Текст книги "Мать Печора (Трилогия)"

Автор книги: Маремьяна Голубкова

Соавторы: Николай Леонтьев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 26 страниц)

– Артемий праведный, сохрани меня, младенца, дай мне ума и крепости.

Что в голову пришло, то и сказала. И сама выбежала вон на улицу. А Трофим за землянкой расхохотался, как дьявол. Я и не понимаю, что это человек хохочет. И люди подходят ко мне близко, а я никого не вижу, не знаю, где стою.

Потом я целые сутки лежала, ничего не пила и не ела. Бабы пожалели меня немножко, а мужикам – и так прошло. Ума не лишилась, и ладно.

В тот же год я в огне горела. Рыбаки на горке рыбу убирали, а я одна в землянке уху варила да чайники на всех грела. Оставили меня в землянке огнище караулить. Ветер был. Я на ветреную сторону встала к огню, хотела отодвинуть котел, а ветер дунул, и на меня огонь накинуло. Сарафанишко на мне и загорелся. Я заплакала, не знаю, куда бежать. Кинулась на улицу, хочу бежать под горку в воду. А на улице ветер еще сильнее.

На мое счастье, у самых дверей подвернулся парень-ненец. Ухватил он ведро с водой, что стояло около дверей, и окатил меня. Тем и спас, а то я, пока добежала бы до реки, вся обгорела бы. Отделалась только тем, что сарафан наполовину сгорел, брови опалило да лицо.

Нигде я смерти не могла найти: вешалась – веревка оборвалась, в воде тонула – не утонула, в огне горела – не могла сгореть. Видно, насилу не умереть, покуда доброй смерти не найдешь.

Осень пришла, за ней зима, за зимой весна. А я – то сено вожу с лугов, то дрова из лесу. Воз опрокинется, меня не задавит, я и тем довольна. Стою у воза и жду, пока добрый человек встретится. Поможет да направит, я и опять поеду.

Один раз навалил мне хозяин в лесу воз кряжей из бревен пиленых и отправил одну. В раскате воз опрокинулся. Вожжи попали под полоз, ничего не могу поделать. Взяла я топор, вязки обрубила, чураки раскатила да на порожних санях и приехала домой.

Хозяин ругает:

– Не болели ручки-то – обрубать вязки? Плату-то не стыдятся брать, а на работу нарядить не можно.

Иную ругань я и за брань не ставила, будто так и надо. А и вся плата – сначала три рубля, а за второй год – шесть.

Зима прошла, весна теплая настала. А мне во всякое время идти да брести надо. Невелика-маленька, а дела было выше головы. После ледохода поехали на Печору рыбу ловить. Сначала ловили под своим берегом, а потом вздумали ехать за Печору.

Едем, люди гребут, а я воду отливаю в корме. Вылила и пошла из кормы через невод. Иду по набою, а ноги-то скользнули, и я, как камень, в воду ушла. Кормщик оглянулся, а я уже за кормой. Лодка полным ходом идет. На мне был совик**, опоясанный кушаком. Кормщик как-то успел меня схватить за пояс. В сердцах или с испугу кормщик как выхватил меня из воды, так о невод и швырнул, как собачонку.

_______________

** Здесь и далее см. комментарии в конце книги.

Вернулись рыбаки обратно на свой берег, выпихнули меня из лодки.

– Иди домой, – говорят.

А до деревни две версты. И поплелась. Все у меня на холодном ветру замерзло. Рукавички утопила, так руки за пазуху сунула. Иду в слезах, от холода зуб на зуб не попадает.

Дома забралась на печь. Дрожу вся. Той порой вернулся хозяин, увидал меня и забранился:

– Не хочет ловить, так нарочно в воду пала, чтобы домой отправили.

Обидно мне было, да отъедаться некогда. Опять за дело берусь. В тот год травы мало было, так я скоблила кору с ивняка коровам на корм. От этой работы у меня руки в кровавых мозолях были.

4

Батрачила я у Тимочки два года. Приехала к матери из Сопки, дня два или три погостила дома и опять пошла в работу. На этот раз отдала меня мать в Оксино к Никифору Саввичу Сумарокову. Работать и там приходилось тяжело: летом рыбу ловить да на пожнях страдать, зимой на домашней работе – и во хлеве обряжалась, и уличную работу делала, и пряла, и вязала. Сидишь часов до двенадцати за куделей. Сидишь, дремлешь. Хочешь, да не ляжешь, пока хозяева не прикажут.

А то сетку вяжешь. Сон одолевает – в сетке ячей наспускаешь. Тычешь, тычешь иглой в углы да и припутаешь куда-нибудь ячею. Утром хозяйка ругает:

– Сидит соня, своих рук не видит.

Волей-неволей не увидишь, когда в двенадцать ляжешь, а в четыре встанешь. Только глаза обманешь, а не отдохнешь.

Так мой век и катился. Никуда из дому я выйти не могла. Хозяева держали меня в строгости. Праздник придет, с хозяйским парнем вечером в карты поиграем. Отец с матерью подсядут – оба ему помогают. Буду я обыгрывать – неладно.

Под праздник моя работа – полы мыть. У хозяина два пола, больших, некрашеных. Вот я, батрачка одиннадцати годов, и мою. Тру с песком, вся взмокну от пота. Немножко разогнусь, распрямлю спину, отдохнуть хочу, а тут и выговор дают:

– Ишь ты, уж и спина заболела!

А жила еще у Варвары, кормилась по-свойски, старуха Параша. Она у них большой хозяйкой была. Варвара меня ругает, а Параша добавляет. Вымою я четвертину пола, она хозяйку кличет:

– Иди-ко, иди, Варуша, сюда!

Приходит хозяйка.

– Гляди-ко, гляди, как она пол затерла.

Хозяйка проведет рукой по полу и, если попадет ей под руку какая песчинка, возьмет меня за плечо и турнет:

– Ну-ко поди воду перемени да перемой.

Весной я ездила на низы, то есть в устье Печоры, к Захарьину. Захарьин славится янтарем. Его выполаскивает из моря. В береговых заплесках рыбаки часто находят немалые куски янтаря.

Я в первый раз нашла янтарь не с намеренья. Иду по берегу и вижу: что-то сверкает, как золото. Подняла я, камешек оказался порядочный, вполовину спичечного коробка.

Пришла к жилью, говорю рыбакам:

– Я сегодня какой красивый камешек нашла!

Показала им, а оксинская рыбачка Парасковья говорит:

– Это не камешек, а морской ладан. Стоит он дорого, и чердынские купцы его у всех за большие деньги берут.

В другой раз я полный коробок янтаря насбирала. Хожу внагиб, разгребаю заплески руками. Грязь холодная, руки замерзли, стала разрывать палочкой.

Носилась я с янтарем, все думала сделать себе бусы. А когда приехала домой, хозяйка взяла у меня янтарь, только я его и видела.

Отработала я год у Никифора Сумарокова, опять в другое место пошла вместе с братом Алексеем – к кулачке Лизавете Сумароковой. Мужа у нее не было, а были три сына и две дочери. Младшая дочь Катерина на одном году со мной – двенадцати годов.

Привела меня мать на новое житье. Хозяйка нас чаем напоила. За чаем с матерью договорились про плату. Рядились долго. Мать двадцать рублей просила да на сарафан ситцу. А хозяйка на пятнадцати уперлась. Вдвоем с братом нас за тридцать пять рублей выторговала.

– Хорошо проживет, так на сарафан-то и так подарим, – говорила матери хозяйка.

Потом она показала мне дело. Повела во хлев.

– Сено коровам сюда давай. До воды – зеленое, чтобы ладом поели, после воды – почерней норови. До дойки вымя коровам вымоешь, немножко помешкаешь, чтобы поели, тогда и дой. Под овцами вычистишь. Будешь в избе обряжать, про печку не забывай, чугуны сменяй, парево для коров да телят грей. Вот это тебе будет первое дело, а теперь пойдем – второе покажу.

Завела меня в кладовую, где муку сеют да рыба хранится, да мясо в ящиках сложено. Показала решета, сита:

– Редким решетом для хлеба будешь сеять – в одну квашню. А во второй квашне мы ситники печем к чаю. Так будешь сеять вот этим ситом. Осевки, отруби овцам в корм подкладывай, да не помногу. А что останется – на квас пойдет. Мясо варить отсюда бери – здесь свежее, здесь соленое, здесь птица лежит. А по середам да пятницам будешь рыбу варить – вон она тут.

Заходим в комнаты. Хозяйка опять учит:

– Утром наперво в кухне топи. Дрова брат занесет. Когда печка будет дотапливаться, головни перенеси в другую печку. У нас в другой-то кухне печка тоже русская. В самовары уголья горячего наложишь: один самовар нам, другой – себе с братом. До затопленья квашни замеси. Печку затопи, чугуны налей и во хлев иди. Во хлеве управишься, печка той порой истопится, уголье заморишь, разровняешь в печке, чтобы под нагрелся ровно, тогда и хлебы катай, наливники стряпай. Хлебы испечешь, чай отопьешь, а во второй печке шаньги пеки. С печками управишься – полы подметешь. А поломытье – в пятницу да в субботу.

Я хожу за хозяйкой – молчу. Нукну да дакну, а не говорю. Тут уж не до того, чтобы говорить, а поспевай – забирай в голову, чтобы помнить. Знаю, что если забудешь какую-либо мелочь, так напоют – попу на обедне столько не спеть. Привычна я была к работе, а тут голова кругом пошла.

Мать взяла половину платы задатком и ушла. А меня накормили и на работу нарядили. Принесла мне хозяйка рубаху, сарафан, чулки, валенки, кожаные ступни, платок, в хлев ходить – особую одежду, муку сеять особую.

– Одевайся, – говорит, – обувайся да за работу принимайся.

Мне работа в те годы была уже привычна, стала я подрастать да и силы подкапливать. Где не берет сила, сметкой стала брать, а где недостает сметки, так опять на силу надеешься. Скачу я весь день с рассвета до вечера. Не шагом ходила – впробег бегала. Кружишься, кружишься от шестка до хлева, а спать ляжешь, когда сумеешь справиться. Хозяева в десять часов отужинают, а ты еще столы убираешь, посуду моешь, сеешь, мясо наладишь, дрова в печки сложишь. Если к одиннадцати управишься, так считаешь, что еще рано. Да и хозяйка ворчит:

– Спать, – говорит, – торопится. Сломя голову летает – скорей до сна-то добирается.

И во сне-то я все время вижу, что будто дело делаю. В летнюю пору чудится мне, что я с косой да граблями бегаю. Размашусь косой – иной раз во сне так махнешь, что о койку руку повредишь и синяков наставишь. Приснится – то чугун кипит, то самовар побежал, – вздрогнешь, спокойно не улежишь.

Когда наработаешься, до койки доберешься – скорей пасть да пропасть. Тут уже не с постелью разбираться: под голову кулак, а под бока и так. И придет на ум: "Пятнадцать ли рублей стоит вся эта маета? Будешь ли ты богат с этой работы? Не богат будешь, а горбат".

И всего передумаешь и наплачешься.

Люди и прежде думать умели, да не смели. Чаще их думы знала только подушка – ночной свидетель неболтливый. Найдет на человека кручина, слез не удержать.

Слеза – не ручей, не слышно ее. А ведь тоже хотелось, чтобы люди слышали. В тот нерадостный час завернешь слезу в грустное слово, она и оживет. Растекутся по белу свету живые слезы и у других людей слезы добудут. Так плакала мать моей матери, так плакала моя родная мать. Выкликали они из лесов и тундр, из-за рек и морей свое незнакомое счастье, а оно не откликалось. Так и ушли наши матери в землю, не повидавши счастья в лицо...

Вот у нас и велось: под тяжелую работу составляют девчонки плачи. Выкроишь спокойное время, когда дело не мешает думать, вот дума в голове и забродит, как хмелинушка, и подбираешь слова одно к другому. Вспомянешь, как девки-то живут у отцов да матерей: ни заботы им, ни печали. А мне, бессчастной, как родилась, так и заразилась заботой да работой, горем да печалью. Вздумаешь – слезы сами катятся, а по слезам и слова плывут, как льдиночки по вешней воде:

Тяжелехонько я вздохнула,

Свою матерь я вспомянула.

Родила меня, горюшу, мама,

А не прибрала яму

Во сырой земле могилу.

Повалила бы да схоронила,

В матерь землю бы положила,

Свое бы она ухо приокутала

И меня бы, девушку, успокоила.

А то родила да отпустила

По чужим людям, по работам.

Кинула меня да бросила

Безродну да бесплеменну,

Бесприютну да беспризорну,

И шатаюсь я, бедна девушка,

Как бесприкольна будто лодка.

От того я берега отстала,

А к другому я не пристала,

Куда присунешься-приткнешься?

Все не свое мне да не мило,

Не любо мне да не родно.

И нигде ко мне жалости нету,

И ласкового слова не услышу.

Чужим людям не до жалости,

Добираются только до работы.

Работа-то растяжела,

До гроба ее не переробить,

До смерти ее не переделать.

Всхлипываешь, всхлипываешь да и заснешь. Никто не знает, что ты и плакала. Песню запою, так ту услышат, а плачу – никто не знает. И во сне-то мне снится, что наработалась я, свернулась комочком на постели и плачу, и причитаю.

Встанешь утром в три часа. Ночь еще, а у нас утром называется. Хозяева дрыхнут, а мне не время спать, пора вставать: неохота хозяйкину ругань слушать.

И так все время катится, и годы мои вперед подвигаются. Время убывает, а хорошего не прибывает. Хозяйке я вида недовольного не показывала, дело за делом вела. А у богатого глаза не малы: все больше надо. За всю зиму я соседского порога не знала – из дому отпроситься не смела.

В праздники до обеда праздную. Заберусь тайком под лестницу и сижу там. Когда стирала, так узорчатую вышивку на полотенцах да на кофтах подсмотрела. А в чулане я училась эти узоры да вышивки на куклах шить. Какой лоскуток попадет в руки – я все прибирала да в чулан тащила. Вот и устроила мастерскую. Куклу сошью из полотна, лицо направлю, вышью глаза и нос, рот и уши, одену в кокошник да в тафту, как невесту. А то и мужика сошью, рубашку, жилетку надену, из овчинного кусочка малицу ему приготовлю. Мне это было в науку, а людям для потехи. Потихоньку от хозяйки сначала своей родне гостинцами пошлю. А на путине, как люди прознали, все просить меня стали:

– Ты уж моей-то девке сошей куколку, привези.

От хозяев-то пойдешь на путину, так один хлеб положат, а ни чаю, ни сахару, ни маслица, никакой прикуски не дадут. И живешь на хлебе с водой. А как куклу кому сошьешь, мне и тащат – кто маслица, кто сушки, кто сахару.

От кукол я перешла и к большему. Любила я вышивать, а никак не выходили у меня крестики: все перекосы получались. И вот подглядела я у хозяйкиной дочери Кати, как она по узору книжному крестики вышивает по канве. Удивилась я – до чего это просто, и глядеть-то нечего! В праздничный день в своей мастерской начала я лоскуток вышивать. По канве отсчитала, сколько надо в звездочку клеточек, а вместо крестиков звездочки придумала. Нитками разных цветов вышила я с полдесятка разных звездочек и покруглей и с острыми рожками, а потом и несу Кате, показываю.

Так она ругаться начала:

– Я при тебе ничего делать не буду, ты сразу все переймешь.

Богатому за беду было, если бедный сумеет лучше сделать что-нибудь или одеться.

В ту пору я стала уже на девку походить. Пошлет куда-нибудь хозяйка к соседям, иду я мимо горки, ребята кличут:

– Иди, Мариша, прокачу.

Ну и не утерпишь, раз-другой скатишься. Хозяйке не говоришь, а то отчитает: "Вас пошли в клеть по муку, а вы в хлев к мужику". Попросишься у хозяйки на горку – не пустит:

– Не за то плата дадена, чтобы вы гуляли.

Ну и сидишь. Те, что сами нанимаются у хозяйки выряжают, чтобы в праздничные дни отпускала. А меня мать в люди отдавала, так еще твердила:

– Покрепче держите, воли не давайте да никуда не пускайте.

Как-то вечером мы разбаловались с хозяйкиными ребятами. Бегали, бегали – хозяйкин сын Миша разбежался да нос себе разбил, кровь пошла. Хозяйка всю вину на меня сложила. А потом пришел мой брат Алеша. Она ему говорит:

– Надо ее постегать.

Схватила меня хозяйка, дала Алеше веревку, велит:

– Пори.

Послушался Алеша, стал пороть. А мне обидно. Зло такое взяло, вырвалась я, схватила доску для шанег, сочельницей у нас зовут, да и метнула ее в хозяйку. Хозяйка на лестницу, как сорока, заскочила, – видно, я пугнула ее крепко. А потом и говорит:

– Ну и девка! Даром, что тихая, а тут что выкинула, с двоими управилась.

5

Год кончился, так я вырвалась, как куроптиха из силка. Опять поехала к матери погостить. Ночь переночевала, а на другой день мать с утра уже сказывает:

– Я тебя снова к Никифору Сумарокову наняла.

"Вот, – думаю, – от волка убежала, на медведя попала. Волк не доел, так медведь загрызет".

Весь день я вздыхаю. Вздыхаю да молчу, да ответа не даю. Знаю, каковы они есть, Сумароковы; кому неизведано, а у меня отведано.

Вот и воскресенье пришло. Мать велит собираться, надо ехать к новым хозяевам. Ушла я на печь, вздумала поупрямиться. Мать раз сказала и два сказала:

– Слезай!

А я все посиживаю. Потом мать уже твердо говорит:

– Слезай. А то, как вздумаю бить, так и с печи стащу.

Ну, думаю, видно, надо сойти. Уши выше головы не бывают. Сошла с печки, да еще долгонько на месте постояла. А у матери уже и лошадь готова.

– Ну что, долго будешь стоять?

Я тогда и ответила матери:

– Не поеду.

А мать говорит:

– Поедешь.

Ну, тут и начали считаться. Сколько-то раз поотвечали одна другой.

Я твержу:

– Хоть к дьяволу найми – поеду. А Никифорову хозяйку я знаю, так и не еду.

Мать больше слова не сказала, а взяла за плечо, сунула мне малицу в руки и в одном платье вывела на улицу к саням. И с саней вздумала я уйти от нее к соседям, так мать меня за косу схватила. На свою косу немало я злилась: подергана она, злодейка, лучше бы ее не было. У других под платком и не видно косы, а у меня болтается, и всяк за нее хватается.

Я плачу. А мимо саней идет старуха Анна Степановна, моей подружки Аграфены мать. И слышит она, как моя мать ругается:

– Что задумаете, то и делаете. Еще не пришло время своим умом-то жить.

Анна Степановна ее уговаривает:

– Пошто ты, Дарья Ивановна, так скоро ее увозишь-то? Пусть бы она пожила да погостила.

Тут мать своей рукой малицу на меня надела и посадила в сани. Вижу я, что больше матери не будешь. Да и Анна Степановна уговаривать начала так ласково:

– Маришечка, съезди ты, поживи. Ведь уж если вовсе худо будет, так, может, мать и поверит, что жить нельзя.

А я ответила:

– Сказывать не буду, как стану жить. Только если сама услышит да увидит, так пусть сама на себя и пеняет.

Все же от тех ласковых Анниных слов я растаяла.

Вот и привезла меня мать к хозяюшке. А хозяюшка, Варвара Андреевна, довольна, радехонька. С честью да с радостью принимает меня. Стала она меня матери нахваливать:

– Уж если такая же будет, как была, – не девка это, а золото. Куда ее ни наряди – она бежит, забрани – ответу нет и темного виду не покажет.

Напоила нас хозяйка чаем. А мне не до чаю, сижу, молчу. Хозяйка видит это и спрашивает мать:

– Чего она у тебя невеселая?

– Да вот, – говорит мать, – вздумала подольше на воле пожить, да я торопила.

Хозяйка и то за меня заступилась:

– Пусть бы она погостила недельку-другую.

Спрашивает меня мать:

– Может, поедешь обратно?

А я отвечаю:

– Дважды Макара не женят. А увезла, так и живу.

Так я и осталась снова у Никифора Сумарокова.

Стала я тут уж не по-детски жить. Иной раз не с ними, а с собой считаться стала. Неделю живу и две живу – все невесело. Хозяйка мне говорит:

– Маремьяна, – стала она меня уж Маремьяной звать, – какая-то ты не такая. Через один год, а изменилась как.

Усмехнулась я:

– Ты ведь, Варвара Андреевна, постарше меня, так знаешь пословицу: год прожила, так и рог нажила, другой проживу – и второй наживу, а три проживу – хозяйку забодаю. С рогами-то побойчей буду.

А она уговаривает:

– Ведь это невестки к свекровке придут, так отвечают.

– Когда же я буду расти, – говорю, – коли за год не вырасту.

Вот так я ей говорю загадками, а она отгадывает.

– Ничего, – говорит, – девка не промах.

А я думаю: "На таких местах промахиваться худо, как-нибудь надо с выигрышем жить".

Уже и месяц проходит. Стала я подумывать: "Надо попытать попроситься у хозяйки погулять. Пустит или не пустит, а буду почаще надоедать".

Вот в воскресенье и попросилась:

– Хозяйка, – говорю, – отпусти меня.

Стали они допрашиваться:

– Куда пойдешь?

А я отвечаю:

– Куда ноги понесут. Чего вы меня исповедываете?

Хозяйка на первый раз уважила.

– Сходи, – говорит, – только ненадолго.

А я решила испробовать подольше проходить: "Что, – думаю, – будет?"

С обеда ушла да только к вечеру про дом вспомнила. Пришла домой – уже стемнело. Одеваюсь, хочу идти во хлев. А хозяйка не могла терпеть больше и говорит:

– Девушка, этак ходить-то, до темени, и неладно будет.

Будто от темени меня бережет.

– Бывало, – говорит, – жила у нас Устя. До темени-то ходила-ходила, так и ребята за ней стали близко к нашему двору побегивать.

А я и ответила:

– Ее звали Устей, а меня зовут Маришкой.

Приехала вскорости мать – проведывать, как живу. Ну, думаю, наскажут матери, что девка зубаста. А слушаю – в другой избе так меня нахваливают, что и лучше меня нет, и умней меня нет, всем взяла – и лицом, и плечом, никакого попреку нет.

А я про себя думаю: "Ну ладно, хвалите, что хороша, я так и жить буду".

Собралась мать домой, у саней меня спрашивает:

– Каково, девка, живешь-то?

– Кошка живет, – отвечаю, – и собака живет, и я так живу.

Вот приходят праздники. Хозяйка, чтобы я никуда не ходила, хочет дать мне праздничную работу. Прослышала она, что я дельно вышиваю, и спрашивает однажды про это.

– Что ж, – говорю, – умею.

И вот сначала понемножку привыкла она мне вышивальную работу в праздники совать, а потом и вовсе без передышки. До обеда в воскресенье по дому нахлопочешься, а после обеда – вышивать. Сперва я охотно занялась, первую рубаху скорехонько вышила, с другой долгонько провозилась, а от третьей и отказалась. Мне в ту пору люди начали давать на вышивку – кто платок, кто рубашку. Праздник просидишь – двугривенный заработаешь, а от хозяйки-то ничего не получишь.

Стала хозяйка сердиться. В праздник никуда не отпускает, а отпустит, так Параша идет за мной досматривать.

В это время у соседей Просвирниных заводилась свадьба. Я нарочно никуда не ходила, припасала время, чтобы на самую свадьбу отпроситься. Тут людей больше бывает, даже из чужих деревень приезжают.

Подошла свадьба. Попросилась я у хозяйки – она молчит. На другой раз я и в ноги ей поклонилась – для хитрости больше, думаю – скорее отпустит.

– Какая еще тебе свадьба? – говорит. – Целую ночь там прогуляете, а утром спать.

Я осердилась. Думаю, в ноги-то зря поклонилась. Вдруг хозяйка и говорит:

– Вот сто раз поклонишься мне в ноги – пущу.

Кланяться мне не большая охота, а знаю я хозяйку, что не уступит она на этот раз. Любо не любо – начала я кланяться. А хозяйка требует, чтобы я к каждому поклону на ноги вставала. На коленях-то долго ли наклевать ей сотню поклонов? А тут вставай да снова к ногам припадай. Хозяйка была первая псалтырщица да богомолка. Богу молилась, а с чертом водилась. Считает она поклоны по четкам, и вижу я, что ворует их у меня десятками. Отвела я свой счет, встала. Хозяйка говорит:

– Не спущу, еще десяток за тобой.

– Нет, – говорю, – у тебя уже за сотню десяток наворован.

Поспорили, поспорили, я тоже заупрямилась. Хлопнула дверью, ушла. "Ну ладно, – думаю, – эти поклоны за мной не пропадут".

Проплясала я до утра. Мне в четыре вставать, а я в шесть домой пришла, все свои поклоны выручила. Нашла коса на камень, я тоже не уступлю. Хозяйке самой пришлось и печи затопить и коровам сено дать. Переоделась я, пошла за ней в хлев. Хозяйка молчит, и я молчу. Так ни слова и не сказали. А ядовитая-то змея, Параша, поднадоумила:

– Ходила на себя, а пришла да на людей же и губы надула.

Накинулась тогда хозяйка:

– С этаких годов будет ходить, так мужики меж руками будут водить.

Ругает, с ног до головы ничего не оставила доброго, на каждый сустав дала устав. А я опять думаю о вечере. Свадьбы у нас после венца по три дня длились. Вечером снова надо идти. "Только, – думаю, – сегодня я тебе не поклонюсь".

Вечером все дела сделала, сказала хозяйке, что иду.

– Сутки проходила, так еще на другие пойдешь? – ответила хозяйка.

Я за словом в карман не лезу:

– День хозяйский, а ночь – казацка.

Повернулась и пошла. Поиграли на свадьбе. Разошлись пораньше.

Пришла домой – двери заложены, мне никак не войти. Постучалась – не открывают. Свернулась я под сенным окном, прикорнула еще на какую-то минуту – и за работу. Хозяйка встала, не умылась еще, а уж ругается:

– Выросла девушка! Можно матери спасибо сказать. Свадьбы по неделе ведутся, так неделю будешь ходить?

– Пока свадьба не кончится, буду ходить, – говорю.

Целый день она меня пилила. Отдохнет да опять начнет по-всякому обзывать. Я и обедать с ними не сажусь: плеснула в чашку щей, кусок хлеба в руку, встала к шестку да и наелась. Хозяин зовет обедать, а хозяйка говорит:

– Она игрой да весельем сыта, какая ей еще еда.

Время к вечеру идет. А у меня уже заряжено, так выстрелить надо. Снарядилась и пошла на свадьбу, ни спрашиваться, ни сказываться не стала.

Разыгрались мы на свадьбе вовсю. А той ночью приехал к хозяину гость из Андега. Надо самовар греть. Так хозяйка за мной побежала, самой-то неохота самовар ставить. Прибежала на свадьбу. Мы ходим "Казака".

Казак, казак, казачок,

Казак миленький дружок,

Коротеньки ножки,

Сафьяны сапожки.

Я казаченьку люблю,

За него замуж пойду.

Выхватила меня хозяйка за руку из хоровода и заорала:

– Долго ли еще будешь вертеться?

Ткнула меня в загорбок и в одном платье вышвырнула на улицу.

6

Зима кончилась, и веселья не стало. Ранней весной на луга еще не ходим, а едва пройдет Печора, едем рыбу ловить.

Поехала я на путину со своим отчимом и двумя братишками. Отчим от себя работал, а мы ходили от хозяев: я – от Никифора Саввича, брат Алеша от кулачки Лизаветы Степановны, а брат Костя – от кулака Александра Никифоровича Сумарокова.

В Печорской губе, где мы ловили, в самом низу, у устья, вся Малая Печора в шарах да островках. Шарами у нас заливы называются. Когда приходим мы туда сразу после льдов, то на устьях шаров еще застаем лед и ловим на своей стороне печорской. Иногда едем по вискам – протокам – до озер и там ловим.

Когда берег от льда очистится, едем на другую сторону Печорской губы, чтобы заледную рыбу не упустить.

А как настоящее тепло придет, берега обровняются, озера протают, вода в них устоится, рыба наберется, – тут тоже надо знать, с какого ветра да с какой воды рыба идет, чтобы поехать вовремя, а то и с пустой донницей, не насыпав рыбы, воротимся.

Загубные озера у нас считают заколдованными, особенно озеро Мензикуй. На вольных берегах скачем да пляшем, да песни поем, а тут боялись. Старики, когда заезжают, предупреждают нас:

– Молчите, лишнего ничего не болтайте, не смейтесь. Потерпите, когда ловить будем, – не ешьте, а то и невода не добудем.

На этих озерках иногда стоит тихая погода – волос не шевельнется. А вдруг хватит ветер, по озеру валы заходят, вода черная сделается. Берега невеселые, все угрюмо. И жутко тебе от этой перемены. Молчим да скорее едем прочь от этого озера. Выедем в протоку, там к берегу пристанем, тогда только свободно вздохнем, заговорим, засмеемся и начнем чайники греть.

По дороге от нас на Пустозерск есть другое озеро, Бесово прозывается. Говорили про него, что в нем дьявол живет, Когда-то будто бы один мужик спускался в это озерко. Посмотрел, а там дьявол с товарищами в карты играют. Мужик и сказал:

– Пойду у дьявола дом выиграю.

Нырнул в озерко, а через недолгое время бревна по озерцу поплыли. Несколько раз так за бревнами к дьяволу спускался, а потом нырнул да больше и не вышел.

А то еще недалеко от Оксина за Печорой на тундре есть Ларьино озеро, тоже заколдованным считалось. Рыбаки перед тем как ловить Ларьиной бабке, которая там будто бы жила, опускали гостинцы: пряники, сушку, конфеты и даже шкальчики водки. Чем лучше угостить Ларьину бабку, тем больше выловишь.

Когда ехали с вешнего лова домой, мы остановились в Куранском шару на ночлег. Здесь тоже нам велели остерегаться. Про Куранский шар старики говорили, что будто однажды здесь к рыбакам приходил леший и гнал их: "Уходите, – говорит, – вы на дороге встали. Здесь наша свадьба поедет".

С тех пор все рыбаки переезжали ночевать на другой берег, хотя место там хуже было.

А нынче мужики смеются над прежними страхами.

Летом работы еще того больше. Приходилось по неделе с ног бахилы не снимать. Каждый день идешь за семь верст на пожню. Идешь – дремлешь, нет-нет да и споткнешься. Придешь на пожню, машешь-машешь горбушей, точишь косу. К вечеру торопишься домой. Обедать только дорогой приходилось. Кислую шаньгу прожуешь на ходу, да тем и пообедала. Тогда ведь не как сейчас, на колхозном поле, – ни обеда, ни чая работнику на пожне не грели. Домой приходишь, а хозяйка на крыльце встречает, сует в руки туесок.

– Беги ты скорей, девка, ушли ведь уже плавальщики-то.

Это значит – надо бежать за три версты с мужиками семгу плавать, ужин им нести. А ходьба-то нелюдская, песчаная. Вот и прибежишь – еле дух переводишь, будто тебя кто-то гнал. А тебя и тут выговором встречают:

– Тебя уж давно дожидаемся – сидим. За тобой дело.

Когда ехали семгу плавать, женок и девок к поплави близко не пускали. А перешагнуть нам поплавь и вовсе строго-настрого запрещали, велели кругом обходить. Обижалась я:

– Кем они меня считают? Поганой, што ли?

Прежде чем зайти в лодку, мы в котле разжигали костер из корней, прибитых волной, и трижды обходили вместе с котлом вокруг поплави, прокапчивали ее. Потом все по очереди перешагивали через костер и шли в лодку.

Сядешь в весло – не перышко в руки берешь. Поплавь вымечут, – пока лодка плывет по быстери, перестанем грести, весла выдернешь, голову к ним приклонишь да какую-то минуту и дремлешь, пока не крикнут:

– Надо браться, ребята!

Снова гребешь. Выберешься к берегу, лодку на другое место ловли бечевой надо тащить. А потом – снова в весло. Раза четыре так за ночь прогуляешься.

Солнце уже подымается. Снова по песку три версты идешь, едва ноги передвигаешь, когда домой возвращаешься. Утро – самое тяжелое время. Солнцем пригреет, ходьбой разморит – как пьяная. Домой приходишь часа в четыре утра, а хозяйка уже встречает:

– Ну-ка, девка, беги скорей напой телят да выпусти, да хлев вычисти.

И напоишь, и выпустишь, и вычистишь, сунешь голову в двери – хозяйка уж корзину с ужином направила:

– Поскорее, поскорее на пожню!

Опять побредешь за семь верст. И так вкруговую ходишь все леточко красное.

В воскресенье утром идешь с поплави. В церкви к заутрени благовестят. Можно бы отдохнуть до вечерней ловли, днем-то не надо в луга идти. Да только знаю, что дома много не отдохнешь, хозяйка дело найдет. А по воскресеньям бабы и девки ездят на тундру за ягодами. Вот и я с ними тянусь.

Захожу в дом, прошу у хозяйки:

– Дай скорее посуду, за морошкой поедем.

А хозяйка рада-радешенька – ушки пляшут. В ягодный год не один десяток пудов навозишь ей ягод. Надергаешь в тундре ведро морошки или черной ягоды – и к берегу. Домой рановато ехать, так разожжем костер, балуемся, с сопок катаемся, пляшем под песни. Только всей и отрады за лето было. В то время сон далеко отлетит.

Поедем обратно – затянем заунывную песню:

Молодость ты, молодость, премладая молодость,

Уж чем я тебя, молодость, при старости вспомяну,

При старости вспомяну, при младости вздохну?

Вспомяну я молодость тоскою-кручиною,

Тоскою-кручиною, печалью великою...

Едем – вода тиха, берега зелены, тундра высока, пески желты да широки. Между носками да островками ручьи разливаются. Над Печорой солнце катится, облака плывут – не торопятся.