Текст книги "Мать Печора (Трилогия)"

Автор книги: Маремьяна Голубкова

Соавторы: Николай Леонтьев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц)

После меня выступали с новыми советскими песнями два хора, а потом и я со своим хором выступила. Одеты мы по-печорски: в старинных платьях, в кокошниках да в повойниках с кустами**, девки – в тафте без кокошника. И я молодой оделась: волосы убраны по-старинному. Нынче эту моду молодые стали подхватывать: две косы плетут да через голову кладут.

Пели мы, плясали под баян и под песни. Притопнем – сцена дрожит. Не только старые песни в почете у нас были, а и новые в ход пошли.

Потом артистка Валентина Анисимовна Анидрабик исполнила мой сказ "Середи тундры город вымахал". Нарьянмарцам про свой город слушать приятно, хлопали ей усердно.

С Валентиной Анисимовной я познакомилась осенью. Выхожу я из библиотеки, а она навстречу идет и вглядывается в меня.

– Вы, – говорит, – Голубкова будете?

– Я.

Взяла она меня за руку, поцеловала.

– Я, – говорит, – хочу с тобой познакомиться.

Познакомились мы с ней да с тех пор как сестры зажили. Валентина Анисимовна член партии. Она многое объясняла мне, читала мне газеты, книги. Все советовала еще больше к сказам прилегать, чаще выступать и новые писать. Никогда не пропустит, если где про сказителей пишут, про Джамбула**, Стальского**, Крюкову**, – все мне покажет.

Три дня продолжалась олимпиада. Из Оксина выехал колхозный хор, из Пеши за триста километров вывезли другой колхозный хор. Из тундры два ненецких хора приехали. Дочь моих знакомых Сядей, Ксения, играла на скрипке и рояле. Хорошо играл на скрипке и другой ненец, Миша Апицин.

Первую премию на триста рублей получил хор редакции. Вторую премию полтораста рублей – дали мне. Директор городского театра Иванов, передавая премию, сказал:

– Желаем успеха и впредь. А теперь собирайся в Архангельск.

Кроме меня, в Архангельск хотели отправить Ксению Сядей и ненецкий хор.

15

Самолеты в то время не прилетели, и ехать нам в Архангельск не пришлось. Вдобавок я простудилась и заболела, руки опухли – шевелить не могу. Пришлось мне лечь в больницу.

Долго я в больнице лежала. Сдружилась там с людьми. Соседям по койкам да сестрам сказы рассказывала. А они мне – про свою жизнь. Запомнился мне один рассказ.

В больнице работала фельдшерица Марья Васильевна Нюрова. Это была первая фельдшерица из ненцев. Плохо жили ненцы до революции.

"В колхозе "Северный полюс" Канинской тундры, – говорила Марья Васильевна, – и сейчас живет моя родня. В первый раз я попала к ним в ту пору, когда у нас на Севере англичане хозяйничали.

Сама я в то время под окнами куски собирала по русским деревням. Девчонке-нищенке, можете поверить, не светло жилось. А тундровая жизнь мне и вовсе за ночь показалась. Хотя и сама я ненка и по малолетству понимала немного, а видела, что живут ненцы в тундрах темно и грязно.

Малицы надевали прямо на голое тело. У кого и рубаха была – носили ее, пока она на плечах не истлеет. Так и отец мой носил.

Приезжали к нам кулаки из Мезени. Привезли они водки, всех споили, выменяли песцов да лисиц на бусы да безделушки и уехали.

И еще увидала я, что ненцы часто болеют. Ни врача, ни фельдшера, ни акушерки не было. Вся помощь – шаман с бубном.

Попала я в гости к тетке Оксенье. Средний и младший девери Оксеньи и жены их в ту пору крепко болели. Лежат в жару, бормочут какую-то несгораздицу. Невестка младшая стонет, руки ломает, волосы на себе рвет. А помощи ниоткуда не дождешься. Мезень и та далеко. А в Мезени и всего-то один ветеринарный фельдшер был.

Чумы моей родни стояли в то время на правом берегу Камбальницы. Однажды приезжает к нам гость – ненец годов сорока, Федор Вынь-Кэй. Напоили гостя чаем, разожгли костер, сидят. А я все еще не знаю, что за человек наш гость.

Достал Вынь-Кэй бубен. Перед собой на столик поставил маленькие игрушечные нарты. Украшены они сукнами всех цветов. А на санках сидят куклы. И тоже в цветистые тряпки разодеты. Я прошу гостя:

– Дай поиграть.

А Вынь-Кэй говорит строго:

– Глупая, это наши боги...

И ударил по бубну. Бубенчики на бубне мелко зазвенели. Тут я догадалась, что это шаман.

На лицо он надел маску из зеленого сукна. Вместо глаз – две медные пуговицы. Долго барабанил, – мне скучно стало и спать захотелось.

– Чего, – спрашиваю, – барабанишь?

– Добрые боги, – говорит, – придут, твою родню вылечат.

Утром Вынь-Кэй говорит:

– Надо богам оленя дать...

Из стада выбрали самого лучшего, мы называем – хайданного оленя – он еще в упряжке не бывал. Взял шаман ремень из шкуры тюленя-лысуна, удавной петлей закинул оленю на шею и начал его давить. Олень попался здоровый: у шамана сила не берет. Позвал пастуха, тот помог, задавили. Прокалывает шаман оленю сердце, а сам приговаривает:

– Даю вам, боги, жертву, а вы дайте здоровье. Петру да Алене, Марье да Ивану.

Кровь выпустил в деревянную чашу, пошептал над ней. Рожи богам свежей кровью намазал. Отрезал по кусочку оленьего сердца, печенки, почек, языка, мозга, всех лакомых частей, тоже богам дал. А те не едят. Все остальное больным отнес:

– Ешьте, здоровы будете!

А они на белый свет смотреть не могут, не только есть. Забрал Вынь-Кэй еще трех лучших оленей – плату за камланье – и домой торопится.

Только уехал, умерли Петр да Марья, а вскоре за ними – Иван да Алена. Надобавок заболели и померли двое Ивановых ребятишек...

Тетя Оксенья убивалась, что не пригласила русского ветеринара из Мезени. А я с той поры не могла смотреть на шаманство. Вот почему мне учиться захотелось..."

В коридоре больницы было радио. Однажды я слушала концерт, вдруг объявляют мое имя:

– Хор Пятницкого исполнит песню "Ходил по границам Ворошилов Клим" из сказа Маремьяны Романовны Голубковой. Музыка Черемухина.

Взволновалась я, обрадовалась: в такой дали мои слова поют! Это песня из сказа "Сила храбрая, красноармейская". И так хорошо поют, а я вслед за ними подголосничаю:

Ходил по границам Ворошилов Клим,

Запирал он границы на крепки замки,

Выставлял он заставушки верные,

Посылал он охранушки зоркие.

Посылая-то, он им наказ давал,

Наказ давал, такую речь держал:

– Вы, товарищи ребята-пограничники,

Вы храните-берегите мать родну землю,

Мать родну землю, народную, советскую.

Уж как наша-то земля кровью добыта,

Кровью добыта да кровью полита.

Вы смотрите не проспите врага-ворога,

Чтобы он нежданно в гости не пожаловал,

Не пришел бы к нам, разбойник, по чисту полю,

Не пролез бы иноземец по сырой земле,

По сырой земле да род-под кустышком,

Не проехал бы он по морю на кораблях,

Не пролетел бы в самолете по поднебесью.

С той поры стоят ребята-пограничники

На советских на крепких заставушках,

Стерегут они границы от разбойников,

От фашистов подорожников-разбойников.

В дни Олимпиады передавали по радио другую мою песню из этого же сказа. Пел ее тот же хор Пятницкого, только музыка Захарова.

Не боится ветров гора каменна

От ветров она, гора, не сдвинется.

Не боимся мы врага-супротивника

От врага, как гора, мы не сдвинемся.

Мы не тронем никого, да и нас не тронь:

Как подступит враг, мы дадим отпор,

Мы дадим отпор крепче старого,

Теперь силушка у нас небывалая,

Мы сомнем, сокрушим врага-насильника,

Не стоять ему против Красной Армии.

Только вышла я из больницы, переслали мне из Голубкова письмо. Пишет мне из Приморья незнакомый человек, заместитель политрука Николай Красильников:

"Дорогая Маремьяна Романовна!

Прочитали мы с товарищами в газете "Красная звезда" ваш сказ, посвященный Красной Армии. И вот решил я написать вам это письмо.

Сила нашей армии не только в том, что мы имеем прекрасную боевую технику, но еще и в том, что мы крепко связаны со всем советским народом. Ваш сказ о силе храброй красноармейской подтверждает это еще раз. Мы знаем, что за нами стоит весь огромный советский народ. И если вороны-стервятники попытаются напасть на цветущую нашу страну, мы их сметем и сокрушим, как сокрушает былинку буря-падера. Это доказала наша Первая Отдельная Краснознаменная армия в боях у озера Хасан.

И правильны ваши слова о том, что нет на всей земле такой силы, чтобы выстояла против Красной Армии. Такой силы нет и никогда не будет! Мощь Красной Армии – это мощь всего советского народа, а советский народ непобедим.

Советский народ доверил нам самый ответственный участок дальневосточную границу, и мы оправдаем его доверие...

Передайте, уважаемая Маремьяна Романовна, наш красноармейский привет колхозникам вашего колхоза.

Н и к о л а й К р а с и л ь н и к о в".

Читаю я письмо, удивляюсь и радуюсь: будто у меня еще дети выискиваются, сыновья новые.

И думаю я: "Мало ли ребят в Красной Армии, а небось каждый мои слова тоже прочитал и каждый, как Красильников, мой сказ оценил. И любой красноармеец мне теперь вроде сына стал. Кто еще столько сыновей имеет? У какой матери теперь радости больше моей?"

Прежде многодетную семью горем считали, а у меня радость вместе с семьей прибывает.

Несколько раз письмо перечитала. К Валентине Анисимовне сходила, и она прочитала. Радуется она не меньше меня. Брат Константин приехал по делу в Нарьян-Мар, зашел ко мне в гости – и того прочитать заставила. Константин у нас немногословесный. А и он сказал:

– Хорошо, что люди твое дело признали. У тебя теперь и дальние друзья завелись.

Отписала я Красильникову, что в нем я сына нового нашла. Послала я ему приветы, пожелала добра да здоровья, велела честно служить народу, границы крепить да хранить, ворога следить. Вскоре от него снова ответ пришел.

И думаю я: "Прежде так было: говори с подушкой, а не с подружкой. А теперь я с ближними и дальними друзьями да подругами говорю..."

Поправилась я и снова пошла на работу в библиотеку. Кроме того, занималась я в неполной средней школе взрослых, а к весне, после испытаний, получила на руки свидетельство об окончании трех классов.

Весной пришла мне телеграмма. Всесоюзный дом народного творчества устраивал в Москве первый слет сказителей и приглашал меня к 20 июня. Окрисполком помог мне достать билет на морской пароход, который уходил 21 июня.

Хоть и опаздывала я в Москву, а все-таки поехала. Думаю, что хоть до Архангельска доеду.

В день отъезда, 21 июня, дул ветер-север, с ног сшибал. Ребята из-за этого и провожать не пошли. Первый раз они расставались с матерью и ревмя-ревели.

16

Два моря проехали – Баренцево и Белое. В Архангельск пароход "Вятка" пришел в четыре часа утра 25 июня.

"Куда я, – думаю, – ночью денусь? Не бывала да не видала, в город, как в темный лес, зайду".

А не успела на берег выйти, знакомых как ветром нанесло. Иду я с чемоданишком по пристани, а родня и выискалась: стоят два незнакомых человека и руку подают, именем-отчеством меня называют. Один из них директор Дома народного творчества в Архангельске Георгий Иванович Смельницкий, а другой – работник по народному творчеству Сергей Кузьмич Баренц. Повезли они меня на трамвае, отвели мне комнату и говорят:

– Маремьяна Романовна, отдыхай пока.

А мне уж не особенно спалось: в большой город попала, на трамвае в первый раз проехала, люди меня поздней ночью встретили, позаботились обо мне. Есть тут о чем подумать.

Окна в комнате большие, светлые, постель мягкая, удобная.

На второй кровати спала женщина. Утром она проснулась, узнала, что я Голубкова, очень довольна.

– Я, – говорит, – вас, Маремьяна Романовна, знаю: читала ваши сказы. Моя фамилия – Рождественская. Я из Москвы на реку Пинегу еду, сказки да песни собирать.

Расспросила она меня про печорские песни да плачи, сказы я ей свои рассказала.

На прощанье Рождественская дала мне свой адрес.

– Будешь в Москве, – говорит, – ищи меня, в гости заходи...

Утром пришел Смельницкий.

– Ты, Маремьяна Романовна, в Москву уже опоздала, к шапочному разбору туда приедешь. Пока лучше погости у нас, а мы хотим устроить тебе путевку на курорт.

На комиссии признали у меня и ревматизм и болезнь нервной системы, дали путевку на курорт в Сольвычегодск.

Тем временем вернулись из Москвы со слета северные сказительницы Крюкова и Суховерхова**.

Крюкова остановилась в одной комнате со мной. Смотрю я на нее – такая же она, как и все мы, только орден от других отличает. Встретила я ее, как знакомую, обняла, поцеловала, а она удивилась: какой, думает, человек ее так почетно встречает?

Сели мы чай пить. Тут же и Суховерхова сидит. Стала я у них про Москву расспрашивать. Слушаю, как они на слете выступали, какие там сказители были: Барышникова**, Морозова**, Конашков**, Ковалев**.

А потом стали про свои родные места рассказывать. И я свое место помянула. Марфа Семеновна прислушалась и переспросила:

– Откуда ты?

– С Печоры, – говорю.

– А как твоя фамилия-то?

– Голубкова, – говорю.

– Да что ж ты не сказывала нам? Я не думала, что это Голубкова так меня встречает.

Обняла меня в охапку и поцеловала. Суховерхова тоже удивилась:

– Да как же ты молчала? Ведь мы тебя хоть и не видали, а много слышали да поминали.

Прожили мы вместе больше недели. Познакомились да породнились с Марфой Семеновной. Говорила я ей свои сказы, похвалила она:

– Хорошо, – говорит, – сказано. Слушаешь – и пуще слушать хочется.

Хоть и одобряет она мою работу, а я знаю, что еще много надо мне поработать, чтобы люди оценили.

Пришло время отправляться на курорт. С Марфой Семеновной как хорошо мы встретились, так и распростились. Поехал со мной Сергей Кузьмич Баренц: все он мне показывал да рассказывал.

Дорога на пароходе – сначала по Двине, а потом от Котласа по Вычегде – хороша. Погода тихая, ехать спокойно, Двина-красавица местами на нашу Печору похожа – и берегами, и песками, и разливами, и наволоками.

По воде лес плывет, пароходы идут. На песках чайки греются. Из-за мысков развернется Двина, в ширину разольется, как доброе море.

На иной пристани выйдем в луга, пройдем по густым травам, цветы рвем. Кругом все солнцем облито, воздух вкусный, как масленый, пахнет молоком, анисом, черемухой.

Ехали мы около трех суток.

Приехала я в Сольвычегодск и начала лечиться.

Ходила я иногда прогуливаться за город. Там первый раз увидела я большие поля с высоким хлебным колосом. Места за Сольвычегодском красивые, леса дремучие, высокие, берега на Вычегде песчаные, ровные да гладкие.

Пробыла я в Сольвычегодске месяц, поправилась. Перед отъездом выступала я на вечере самодеятельности со своими сказами.

В Архангельске меня ждала телеграмма: зовут в Москву на двадцать дней. Достали мне билет, посадили на поезд и отправили в Москву.

17

В Москве на вокзале встретил меня Леонтьев. Не подумала я, что и в Москве вышла, все равно как в Нарьян-Маре. В Архангельск ехала – напрасно страшилась, а и тут никакой заботы, как домой приехала. Увез меня Леонтьев на дачу в Раменское. Там для меня уже была снята комната, и зажила я по-домашнему.

Пошли мы с Леонтьевым Москву смотреть. Я говорю:

– Веди меня на сельскохозяйственную выставку: больно много про нее сказывают.

Билет на выставку мы не сразу достали: народу съехалось многое множество, со всех концов да со всех краев. Поехали мы тогда в редакцию выставочной газеты. Получили там пропуск на выставку и весь день ходили да смотрели.

Когда я слышала про выставку в Архангельске, казалась она мне чем-то вроде нашего нарьянмарского базара: ларьки кругом, а между ларьками все добро расставлено.

А тут посмотрела – целый город стоит да еще и пригородков немало. Высокие строенья, узорчатые башни, терема с притеремками. Это все павильоны наших республик.

И чего только в тех павильонах нет! Какого богатства навезли со всех сторон, со всех наших советских рек: с Волги-матушки, с Дона тихого, с Северной Двины и с нашей Печоры-реки. И все богатство своими трудами нажито, на своей земле посеяно, своими руками собрано. Всего много, да все хорошее да красивое. И думаю я: "Не ушел бы от этой красы. Денно и ночно все бы смотрел да глядел, да и то бы душа не насытилась".

В дальнем углу увидели мы оленей. Ходят они по лужку так же вольно, будто в тундре. Не утерпела я, сказала руководителю:

– У нас такие же олени. Небось, с Печоры вывезли.

– Нет, – говорит, – это из Мурманска.

Собраны в павильонах снопы колосистые, хлопок белоснежный, яблоки, груши, виноград золотистый.

Запомнились мне коровы холмогорские, быки кавказские, бараны не наших, печорских, пород, птицы не наших, северных, краев. Всего я насмотрелась.

Ходят по выставке разные народы, все званые гости да гостьи: колхозники, доярки, трактористы именитые, бригадиры знаменитые, и подумала я: "Вот куда я попала. Во сне мне не снилось, где побываю да что увижу. И все это сделано руками советских людей, таких же простых, как и я".

Любо гостям смотреть на работу стахановскую, на науку мичуринскую.

Пять дней подряд ездили мы на выставку. Разглядела я все, рассмотрела и стала добрым людям рассказывать. Все я перебрала в своем сказе: и зелены сады с виноградами, и земляны плоды-овощи, и пшеницу кустистую, и жито-рожь колосистую.

Прежде колос от колоса

Не слыхать было голоса,

А колхозные полосы

На стеблю по три колоса.

И машины я не забыла:

И еще всем колхозникам

В наученье поставлены

Там машины хитромудрые,

Тракторы да самосеялки,

Саможнейки, самовеялки.

Тракторист с колхозницей сноп пшеницы белояровой над выставкой приподняли. Про тот сноп у меня так сказалось:

Этот сноп дороже золота:

Ту пшеницу белоярову

Не в одном колхозе сеяли,

Не в одном конце вырастили,

Ее сеяли во всех концах,

Ее растили во всех деревнях.

Этот сноп на чудо-выставке

Надо всем возвышается,

Урожаем называется.

Сказала я, что наша чудо-выставка – всем людям в наученье. Заграничные люди грамотные – и те из-за дальних морей, из чужих городов приезжают поучиться нашей грамоте, нашей мудрости советской. И наши колхозники со всех концов едут поглядеть на чудо-выставку, перенять науки-хитрости:

Как получше поить-кормить,

Угощать мать сыру землю,

Чтоб кормленье земелюшке

Было во пору да вовремя,

Было по сердцу да досыта,

Чтоб поенье земелюшке

В любой час, в любое времечко,

Без грозового поливанья.

Чтоб вскоре любой колхоз

На поля урожай принес,

Чтобы сам урожай пришел,

Во колхоз не гостить зашел,

Он пришел не на час-часовой,

Он зашел не на год-годовой,

А на долгий советский век.

И думала я: "Будет время, взойдет хорошее семя, прорастет оно, проявится хлебородными всходами – делами большевистскими".

И по всей по советской земле

Разрастут поля невиданны.

И такой урожай пойдет

Всему миру в закрома не войдет.

Всему миру в наученье

Станет вся земля советская

Чудным садом Виноградовым

И всесветным чудом-выставкой.

Закончили мы с Леонтьевым свою работу, и простилась я с Москвой. Подошла осень, надо было торопиться: к нам на Печору по морю шли последние пароходы.

18

Северное сине морюшко нас четверо суток качало. Все время до самой Печоры не меньше было девяти баллов. Лежала я ни жива ни мертва и вставать не могла.

Когда на свою родную воду попала, тогда и ожила, пить-есть захотела.

В Печорскую губу зашли – вижу, каждое место знакомо. Под Иевкой у бара пароходы стоят, перегружаются. Напротив этого бара, на печорской стороне, мы прежде рыбу ловили. Дальше – Пнево, Бородатое, Зеленое, Юшино, где теперь рыбоприемный пункт, Кореговка, где теперь стоит поселок ненецкого колхоза "Харп". А потом и деревни пойдут: Куя, Никитца, а оттуда и лесозавод покажется, труба дымит. А от лесозавода до Нарьян-Мара недалекое расстояние: с лавки встать да рукой достать.

На пристани меня встретили ребята. Натосковались они, повисли на мне, как бисер, хоть на шее неси. Мимо библиотеки иду, оттуда вышли товарищи, с приездом поздравляют.

Я и отвечать не успеваю.

В нашем доме тоже все а охапку хватают.

– Походила, – говорят, – да поездила, далеко была да много видела.

Под Октябрьские праздники мне дали квартиру из комнаты с кухней в Доме учителя. Этот дом только что выстроили, и хоть я не учитель, поместили меня с учителями.

На новоселье ко мне из Голубкова то и дело гости наезжали. Приехал и брат Константин с Диомидом Кожевиным. Не нашли меня на старой квартире и смеются:

– За летучей птицей не угоняешься.

Однажды меня вызвали в горком.

– Дело есть, – говорят. – Просят нас посоветовать, каких людей депутатами в наш горсовет выбрать. И думаем мы, Маремьяна Романовна, тебя выдвинуть. Выбирают лучших да почетных людей, а ты у нас тоже на виду стоишь. Как ты думаешь: не откажешься?

Заволновалась я.

"Слыханое ли дело, – думаю, – меня на такую честь поднимать. Ведь я знаю мало, умею того меньше. Какой из меня депутат? Мне способней коров пасти, чем дела вести".

А самой и любо, уму и сердцу мило, что такой честью опочетили. И думаю: "От хорошего дела отказываться нельзя. Чего не знаю – скажут, чего не умею – научат".

Подумала я и согласилась. Велели они мне коротенько про свою жизнь написать, чтобы люди меня знали да обсуждать могли.

Дома я совсем разволновалась. Будто какая слабость на меня нашла. То ли от радости, то ли от заботы сердце забилось. Дуня да Андрюша видят, что в лице изменилась, спрашивают:

– Чего ты, мама?

– Великую честь, – говорю, – мне оказали: хотят выдвигать в депутаты. Люди меня не вниз толкают, а все выше поднимают. Так же вот и вы похвалы добивайтесь.

В Доме Советов открылось предвыборное собранье. К началу я опоздала. Когда пришла, там уже говорили обо мне: как я жила да работала, как детей растила. Хвалили моего сына Павла.

– Третий год, – говорят, – Павел Фомич работает учителем, премию получил и благодарностей немало. Это, – говорят, – учитель-отличник. Вот каких сыновей Маремьяна Романовна вырастила, добрую дорогу им показала.

И много еще хорошего говорили.

А на другой день после выборов узнала я по радио, что не обошли меня избиратели, выбрали депутатом горсовета. Вскоре дали мне на руки депутатский билет.

19

Далеко в Финляндии шла война. В ту зиму такие морозы ударили, что птицы на лету замерзали. По снегам, по лесам, по болотам наступали наши красноармейцы, отбивали коварного врага. И вот однажды утром узнали мы по радио, что белофинны разбиты и наше правительство согласилось заключить мир.

Вскоре вернулись с фронта многие наши печорцы.

Рассказали они, как белофиннов били, как с морозами воевали.

Посмотришь на этих ребят и подумаешь: "Молодцы ребята! Не дадут они на родную землю врагу грянуть..."

Молодежь наша нижнепечорская замечательная. Один к одному умны, и все в люди вышли. Свои трактористы у нас, свои мотористы, свои учителя и счетоводы, свои врачи и фельдшера завелись. В Голубкове Ивана Коротаева сын Федя, мой сын Павлик – оба учителя. Старухи Тюшихи дочь Сима да мой Андрюша на учителей учатся.

Племянники мои тоже не хуже других. Коля Пашков, невестки Лизаветы сын, в Севастополе в военно-морском училище учится, в дальнее плавание ходит. Никандр – в Нарьян-Маре инспектором. Пасынок мой Федор – военный фельдшер.

Неродным моим внукам да внучкам, племянникам да племянницам счету нет, за полсотни перевалило. И правнуки растут.

А с братьями, да с сестрами, да с невестками – полсела родни у меня. Род мой большой, и все у дела да у места.

И весь печорский наш народ плодовит да даровит.

20

Печора прогремела, лед в море унесла.

С первым пароходом поехали отпускники на курорты, командированные – в Архангельск да в Москву на выставку.

Ребят на каникулы отпустили. Моих Степу да Колю отправили в Виску в пионерский лагерь на целый месяц. Андрюша с Дуней летом ездили на колхозном катере в Голубково. Катер колхозу на все лето давала машинно-рыболовная станция. Брал колхоз из МРС на лето и трактор, семгу ловить. Прежде мы бились, руками невод выбирали из воды, а тут невод трактором тащат.

Мимо Нарьян-Мара вверх по Печоре баржами везли машины, рельсы, вагоны, паровозы. Говорили, что вверху строят железную дорогу с Котласа на нашу Воркуту. У деревни Кожва через Печору мост пройдет, и там город строится. Говорили, что скоро с Печоры прямо в Москву можно будет по железной дороге ездить.

Хотелось мне побывать на зональной станции. Она в полутора километрах от города стояла. Знала я, что там растут овощи, что дело там ведет Василий Михайлович Кругликов.

И вот однажды попала я туда.

Шел дождь. Завел нас Кругликов в стеклянную теплицу. Там помидоры дозревали и цветы цвели. Теплица большая, как дом. А рядом с теплицей две грядки стоят с цветами.

Потом Кругликов домой завел, дождь переждать, угостил нас помидорами да огурцами. Потом повел на поля, на гряды, показывал, как он овощи охраняет от червей, от мух, от морозов. И все у него растет: и картошка, и капуста, и лук, и пшеница, и цветы разные, и даже яблони.

Смотрю я, слушаю да думаю: "Ничего этого у нас прежде и в заведенье не было. Землю свою мы неродимой считали. А вот советский человек чего добился! Не зря Кругликов на Всесоюзной выставке гостил, в почетную книгу там занесен и Большую серебряную медаль получил. И люди у нас даровиты, и земля советская богата".

21

Тридцатого ноября получила я телеграмму:

"Срочно вылетайте Архангельск. Деньги высылаем".

Утром улетал самолет. Тогда я в первый раз самолеты вблизи увидала.

Завели мотор, пропеллер закрутился, самолет забегал да и вверх поднялся.

Летела я спокойно, без всякого страха. В Усть-Цильме мы посадку сделали. Я всю жизнь прежде думала хоть с извозом в Усть-Цильму съездить, да и то не удалось, а теперь вот самолетом прилетела.

Погода к вечеру переменилась, лететь нельзя. Остались мы в Усть-Цильме ночевать. Это село на много километров растянулось, дома двухэтажные, много магазинов.

Утром погода прояснилась, полетели дальше. Опять из-за погоды пришлось остановки делать. Только на третьи сутки добралась я до Архангельска.

Тысячу километров пролетела, а дальше на поезде в Москву поехала.

Приехали мы ночью, и опять боялась я, что придется мне ночевать на вокзале. Да не успел поезд остановиться, а перед моим окном Николай Павлович Леонтьев стоит. Узнала я от него, что на днях будет проходить в Москве Всесоюзное совещание фольклористов и буду я там выступать со своими сказами.

На совещании выбрали меня в президиум, усадили вместе с учеными почетными людьми. Докладчики рассказывали о своей работе – как они помогали сказителям – и советовали, как вперед вести работу. Кто с кем работал, тот о том и речь вел: Викторин Попов – о Марфе Крюковой, Эфенди Капиев – о Стальском, а Леонтьев – обо мне. Говорили и другие.

Познакомилась я там с Барышниковой Анной Куприяновной. Орденоноска она, а уж простая – проще ее и быть нельзя, маленькая да старенькая, а речистая. Со мной она сразу подружилась. Шутница она, мертвого рассмешит.

Послушала она мои сказы и говорит:

– Вот, вишь, тебя какую нашли. Пусть ищут песенников побольше! Пусть ищут сказочников побольше! Пусть они лучше меня сказывают! Веселей народу заживется...

Возили нас во время совещания к Мавзолею Ленина. Народ к Мавзолею как вода течет. Примкнулась я к людям, встала в черед, подвигаюсь. Думаю: только войду в Мавзолей, сразу и увижу Ленина. Спускаюсь я по крутым ступенечкам, жду не дождусь. Когда подошли поближе, увидела я Ленина, на глазах у меня слезы навернулись, сердце сильнее забилось.

Тут у меня плач стал складываться:

Он не сном ведь спит, как живой лежит,

Как живой лежит, а ничего не говорит,

Всем смотреть-то нам его хочется,

Говорить-то с ним нам охотушка.

Стала я дальше складывать плач о Ленине. Выбирала слова самые верные, чтобы людям в душу западали.

Зорким глазом он все вперед смотрел,

За большие века далеко глядел,

Со веками он разговаривал.

Не страшили его тучи грозные,

Не пугали его грома громучие.

Думу думал он с нашей партией,

Речи молвил он со всей силушкой,

Со всей силушкой всенародною,

Мы со Лениным подружилися,

Меж собою все породнилися.

У нас семья стала нераздельная,

Одного отца, одной матери:

Наша мать родная – наша родина,

Наш отец родной – Ильич дорогой.

В то утро, когда я выходила из Мавзолея, с часовыми я ничего не говорила, только подумала. А в сказе-то я эту свою думу высказала:

Вы храните-берегите света Ленина,

Вы на долгие века нашим деточкам,

Нашим внукам, всем народам света белого.

Сказ этот у меня из самого сердца вылился.

После совещания начали меня всюду приглашать. Ездила я с Леонтьевым в Институт истории, философии и литературы, выступала там перед студентами. С нами ездила и Барышникова. Попросили меня плачь проплакать, песни пропеть про Стеньку Разина, а потом сказ про выставку прочитала.

Куда ни пойду – везде моими песнями, плачами да сказами интересуются. И в Союзе композиторов меня слушали, в консерватории больше десятка песен на пластинки записали, на радио да в Доме звукозаписи мои сказы тоже на пластинках оставили.

В Комитет по делам искусств приехали гости из прибалтийских республик. И меня туда пригласили. Выступала я перед дорогими гостями дальними со своим сказом "Чудо-выставка". Почему-то он людям больше других нравился, все его выбирали. Вместе со мной выступали и Барышникова, и ашуг Мирза**, и украинские бандуристы.

И думала я: "И везде у нас, по всей стране, песня в почете, везде она в чести да в милости".

Часть четвертая

ВОЙНА НАРОДНАЯ

1

В советскую пору мне словно весь свет открылся.

Вся моя семья немалая поднялась. Ребята на свои ноги встали. Павлик сначала в Варандее, в Большой Земле, ненецких ребят учил, а в сороковом году ушел в армию. Андрюша к тому времени начал уроки в школе давать. Дочка Дуся семилетку в Нарьян-Маре заканчивала. Мелкота моя – Коля, Степа и Клавдий – тоже учились, шли один за другим, на месте не стояли.

Да и у всех людей жизнь как на хороших дрожжах восходила. Пили-ели чего хотели, на работу шли с песнями: душа к делу горела.

Детей растили и сами росли. Люди все выше поднимались. Молодые и старые каждый год как по ступенечкам вверх ступали...

Прогостила я в Москве-матушке четыре месяца. Не отпустил меня Леонтьев одну, поехал со мной до Архангельска провожатым. Попутчиками нашими по вагону были веселые девушки-лыжницы. Ехали они из Кирова, из Горького, из Куйбышева в Архангельск на соревнование. Полон вагон набрался, все молодые, краснощекие. Одна я среди них седая, мать им всем.

Разговорились мы с ними. Спрашивают – кто да откуда. Я и говорю Леонтьеву:

– Прочитай-ка девушкам что-нибудь про мою жизнь.

И начал он им читать про мой горький век.

Присмирели мои девушки, приутихли. Весь их смех как рукой сняло. Слушают про мое мытарство да вздыхают. А одна, Аней звали, слезно расплакалась, как ручьем разлилась. Тут и читку всю прикончить пришлось.

Вывела я ее к окошечку, утешаю ее да спрашиваю, будто родную дочь:

– О чем ты, Анечка, слезы льешь? Что с тобой попритчилось? Или горе тебе повстречалось?

Долго крепилась моя девушка, молчала. А потом разговорилась.

– Не встречала я, Маремьяна Романовна, горя, и ничем не обидели меня люди. А только слушала я про твое гореванье, и думалось мне, что это мать моя говорит. Ее жизнь да твоя жизнь – ровно сестры-двойняшки. И мать моя прежде, как и ты, слезами умывалась да рукавами утиралась. Я вот слушаю вас и дивлюсь: как можно было так жить? Как у вас хватало силы? Как доставало терпенья? Да не только жить так – слышать про такую жизнь непереносно.