадей умучим в больницу их возить. Да и ямщиков не хватит. Вези да еще не тряхни, чтобы сало не стряхнуть.

– Что ты, Гриша! – говорит ему председатель. – Где ты сало-то увидел? С ее жизнью никакое сало не удержится.

Я уж около слез сижу: думаю – хотела да радела, а тут, видно, уж не примут.

Все Кожевины сидят-молчат. Тогда Яша заговорил:

– Молчанкой, – говорит, – город не возьмешь. Говорить надо прямо, что есть на душе. Только отказать ей мы никак не можем. Хоть какая бы она пришла, а мы ее принять должны, потому – не из кулацких, а из батрацких она родов.

Кожевины опять молчат. А Санко Тюшин проворчал:

– Ну, так ведь у нас по привычке бумажных-то колхозниц держат. Считать начнешь – колхозниц много, а наряжать на работу некого. У одной ручка болит, у другой – ножка.

Это он намекал, что к заявлению у меня справка от Батмановой приложена: на тяжелую работу наряжать меня нельзя.

Все-таки проголосовали все за меня, кроме Гриши Слезкина. Тот встал, поклонился собранию.

– Поздравляю, – говорит, – с новой колхозницей. Теперь держись, работа.

И я встала:

– В колхоз я бежала бегом, – говорю, – и на работу не придется меня подгонять: работа – мой вечный друг.

Общее собрание не собиралось еще с месяц. А я уж не заботилась, знала, что меня примут.

И верно, в конце декабря меня записали в члены колхоза.

2

В ту пору я уже училась в школе ликбеза при нашем колхозе. Еще осенью приехал к нам в Голубково заведующий районо Сопилов с учителем, молодым парнем годов двадцати. Созвали нас на собрание. Объяснил нам Сопилов, что всем неграмотным надо учиться.

– Средства готовы – сельсовет дает, учитель есть. Только пожелайте учиться, поможем вам грамоту одолеть. В Советском Союзе неграмотных не должно быть.

А у нас все женщины были неучены. А кто и грамотным считался, так один глаз видел, а в другой не попадало. И все же заворчали:

– Не к чему нам учиться под старость. Смолоду жили неграмотными, а нонче уже нам столько не жить.

– День робишь да дома крутишься, да ребята одолевают, а тут еще учеба. Нет, уж нам не до грамоты.

А я сказала:

– Не знаю, как кто, а я буду учиться.

Таисья Маркова рядом стояла. Сухопарая, глаза как у совы. Вот она мне и буркнула:

– Плакать кто будет? Учиться начнешь – забудешь все и слезы.

– Забыть и пора, – говорю. – Мои слезы уже выплаканы, кручина прочь откинута. Время теперь не то и дело не то. Надо ума копить.

– Смолоду, – говорит, – не набрала, так под старость не накопишь. Да и слезы у тебя что-то скоро подсохли. Еще год не миновал, как муж помер, а уж и забыла.

– Солнце, – говорю, – взошло, роса высохла.

Завели бабы свое собрание, да Таисья Кожевина – она за председателя сидела – уняла.

– Довольно, – говорит, – ругаться. Надо дело говорить. Кто хочет учиться, записывайтесь.

– Пишите, – говорю, – меня первую.

С малых лет я у матери учиться просилась. Братишки по году учились, так и от них-то я каждое слово ловила, с той поры и буквы запомнила. Ребята в шкоду пойдут, и я без спроса туда же. Да не удалось мне у матери учение выпросить. Учительница и та мать уговаривала меня в школу пустить.

– У тебя, – говорит, – девка толковая, учить ее надо бы.

А у матери один ответ:

– Куда девкам с грамотой: письма парням писать, что ли? Без грамоты скорей брюхо не нарастит.

С той поры, где про учебу говорят, там я и жадничаю. Было бы время, так я самоучкой бы выучилась. А у хозяев время не вырвешь. Они грамоту добыть работному человеку не дадут: неграмотных им легче было обыграть. Без учения-то мы ровно как в карты играли, а козырей не знали. Хоть и недолго, а знавала я ученых людей и видела, как учение человека красит. Все-то он знает да понимает. Хотели меня Родионовы грамоте учить, да мать замуж отдала.

Вот я ликбезу-то и рада. Мне учеба показалась, как свет в окне.

Записалась я, а другие мешкают.

Подождали, голосовать начали. Опять только одна моя рука поднялась да председательница меня поддерживает.

– Было бы время, – говорят женки, – да годы бы помоложе, да ребят бы поменьше, без голосованья бы записались.

– Мы не востры да не быстры, – говорит Таисья Маркова, – так нам уж не учиться. На учительниц не выйдем, на счетоводов также. Где уж нам, голикам, с вениками знаться.

Сопилов отвечает:

– Хоть двое-трое будут учиться, а ликбез все равно откроем.

К концу собрания нас пять человек набралось.

Собрание проводили у Ивана Коротаева. Иван тут же и помещение указал:

– У меня стоит пустая кухня. Нагреть, так не хуже других школ помещение, что твой техникум в Нарьян-Маре.

Согласились с Иваном.

– Кто, женки, топить печку будет? – спрашивает председательша.

– А кто, – говорю, – учиться задорный, тот пусть и топит.

Смеются женки, понимают, что сама напрашиваюсь.

Утром все дела дома направила, бегу печку топить. Три дня нагревала избу, вымыла всю, полы и стены посветлели, переменилась изба.

Через три дня учитель Филиппов приехал. Оборудовали школу столами да скамьями. Отдала я из дому стол да скамью, Иван Коротаев, сестра Лукея, Таисья Шевелева по столу дали.

Доски школьной не было, так у Ивана Коротаева нашли черную столешницу, временно взяли. Да в тот же вечер и первое занятие провели. Как записались пятеро, так пятеро и пришли, никто больше не заглянул.

Договорились с учителем, чтобы назавтра беседу провести. Вечером пригласили мы всех женок, поговорили. После учителя и я сказала:

– Женки, – говорю, – ведь это нам же добра радеют. Сами же для себя учимся. Прежде и хотели бы мы учиться, да двери перед нами закрывали. А сейчас учителей для нас нанимают, а мы – против учения. Что мы – сами себе вороги?

Начали женки уступать. Хионья согласилась, Серафима тоже. Анна Игнатьевна Богданова, сорока трех годов, также сказала:

– Давай и я с Серафимой вместе пойду.

Серафима ей невестка, вот и свекровь, глядя на нее, не утерпела. А потом и сын Анны записался:

– Мать, – говорит, – идет, и сын не отстанет. От старух отстать – со стыда глаза завешать надо.

Четвертая записалась Ольга Явтысая, Ивана Коротаева сестра. Она вышла замуж за ненца Николая Явтысого, по прозвищу Совесть. Жил он у нас в Голубкове, куроптей ловил да деревянную поделку делал: ушаты да доильницы. Прозвали его Совестью за то, что он в прежнее время с кулаками возьмется спорить и кричит: "Совести у вас нет!"