Текст книги "Мать Печора (Трилогия)"

Автор книги: Маремьяна Голубкова

Соавторы: Николай Леонтьев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 26 страниц)

Еще с десяток оленей лежали на земле, и нам страшно стало: не то эти олени отдыхают, не то подыхают...

8

На четвертый день воротился Михайло, пришел пешком, грязный, голодный. Попил да поел с дороги и поделился с нами нерадостными вестями.

– Оленей, – говорит, – не могли догнать. Сперва они в виду бежали. До Нямды доехали, подсаночные вовсе пропали, ног волочить не могут. Бросили их, пешком пошли. День шли – видно, где олешки бежали: где в болотах след, где мох вырван, где куст оборван. А потом вовсе из глаз пропали. Вот, едва дошел...

– А Зубатый?

– Дальше пошел. Говорит: "Три дня ждите: найду – приеду. Через три дня не дождетесь – вовсе не приеду".

Пришлось нам еще три дня лежать да ждать.

Пошли тут споры да разговоры. Петря говорит:

– В Воркуту ворочаться надо. Олени малы, да и те падут. А без оленей по тундре никуда не ускачешь. На лодке всеми людьми да всем грузом – вниз по порогам да вверх по рекам – не уплыть. Осень в тундре захватит пропадем. Надо к Воркуте податься. И никто нас не осудит.

А Леонтьев говорит:

– Вернемся – сами себя должны мы осудить. С какими мы глазами к Александрову явимся? Что ему скажем?

– Ну, а что вы предлагаете? – спрашивает Леонтьева начальница.

– Вперед идти. До рек здесь недалеко...

– До Сядей-Ю вовсе близко, – говорит Михайло.

– Ну а вода нас до Сарамбая донесет, – говорит Леонтьев. – Лодку по порогам я водить умею. Не влезет груз в лодку – плот сплотим.

Начальница усмехается:

– Из чего это вы плот делать хотите?

– Из нарт, – говорит Леонтьев. – Александров нас отправлял, что говорил?! "Что хотите и как хотите делайте, а задание должно быть выполнено". Значит, нам обратная дорога закрыта.

– На замок закрыта, – соглашаюсь я.

– Я на фронте, – говорит Саша, – тоже не любил обратно ходить.

– Сядей-Ю вовсе близко, – твердит Михайло.

Начальница говорит:

– Раз назад нельзя, так и я вперед согласна. Только вы, мужчины, понимаете, за что беретесь?

И начинает подсчет:

– Вот, – говорит, – мы только сто километров искружили, а впереди, смотрите: река Сядей-Ю – добрых сто километров наберется, да Тар-Ю на нашем пути – пятнадцать-двадцать, да Коротайка до Сарамбая – почти двести, да Сарамбай – больше ста, да Талата – больше ста. Всего больше полтысячи километров. Теперь столько же на боковые пути, на ручьи да речки, прибавьте. Вот и тысяча.

– Кроме Сарамбая, нам везде вниз по воде плыть, – говорит Леонтьев. В стороны по ручьям, наверно, не очень далеко заходить будем, пешком можно. Надо осилить.

А начальница еще предостерегает.

– Всего, – говорит, – труднее последние двести километров по Сарамбаю и по Талате. Сарамбай, может быть, совсем сухой. Ты не бывал на нем? спрашивает она Михаилу.

Тот головой крутит.

– А если сухой Сарамбай, – говорит Ия Николаевна, – придется нам лодку бросать и всем пешком идти. И мало того – продукты, палатку, все снаряжение нести.

Подумали Леонтьев и Саша, друг на друга поглядели и говорят:

– Надо выдюжить.

Леонтьев успокаивает:

– Нам только Сарамбай пройти, а там все оставим и с одной меховщиной на Талату выскочим. В Талату пройдем – с Синькина носа за имуществом на оленях по первому ледку съездим.

На том и порешили.

Леонтьев рассчитывает:

– Лодка подымет тридцать пудов. Больше этого ничего и не возьмем. На этих заморышей больше пяти пудов не положишь. Значит, нам нужно взять шесть грузовых нарт. На шесть нарт – двенадцать оленей. Да в легковые: Петре – пять, Михайлу – пять, тебе, Романовна, – четыре хватит. Выходит, всего двадцать шесть оленей поедет. А у нас их двадцать девять. Трех – на пристяжку к слабым.

– Один вовсе больной, худа пособка, – говорит Михайло.

– Оставим здесь отдыхать. Татьяна посмотрит.

Решено было Татьяну с чумом не трогать с места. Михайлу мы брали провожать нас до Сядей-Ю, он должен был оттуда сразу же пешком воротиться, а Петря – оставаться у Сядей-Ю оленей пасти, пока Зубатый не приведет обратно беглых оленей.

И вот снова едем мы по тундре. Ведет наш аргиш на этот раз Михайло. Откуда-то у парня взялся и ум и толк; видим мы, что не худо он знает эти места, будто он тут и родился. Обменили парня да и только.

"Не иначе, – думаю, – раньше он Зубатого боялся..."

Долго ли, коротко ли мы карабкались – к какому-то разлогу приползли. Где-то под высоким стоячим кряжем издалека пошумливала не то речка, не то ручей.

Михайла начал выпрягать оленей. Пока грелись чайники, мы обошли стоячий кряж и спустились к берегу. Не развеселила нас долгожданная речка: добрый ручей больше этой реки. Тут же мы перешли по камушкам на другой берег, набрали там мелких сухих дровишек (мы их мелкотьем зовем) и вернулись к палатке, повесив головы. Думали мы, что по Сядей-Ю корабль пройдет, а тут и лодкой не проехать. Пешком иди – ноги не замочишь.

– Придется вниз по берегу ехать, – говорит Ия Николаевна, – через день-два, может, и лодку на воду спустим.

– Не надо вниз, – говорит Михайло, – тут большой заворот у реки. Прямо – десять верст, берегом – тридцать.

В дороге не начальница за главного, а ясовей. Посидели курители, кто курит, кто нюхает, – потолковали. А я хожу по тундре да брожу. Ягод, вижу, много будет, но еще не созрели. У брусники ягодка еще только-только в цветочке зародилась, у вороницы – с мелкую дробинку, у голубицы – с горошину. Одна морошка, на прямых своих сторожках из пакулей красную головку показала.

"Скоро, – думаю, – морошечное время подойдет. Пойду я тогда по ягоды". Морошку брать – праздничная работа. На морошечники куропти налетят, гуси набегут, ворона и та прилетит. Ворона ни от чего не откажется, всякую пропасть жрет, а жирной да мясной никогда не бывает.

Когда переезжали мы Сядей-Ю, никто ноги не подмочил. Я смеюсь:

– Вот и я первый свой сухой переезд переехала. Не купалась и не тонула, а река сзади осталась.

Взялся Михайло за дело, без лишней разглядки прямой путь вел. А олени все больше сдавали. С великим трудом поднялись они на большой горб.

Отсюда нам виден был весь пятиверстный спуск с этого горба в разлог, где снова подбегала Сядей-Ю. Ну, а уж раз на гору поднялись, так и в подгорье спустились. Долго еще олени холмышки ногами перебирали да ноги заплетали, а все же доехали.

Первым делом побежали мы к реке. Глянули и сразу повеселели: Сядей-Ю текла в нешироком, зато глубоком плесе, – тут наша лодка пройдет.

9

Солнце в нашу летнюю пору как по широкой морской волне колышется. Скатывается оно с высокого волнового гребня, вот-вот, думаешь, за тундру нырнет... А оно еще остановится над землей на минуту между двумя волнами, словно раздумывается, и, не мешкая, в подъем на вторую волну всплывет. И снова свет солнечный по земле льется, а по речным заводям серебряные дорожки стелет.

Днем мы спустили лодку на воду и поехали вчетвером Сядей-Ю смотреть.

По песчаному берегу скакали серые длинноногие зуйки-побережники. Они вытягивали к нам востроносые головки на длинным шеях, вслушивались и осматривались: что за народ наехал в здешнее царство? Видно, не часто заплывают лодки в эти места. Рядом с зуйками прыгали и подлетывали вертлявые белогрудые, с черными шеями криуки и кричали: "Крив, крив, крив!"

Над ними кружились ласточки-кряжевницы. Летают они неровно, как с прискоком в воздухе, чивкают с присвистом. Показываю я на берег и говорю:

– Смотрите: не то что деревней – настоящим городом кряжевницы живут.

Весь обрыв берега изверчен да истыкан гнездами кряжевниц. Идут эти гнезда в глубь берега, как длинные туннели.

– Гляньте, – говорю, – у кряжевниц свое метро устроено.

Вышли мы на берег, забрались на обрыв. Весь песчаный берег был усыпан прошлогодними листьями и мелким хворостом. Ветер комаров от нас отогнал. Сидим мы как на именинах, радуемся редкому бескомарному часу.

Посидели, поговорили, поехали домой, ко своему брезентовому терему.

– Олени вовсе устали, – жалуется Михайло.

– Я на оленях больше не поеду, – говорит начальница. – Берегом пойду. Мне теперь уже поглядывать надо: нет ли где коренных пород?

Про коренные породы Ия Николаевна давно толковала: где они выходят из-под тундры, там и нефть искать надо. И говорила, что скорее всего их в речных берегах можно приметить.

Так и сделали – Сашу с Леонтьевым в лодке отправили, начальница берегом пошла, а я с аргишем поехала.

Началась у меня мука мученическая. Олени вовсе стали какие-то слабые да вялые. Идут, идут и лягут. На наше счастье, через сутки езды вдоль Сядей-Ю увидели мы на речном берегу два чума. Подъехали мы, спрашиваем старика, который собак отгонял:

– Кто здесь живет?

– Ненцы на едоме**.

И хоть никто его не спрашивал, сам себя называет:

– Зовут меня Митрий, прозывают Большой Нос.

10

Митрий Большой Нос – громогласный человек: скажет слово – птица с места подымется, люди ото сна пробудятся. Вот и сейчас, настоящего утра еще не дождался, а орет у нашей палатки:

– Гости приезжие! Рыбу надо, дак берите!

Выглянула я из палатки и только сейчас разглядела Митрия. Маленьким его не назовешь: с крепкими, жилистыми руками, на редкость большим носом, широким лбом, густобровый, веселый, разговористый.

Он седой, сутулый, морщинистый, как и все старики. А присмотрелась вижу: весь он какой-то особенный. Волос у него и сед, да густ, как у молодого. Сутулость его – и та не от древности да слабости, а будто сильный мужик тяжкую ношу несет. А на лице в каждой морщинке смешинки.

Показывает мне Митрий рыбу у палатки – добрую пудовую щуку, трех щук поменьше, две большие пеляди и три чира.

– Свежие? – спрашиваю.

– Сейчас из воды. Еще трепещутся. Надо, дак берите.

А я вижу, что наша лодка подъехала к берегу, и говорю:

– Погоди, сейчас ребята подойдут.

Зашли на угор наши молодцы, от сна запухли, комарами в кровь разъедены. Как увидел Саша рыбу, руками всплеснул.

– Батюшки! Вот чудище-то! Бревно!..

– Бери, Романовна, – говорит Леонтьев. – Старик, почем рыба-то?

– Да два-то рубля за кило не дорого будет? – спрашивает он.

Набрали мы рыбы. Старик разговорился:

– В Русаках я, вверху Печоры, вырос. И сев засевал и пожни чистил. Пожни с кочками, с лесом, с кореньем. Лес высеку своими руками, клочье вырежу, коренье выдеру. Хозяин был крут человек, работать неволил. Поля у него сырые, корень растет. А я корень дотла вывел, землю глубоко пахал, в дождь не пахал, не боронил. Дак урожай сам-десят хозяин снял. Разжился он. А потом раскулачили его соседи. И не жалко. Больно лют, да крут, да жаден был.

Расплатился Леонтьев, и Митрий пошел в свой чум, на ногу легкий, поворотливый.

– К нам со старухой заходите, внуковья, – говорит он нам на прощание.

В тот же день пошли мы все вместе в чум Большого Носа. Чум у него большой, просторный, чистый. А семья – всего трое: он с женой да внучка.

– А внучка за морошкой ушла, – говорит жена Большого Носа, Степанида.

Степанида Митрию под пару: немалая собой, с виду дородная, по речи степенная, по обхождению приветливая. Оба со стариком рады-радешеньки свежим людям, не знают, чем угощать, чем потчевать. Степанида только что хлебы испекла, угощает нас рыбой всех сортов да чаем с мягким хлебом и все время одно слово твердит:

– Не обессудьте...

Оглядела я чум, вижу – в клетках прыгают криуки и кричат: "Крив-крив-крив..."

– Чего ты, Митрий, их запер? – спрашиваю.

А тот подходит ко клеткам и открывает их. Выскочили птички, попрыгали по чуму, крошек поклевали – да и на улицу.

– Чего ты их выпустил? – спрашиваю.

– Придут! Они свой дом знают. В чуме-то и без клетки живут, да вот от этого злодея берегу, – и показывает на большущего лохматого кота. Сибирской, – говорит, – породы, злодей. До птицы лют, уток лавливал, гуся давливал, у кречета из гнезда яйца воровал, никакой собаки в чум не пустит.

Кот был в самом деле страшный, встретишь такого в тундре – стороной обойдешь. Митрий говорил, что кот месяцами пропадает в тундре, за мышами и за птичками охотится...

Митрий и курил, и нюхал, и табак за щеку клал. Степанида только нюхала табак. Вот набьют они свои немаленькие носы, Митрий и заведет речь:

– Сын-то Иван в колхозе робит. Прошлый год ему премию дали, в Архангельск гостевать посылали. Младший сын Петрован на войну пошел. Вот я нонче один на все стороны: вот сетки тряси да вот дрова секи, да вот за грибами, да вот за ягодами, да вот туда-сюда. Старуха здоровьишком-то вовсе расшаталась. Говорю: "Всем болям не уверишь, которую и мимо обойти можно". А она – сегодня то, завтра другое болит... Как старая хоромина, скоро рассыплется, а там певунчики поют, ревунчики ревут, сухо дерево несут, занесут его в ухаб – не вынесут никак. Развяжет мене руки – на молодой женюсь. Дай-ка закурить, внучка.

Угощает его Ия Николаевна папиросами и спрашивает:

– А сколько тебе лет, дедушка?

– Девяносто пять годов, внучка. Бросовый человек...

– Рассказал бы, старик, как жил ты! – допытывается Леонтьев.

– Век долог, всячины полон, где тут рассказать. Девяносто пять годов живу – вина не пивал и не то что под судом, во свидетелях не бывал. Отец говаривал: "Чужое не бери, свое не оставляй – вот твой прямой закон". И еще говорил: "Мозгами пошире захватывай. С одной стороны кол не теши: не только про себя думай. Кому можешь, добро твори. Соседу добра не сделаешь – себе добра не сделаешь". Слушал я отца, и как по торной дороге шел...

Перед самой полуночью зову я Сашу и Леонтьева прогуляться.

– Вы, – говорю, – теперь поменьше спите: скоро круглое солнышко кончится, и сейчас оно к земле припадет. Скоро опять придут две сестры: утренняя заря – Марья да вечерняя – Дарья. Морошка вызрела – солнышко о полуночь с землей целуется.

Пошли мы на лужок у самого берега Сядей-Ю, выше чума Большого Носа. Саша уже привык к таким прогулкам и просит:

– Начинай, Романовна, лекцию.

– Сегодня, – говорю, – расскажу я тебе про наши травы, которые есть можно. Вот ты ходишь, охотничаешь, а, не приведи бог, заблудишься, без пути зайдешь, – ты ж среди пира с голоду ноги протянешь. Ну ладно, ягоды наши ты теперь знаешь: я тебе и рассказывала и показывала. А знаешь ли ты, что дорожного человека тундра летом одними травами прокормить может?

– Летом и комар бывает сыт, – поддакивает мне Леонтьев.

– Вот, – говорю я Саше, – в тундре цинга человека берет. А если ты почаще будешь жевать вот эту травку, цинга тебя не тронет.

И показываю ему на траву дикого лука. Против домашнего лука он пониже и потоньше, а пользы в нем не меньше.

– А это вот, – показываю, – у нас зовут кислушки, а у вас в Москве щавель, его ты должен раньше знать. Он от цинги тоже первая подмога. А это борщовки – из них, как и из кислушек, можно борщ варить, да и так они вкусные.

А борщовки нам сами в руки просятся. Стоят они, высокие, нам до колен, толстые, как большой перст, прямые, как веретена. Лист у борщовки лапчатый, по краешкам зубчиками вырезан, шершавый, как иголочками покрыт. А наверху у него широкий белый цвет зонтиком раскинулся.

Срываю я пару борщовок и учу Сашу есть.

– Вот видишь, – говорю, – едят у борщовок не лист и не цвет, а стебель.

Облупила я со стебля кожицу полосками, даю Саше самое сердечко стебля.

А тот ест да хвалит.

– Что мяконько да сладенько, то каждому миленько, – смеюсь я. Только не каждый до него добраться может. Вот и тебе мало показать, а еще, наверное, расчавкать да в рот положить надо.

Показала я ему пучки, – в иных местах их еще дуделицами зовут: во всем на борщовки похожи, только стебель у них суставами скреплен, кожа красная, крепкая и горькая, а лист совсем гладкий. Очистил Саша одну пучку и откусить не может.

– Как дерево, – говорит, – и горькая.

– Мягонько да сладенько, – говорю, – только в молодости бывает. А в эту пору из пучек ребята у нас только дудки да свистульки делают. А еще по этим пучкам старики у нас лето примечают: коли в суставе, в самой середине, есть дырка – лето будет дождливое.

Показала я Саше семена вязеля-травы; они на горох похожи и в таких же пирожках живут. Показала на ближнем болоте траву белоголовку с мохнатой шерстистой шапочкой на вершинке. Показала молодые побеги на иве: их без кожицы тоже едят. Все, что знала, показала.

– Теперь, – говорю Саше, – можешь ты и без ружья пропитаться.

На обратном пути мы набрели в кустах на выводок чирака. Хотела я одного в руки взять, да и самец и матка стали биться со мной. Маленькие они, как и зуйки-побережники, а шуму да крику подняли, как стая чаек на морском берегу. Носятся они надо мной вверх да вниз и кричат так, что их крик сквозь уши идет:

"Чир-р-р, чир-р-р!"

А я, как малая, дразню их по-деревенски:

– У чирака яйца украли, сорок детей разорили...

И когда только они меня с разлету дважды в темя стукнули так, что в голове запело, бросила я свою забаву и отступилась.

Испекла я мягких белых хлебцев, выбросила плесневелый, старый хлеб, просушила подмоченные сухари, отсырелую крупу.

Леонтьев и Саша мастерили на берегу плот из нарт. Разобрали они нарты бережно, чтобы потом на Сарамбае сложить можно было. Из полозьев, копыльев, досок от настилов, на которых сидят, связали они какой-то несуразный плот.

А когда его сколотили, он двоих еще кое-как и держит, а третий ступит – ко дну идет. Пришлось потом на берег тащить.

– На что же все мы погрузимся? – спрашиваем мы друг друга.

Лодка едва могла поднять груз с одним человеком, а людям некуда и садиться.

К той беде еще одна пришла: чуть не на половину нашего маленького стада копытка напала. Ноги у оленей распухли, на опухолях ранки показались. Помочь мы ничем не могли – никакого верного лекарства от копытки не знаем.

Петря ходил от оленя к оленю и тяжело вздыхал. Приходит он как-то к Ие Николаевне:

– Смольная вода нужна.

И объяснил, что в своем колхозе он этим лекарством не раз копыточных оленей вылечивал. Смольную воду мы взяли, чтобы мочить в ней тобоки, тогда они в болотах не промокают. Отдала начальница Петре всю смольную воду.

– Только лечи, – говорит.

А лето красное катилось, как на колесах. Золотые деньки для работы проходили у нас в пути да в стоянках, далеко от Сарамбая. И присоветовал начальнице Леонтьев за любую цену купить у Большого Носа лодку и без оглядки ехать и ехать, а Петрю оставить с оленями.

11

Наградил нас Большой Нос такой лодкой, что песок и тот в ней не держится. Годов этой лодке, пожалуй, не меньше, чем самому хозяину.

Конопатили ее два дня, позатыкали большое дырье и начали грузиться. Груз в нее клали с выбором – все, что не мокнет: ящики с консервами, веревки, палатку, бидон с керосином, посуду, а сверху – меховую одежду и спальные мешки. Все остальное влезло в новую воркутинскую лодку.

Начальница наша собрала нас всех и по-хозяйски заговорила:

– Зубатого, – говорит, – ждать с оленями больше нельзя. Времени у нас в обрез, а работа еще не начиналась. Поэтому, – говорит, – мы оленей оставляем здесь с Петрей, а сами едем на лодках.

И наказывает Петре оленей стеречь да беречь, больных лечить, а как олени болеть перестанут да отдохнут – приезжать вместе с Михайлой на Сарамбай. А нам говорит:

– Путь нас ждет нелегкий. А уж раз мы на него решились, надо его одолеть. Любому из нас порой трудновато придется. Ну, да на то мы и большевики, чтобы трудностей не бояться и дела не страшиться. На фронте потяжелей, а люди советские уже три года эту тяжесть на своих плечах несут. А коли понадобится, так и еще три года вынесут, а на своем поставят.

Провожать нас вышли всеми семьями из обоих чумов. Большой Нос свою старуху Степаниду на берег вытащил. Внучка его принесла нам морошки. Пришел и Федор Лаптандер – хозяин другого чума, тоже с женой и со своим парнем. Петря стоит невеселый, темный.

Распростились они с нами, жмут нам руки.

– Комар-то вас заест, – говорит Большой Нос. – Девяносто пять годов на свете живу, а такого комара не видал.

– Вода сухая, – говорит Федор Лаптандер, – беда, намаетесь.

Митриеву лодку повел Леонтьев, а воркутинскую – Саша. Обе лодки сидели в воде грузно, вровень с бортами.

– Что ж, – говорю, – нам с тобой, Ия Николаевна, видно, до самого моря бережничать придется.

И пошли мы с ней тем же правым берегом, на котором стояли. Помахали нам ненцы руками, платками, шапками да скоро и из глаз потерялись.

С первого шага не повезло ребятам – река пошла мелистая да каменистая. Пришлось Саше с Леонтьевым бурлачить, через мели да пески лодки волоком волочить. А оба они с больными, поврежденными на фронте руками, у обоих кости ломаны.

Вот они с лодками маются, а мы их на берегу ждем. Видим мы, как берутся они с двух сторон за уключины лодки и тянут, до самой воды нагибаются. Одну лодку протянут – за другой пойдут. Через одну мель лодки переволокут – другая на виду. Подплывут с куриный шаг и снова на мель ткнутся.

Вылезают оба и опять бурлачат. Волочат лодки то к одному берегу, то к другому, все ищут, как рыба, где поглубже.

Пока они мыски да носки объезжают, мы с Ией Николаевной напрямую через мыс пересунемся и ждем своих бурлаков по часу. Другой раз сидим-сидим, над костерком от комара хоронимся, а надоест ждать навстречу пойдем. Найдем их, видим где-нибудь в прилуке, в кривом завороте они на мелях сапоги полощут. Подойдем к ним с берега – ноги не замочим – и тоже в лодки впрягаемся: видим, что бурлаков наших работа скоро вымотает.

Раз-два помогли, чуем – и у нас хребты заныли. А время уж вечером запахло.

– Давай, ребята, остановимся здесь, – скомандовала начальница.

Второй раз просить не заставили, приткнулись к берегу ребята.

Леонтьев говорит:

– Разгружать лодки надо, а то затонуть могут.

Разгрузили мы обе лодки, поставили палатку, готовим обед. Берег, на котором мы остановились, порос травой по колено. Хожу я вокруг, дровца в траве выискиваю и вижу, что кто-то совсем недавно здесь прошел по траве: чьими-то шагами она примята. Раздвинула я негустые стебелинки и кричу своим:

– Смотрите-ко идите: медведь прошел.

Пришли, посмотрели – след свежий: большая голая лапа, и каждый коготь на каждом пальце видно.

Наутро бурлаки подняться не могут, не разогнут спину.

– Ничего, втянемся, – говорит Леонтьев.

Глядя на него, и Саша поднимается.

Второй день выпал им тяжелее первого. Река вся пошла прилуками, и мели везде, курица вброд перейдет.

А ребята наши не сдаются.

Вот мы с начальницей опять бережничаем, а они с мелями воюют. Заманило их в какой-то закурок, заехали они туда версты на две, а выход-то песком пересыпало. Вот и помаялись они на этой кошке: до середки ее лодку протащили, а дальше – вперед не идет и назад силы нет. Думали-думали Леонтьев говорит:

– Копать, Сашка, надо. Канаву под носом выкопаем – лодка легче пойдет.

Взяли ребята лопаты и копают песок. Выкопают с метр, который-нибудь и поет:

Мы не карбас тянем, лодку,

Даст начальница на водку.

Эй, дубинуша, ухнем!

Эй, зеленая, сама пойдет!

Иде-е-ет...

Глядишь, лодка на метр подвинулась. Еще прокопают да еще покрикивают:

– Раз-два – взяли... Раз-два – сильно...

Из закурка выбрались на вольную воду – тоже немногим слаще. Где поглубже, там веслом толкаются, а мель подойдет – опять волокут. А за лопаты все чаще берутся.

Два дня проехали лодки по песку с лопатой вместо паруса.

– Километров сорок отъехали, – говорит Саша.

А мне с берега виднее.

– Иди-ка, – говорю, – Сашенька, сюда.

Вышел он, а я назад показываю.

– Тебе, – говорю, – эти чумы не знакомы?

Верстах в четырех от нас стояли чумы Большого Носа и Федора Лаптандера. По реке мы много напетляли, а прямо-то только на четыре версты отошли.

Саша чуть не взвыл.

– Я, – говорит, – боялся, как бы Сарамбай нам не проехать да в море не выплыть...

Каждый день приносил нам новые мели, и думали мы, что не выбиться нам на глубокую, вольную воду. Редко-редко подхватывал лодки какой-нибудь порожек и выносил их на такие же пески, с каких подхватывал.

Нам с начальницей по берегам иногда кое-что и кроме морошки попадалось. В одном месте на песчаных извилистых берегах нашли мы каменный уголь. Он выходил прямо наверх небольшими пластиками и наверху рассыпался на комки, а кругом их по песку развеяна ветром черная угольная пыль. Покопались мы в этих местах. Начальница все записала, образцы угля с разной глубины взяла, в мешочки уложила. И опять дальше поехали.

В другом месте наткнулись мы на старые избы. Стояли они на высоком берегу. Нашли мы там капканы ржавые, печки чугунные, фанеру и какие-то части от радио.

Сделали мы тут привал. Решили мы, что это какая-то экспедиция здесь жила. Захватили мы сколько-то капканов на гусей, фанеру и немножко вара от батарей – лодки заливать.

Много муки бурлаки наши приняли, пока доехали мы до устья Нямды. Перед самым устьем она берет в себя другую речку – Хэй-Ягу, и от устья видно, как идут они обе и стыкаются перед Коротайкой в развилку.

И опять мы шли, и опять воевали с мелями, пока наши работники оба не свалились: у Леонтьева спина отказала, у Саши рука.

А Ия Николаевна не унывает, храбрится.

– Теперь, – говорит, – наша с тобой очередь, Романовна, реку копать.

– Много ли мы, – говорю, – с тобой накопаем? Такие мужики сдали, как уж нам на силу надеяться! Тут, – говорю, – надо нам, как в сказке, Ум-разум кликать: не поможет ли он?

Часть третья

В РОЗЫСКАХ ЗАВЕТНОГО КЛАДА

1

Ум-разум что-то худо нас слушал и лениво службу служил, не так, как в моей сказке про стрельца-молодца.

Сколько ни бились Леонтьев с Сашей, сколько ни мучились, а лодку на плечах не унесешь. Совсем измотались наши работяги, на самих себя не похожи стали. На стоянках в палатке теперь было тихо. Приуныли мы все, ни смеху, ни сказок, ни веселых разговоров.

Саша все чаще стал за руку хвататься. Леонтьева скрючило; как старый старик он ходил, спины не разгибал. Начальница запечалилась: на команду хворь напала, тут и капитану не до веселья. И у меня язык к темени прильнул; что ни делаю, а во все плечи вздыхаю.

И говорю:

– Худ муж помрет, так и добра жена по миру пойдет.

Спрашивает Леонтьев:

– К чему это твоя присказка?

– А к тому, что мозгами нам надо шевелить. Ум-разум не поможет, так, видно, одной силой нам не взять.

– У меня Ум-разум вовсе от рук отбился, – жалуется Саша, – я ему говорю: "Помогай", – а он, как в насмешку, одно твердит: "Поставь лодку на колеса: где мелко – прокатишь, где глубоко – проплывешь".

– Это он в насмешку, – соглашается начальница. – А не присоветовал он тебе, на что эти колеса надеть, где оси выковать, как их приделать?

– Нет, не сказывает, – отвечает Саша.

Леонтьев говорит:

– И у меня Ум-разум не много веселей шевелится. Посоветовал он мне водой песок под лодкой промывать. Фанерным листом я струю направляю о бок лодки, водой песок несет, и за минуту под лодкой промоину вымоет. Не успеешь оглянуться – лодка на плаву.

– Это же замечательно! – обрадовалась Ия Николаевна.

– В том-то и дело, что вовсе не замечательно, – отвечает Леонтьев. Это Ум-разум шутки шутит: весь песок сразу за носом лодки садится, мель-то еще больше делается.

– Ну и пересмешник этот Ум-разум! – говорю. – Отсмеем-ка мы ему отсмешку.

Все глаза на меня уставились.

– Рекой, – говорю, – он нас не везет, так заставим-ко его нас озером везти. На сонливого да ленивого плетка-живулька есть: сонливый – так буди раньше, ленивый – так наряжай чаще.

Все трое наперебой спрашивают:

– Какая плетка?

– Как его добудишься?

– Что надумала, выкладывай!

– Вот я что надумала...

И вывожу всех из палатки.

Палатка наша была раскинута в этот раз на стоячем речном берегу. Река смыла берег, как ножиком срезала. А рядом с палаткой круглое озеро с островками. Шириной оно с версту, глубокое, без мелей и трав.

Показываю я на озеро.

– Вот, – говорю, – мне Ум-разум лошадку дал: сумейте оседлать – всех увезет.

Тут все поняли, о чем я говорю. От озера до реки было каких-нибудь три сажени.

– Озеро спустить? – спрашивает начальница.

– Ну да, – говорю. – Берег просечем, так вода сама волю возьмет, не задержишь ее. Вода берег располощет, в реку грянет и мели зальет.

Берег в этом месте для лопаты был подначальный, мягкую боровину да рыхлую тундровину лопаты шутя крошили. У наших больных на ту пору вся боль отскочила. Лопаты свистят, комья летят, как в руде оба роются.

Срезали они дерно канавкой, а под дерном земля мягче, лопаты ее легче берут. А все же это не в карты играть, а землю метать. Сухой песок переметывать – и то за день руки надергаешь. И Леонтьев и Саша час-другой храбрились, да и снова сдали.

Видим мы, что это дело за один день не возьмешь, а все же своего добиться хотим: и знаем, что озеро никуда не скроется, наше будет, а торопимся, будто боимся чего-то.

Отправили мы наших землекопов в палатку, а на подмену обе за лопаты взялись. Раз задумали удачу искать, так уж силы своей не жалеем.

Сколько могла, тянулась за мной Ия Николаевна. И фуфайку она сбросила, и накомарник скинула, а все ей жарко, пот по лицу горохом катится. Но лопату начальница не бросает: дело под задор пошло, и срамиться она не хочет.

А к нам уж и смена идет.

Канава наша вдвое и в длину подалась и в ширину раздалась; бока у нее торфяные блестят, ровные, как утюгом приглажены. После отдыха наши работнички опять зашевелились, свежей силы не утаивали. Так менялись мы раз полдесятка.

От речного обрыва к самому берегу озера вела теперь канава глубиной в сажень. Озеро от канавы отделялось только узенькой перемычкой. Разбить перейму лопатами так, чтобы озеро на сажень спустить, – всего на полчаса работы осталось.

И стали сечь лопатами верх у переймы. Раз ударили – и вода струйками потекла. Другой ударили – ручейком полилась. Третий ударили – ручьем загремела.

– А ну, Сашка, лодки держать! А вы чего ручки свесили? Живо палатку снимать! – кричит Леонтьев на нас.

А сам за водой смотрит. Вода из озера по-настоящему загрохотала, каждую минуту все больше размывает перейму. А к той поре, когда у нас все было на лодки погружено, вода валом пошла и канаву так располоскала, что бока у нее обрывает.

– Ну, – говорю, – весь берег разнесет. Надо самим пятки убирать.

– Угонитесь за лодками-то? – спрашивает нас Саша.

– Не угонимся, так подождете, – отвечаю. – На мелях-то мы вас ждали.

– Не отстанем, – говорит начальница. – Коротайку вон как всю мысами вывертело. Напрямик пойдем, так еще ждать вас придется.

Поплыли наши лодки, подхватил их озерный вал – как на парусе понес.

Кричу я им вдогонку:

– К берегам близко не ездите: глаза кустами охлещет!

Не успели мы с начальницей с места сняться, а лодки уж из глаз сокрылись. Довольнехонька Ия Николаевна. Покуривает она цигарку-самокрутку да смотрит, как вода все больше ярится – целые глыбы земли вместе с кустами на другой берег несет.

– Как бы, Романовна, и нас с тобой не унесло, – говорит начальница. Пойдем.

Идем мы тундрой, выбираем места поглаже да посуше, а берег из глаз не теряем. И час идем, и другой идем, а никак узнать не можем, впереди наши лодки или позади.