Текст книги "Сказка для старших"

Автор книги: Максим Солохин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

– Потому-то солдата учат убивать. Не побеждать, а просто убивать. Это эффективнее.

Митька кивнул. Не потому, что он это понимал.

– И третье, – сказал Антон. – Будешь бить того, кто лезет внаглую и подставляется. Бей уверенно, не сомневаясь. Это твой случай.

Митька нахмурился и с сомнением покачал головой.

– В том-то и вопрос, – сказал он. – А вдруг все-таки это неугодно Богу? У меня же нечистое сердце, откуда я возьму эту самую уверенность?

– Из молитвы. Из молитвы за врагов. В этом самая суть. Ты же молишься за них. Чтобы они не лезли – не подставлялись.

– Ну, вот. Чтобы не подставлялись. Значит, Бог не услышал мою молитву, если он подставляется.

– Не так. Бог всегда слышит молитвы. Ты просишь милости – и будет твоему врагу милость. Ты молишься, и Господь непременно даст ему какой-то знак: вот этого – не трожь. Он молится за тебя, лезть на него вредно для тебя. Не лезь.

Митька кивнул.

– Если же он все-таки полезет, пренебрежет предчувствием, то он будет действовать нагло, неосторожно. И подставится. Потому что будь он чуть осторожнее – он бы послушался Бога, и вообще бы не полез.

Митька прислушался к своим ощущениям.

– Все-таки не уверен.

– Молись. Ты еще мало молился за врагов. Вот Мишка – он не сомневается. Он за твоего Липочку, еще не зная его, молился столько, сколько – я уверен – за этого несчастного Липочку ни папа, ни мама не молились.

– Да уж, наверное…

– Наверняка. Если бы молились, он не стал бы разбойничать. Так что молись, прилежно молись за своих будущих врагов. Стань их ангелом-хранителем. Пусть они пользуются плодами твоего молитвенного труда, пусть их удача зависит от тебя. Тогда им останется только уклолняться от боя с тобой. Или получить сполна за дерзость. Кто дерзнет драться со своим ангелом? Только безумный и обреченный. Поверь мне – в этом секрет воинской славы Суворова. Он молился за своих врагов – и они шли от победы к победе. А об него ломали зубы. Ты не поленись, почитай про Суворова. Знаешь, говорится, нет пророка в своем отечестве? Где мальчишки только не ищут учения об искусстве боя – на Востоке и на Западе. А один из трех самых великих воинов в истории был все-таки русский. Ты почитай сам.

– Почитаю, – пообещал Митька.

Митька решил пытать Монаха и сравнить его ответ с ответом Волшебника.

– Почему Бог сразу не дает? Может, но не хочет. Почему не хочет?

– Потому что ты не того просишь. Ты хочешь не того, что тебе надо. Это болезнь такая: нечистота сердца.

– А как очистить сердце?

– Молитва и очищает. Потому и не сразу, – сказал Монах. – Бог использует твою молитву о том, что тебе не нужно, чтобы заодно дать тебе все, что нужно. А больше всего нужна чистота сердца. Потому так трудно молиться.

– Почему – потому?

– Потому, что ты просишь, чего тебе хочется, а тебе приходится трудиться над тем, чего тебе не хочется.

– Почему не хочется? Мне хочется чистоты сердца.

– Тогда тебе легче молиться. Но тебе много всякого разного хочется. Нечистого в том числе. А кто не ищет чистоты сердца – тому еще труднее молиться.

– А Волшебник говорит: молитва – путь хороший, только очень уж трудный.

– Я тебе и говорю: он обманут.

– Обманут?

– Он думает, что победил бесов, а на самом деле незаметно вступил с ними в сделку: они не мешают ему верить в добро, а он – не молится.

– Значит, Монах полагает, что я вступил со сказкой в сговор? – Волшебник улыбнулся. – Что ж, можно понимать и так. Тут каждый сам выбирает, как понимать. И верит в свое понимание.

– А Вы как понимаете? – спросил Митька.

– А я никак не понимаю. Я просто живу, понимаешь? Живу верой.

– Не понимаю, – признался Митька.

– Вот-вот, и я не понимаю, – сказал Волшебник. – Я только знаю, что все дело в вере. Вера в Бога – это очень сильное оружие в войне.

– Это-то я понимаю, – сказал Митька.

– Нет, вот этого-то ты и не понимаешь.

Митька пожал плечами.

– Ну, объясните.

– Объясняю. Если тебя побеждают, то побеждают по каким-то правилам. Тебе навязывают правила, и ты не можешь нарушить их.

– Могу, – сказал Митька, – я этому-то и учусь.

– Вот и прекрасно, – сказал Волшебник. – љ Значит, ты понимаешь: чтобы победить, когда ты потерпел поражение, надо верить, что есть Некто, для Кого никакой закон не писан. Никакие правила не имеют значения.

– Я и так знаю, что Он есть.

– Э, нет! Ты не ЗНАЕШЬ, а именно ВЕРИШЬ. А знать этого нельзя.

– Почему нельзя? Можно, – сказал Монах, – можно верить в Бога, а можно и знать Бога. Смысл-то Православия в чем? В том, чтобы познать Бога. Не по существу, а по благодати. Бога может знать только Бог. Мы призваны стать богами по благодати. А иначе какой смысл терпеть? Все остальное можно получить и без страданий.

– А познать Бога нельзя без страданий?

– Можно. Богу все возможно.

– А зачем тогда страдания?

– Если у тебя нет других целей, кроме как познать Бога, то для тебя нет ничего обязательного. А если есть другие цели – обязательно будут и страдания.

– Почему?

– Потому, что ты создан, чтобы познать Бога. Остальное несовместимо с этим. Другие цели.

– Познать Бога? Именно для этого?

– Именно.

– А зачем тогда все остальное? Весь мир зачем тогда? Если несовместимо.

– Это один Бог знает. Я – не знаю. А у Бога – все совместимо. Там нет противоречий.

– Это самообман, – сказал Волшебник. – Бога знать нельзя. Все, что мы знаем – это что есть вера в Бога. Такая крепкая, что можно и горы переставлять. Вера такая есть. А знать этого – нельзя. Твой Монах просто так крепко верит, что ему кажется, будто он ЗНАЕТ. Но на самом деле это – только вера.

– Да нет, я-то не ЗНАЮ, а только верю. Просто я верю, что есть люди, которые знают Бога. Не просто верят, а знают. Святые. А я – не святой.

Монах помолчал.

– А он на самом деле, может, и не верит в Бога, этот Волшебник, – сказал он. – Он просто привык свободно распоряжаться своей верой: во что захотел, в то и поверил. А ты спроси его прямо: есть ли Бог на самом деле?

– Спрошу.

– А если нельзя познать Бога, то единственный путь избавиться от страданий – это избавление от антиномий, – задумчиво произнес Монах.

Митька ничего не понял, но кивнул. Он думал о другом. С того дня, как Митька чуть не попался волкам, его встревожила мысль о мальчике из песочницы.

– А если он немолящийся. Тот мальчик из песочницы. Не повезло с родителями. В чем он виноват? За что страдает? За родителей?

Монах на мгновение гланул Митьке в глаза и сказал:

– Да за тебя.

– !?

– Ты же его придумал. Ты его автор. Вот и реши сам: для чего он страдает?

– Нет, не я придумал.

– Спроси того, кто придумал.

– Да такое и в жизни бывает. Это ж не из головы придумано!

– А ты знаком с таким мальчиком? С его родителями.

– М… Не знаком. Читал что-то такое, – у Митьки всплыл в голове какой-то антонов рассказ. Там, правда, был не мальчик уже… и не в песочнице…

– Тут лучше рассуждать конкретно. Ответ разный в разных случаях.

– А общий есть? На все случаи.

– Общий ответ: человек страдает за грехи. За свои грехи и за грехи своих благодетелей.

– За благодетелей?

– Конечно. В первую очередь – за родителей. Они же – родили. Дали тело. Какая вещь в этой жизни ценнее тела? Только – душа. Потому кто ближе родителей? Никто. Еще кто учит духовному. Духовные родители. За их грехи человек тоже страдает сильно – если они грешники. И вообще за грехи своих благодетелей. Потому от кого что берешь – молись за этого человека. Чтобы Христос понес за тебя его грехи.

– А Христос за что пострадал? Он не грешит.

– За нас. Человек может страдать еще за тех, кого он любит. Но это – только добровольно.

– А за благодетелей – невольно?

– Да, это закон.

– Тогда лучше ни у кого ничего не брать, – сказал Митька.

– Лишнего – не бери. А за необходимое – молись за них, чтобы Христос Себе взял их грехи. С тебя чтобы снял.

Митька покивал головой и вдруг повторил свой детский вопрос:

– Зачем вообще Бог допускает грехи? Может не допускать…

– Ради свободы, – сказал Монах.

Это был простой, обычный ответ, который Митька слышал не раз. Но сегодня что-то произошло.

У Митьки вдруг упала с глаз пелена.

– Ради НАСТОЯЩЕЙ свободы?!. – проговорил он.

До Митьки вдруг дошло, что если бы Бог не давал нам Своего ВСЕмогущества, то Он никогда не допустил бы греха! Зачем Благому допускат грех, кроме как ради НАСТОЯЩЕЙ свободы?! Вот где нашлось ДОКАЗАТЕЛЬСТВО. Вот где нашлась ГАРАНТИЯ! Если бы кто-то не получил просимого, сколько ни проси, то он и НЕ МОГ бы согрешить. Потому что Бог допускает возможность греха только – только! – ради НАСТОЯЩЕЙ свободы. Ради всемогущества. Чтобы человек мог ВСЕ. Вообще все, в принципе. Даже отказаться от настоящей свободы! То, что Бог допустил грех – это доказывало, что Он дает человеку настоящую своброду. Доказательство от противного, как я и обещал. Но Митькин ум этого не умел этого назвать, а только ощущал. Зато ощущал гораздо больше, чем сказано.

Монах видел, что Митьку осенило, но что осенило – этого он понять не мог. Он молился за Митьку и ждал.

– А как же тогда остальные? – сказал наконец Митька.

– Кто? – осторожно переспросил Монах.

– Те, кто не молится? Они-то за что страдают? Мы – за то, что мало молимся. А они – вообще без вины?

Монах покивал головой.

– За нас, – сказал он скорбно. – За то, что мы не молимся. За них не молимся… и вообще. Не молимся.

– Все – за меня?! – ужаснулся Митька.

– Да нет. Все, о ком ты знаешь. Все, кому сострадаешь. Они – на твоей совести. А другие – нет…

Митька был ошарашен тем, что он вдруг получил ответ на ВСЕ свои вопросы. А что дальше тогда делать? Чем жить? Ясное дело – молиться. Но Митька был взволнован – и не молился. Он – думал. И скоро ясность исчезла.

Не доехав до дома, Митька опять вернулся на Заречный. К Монаху. Надеясь снова пережить то, что пережил.

– Я же не благодетель. Для них. Чего они за меня страдают? Где справедливость?

– Они страдают не за тебя. А за свои собственные грехи.

– А я при чем? Вы же сами только что сказали: за нас. За Вас и за меня.

– Ты спрашивал, для чего Бог допускает грешить немолящимся. Тем, кто все равно не пользуется ДАРОМ молитвы. Допускает. Не вынуждает же. И мы тоже – мы не виноваты, что они грешат. Мы виноваты, что – допускаем это. Не молимся. Если бы мы за них молились, Господь не допускал бы их грешить.

– А! Да, – сказал Митька. И поехал опять к себе на Туневку. Но опять вернулся с полдороги.

– Подожди, брат! – сказал Монах. – Не суетись. Ты в этом не разберешься за один вечер. Спокойно езжай домой – и молись. Эти вопросы будут возвращаться снова и снова – молись, и все будет проясняться. Бог не оставит тебя в недоумении. Я же не учитель – нет смысла снова и снова возвращаться ко мне!

– Подождите, – взмолился Митька. – Ответьте еще раз! Для чего грех – это я понял.

– Нет-нет. Не понял. Не грех, а возможность греха. И не для чего, а почему.

– Да. Да. Я просто неточно говорю.

– Говори точно – это важно. Тогда все само прояснится. Через молитву. Точность слова – важна.

– Подождите. Для чего страдания? Ну, согрешили. Бог же может и так простить – для чего же страдания? Вы говорили – за грех. Но Бог же может и допустить грех – но так, чтобы не страдать. Может же? В Нем же совмещается несовместимое.

– Может. Совмещается.

– Тогда – для чего?! – недоумевал Митька. – Страдания же. Больно же. Зачем?

– А в тех случаях, когда Богу угодно и так простить, без страданий, то для чего запрещать? В таких случаях Он и не запрещает. Это и не грех тогда, – ответил Монах.

– А что же такое грех? Когда же это Ему не угодно простить?

– Когда отказываются от благодати. От настоящей свободы. От Него, Бога, в Котором все совмещается.

– А! Да, – и Митька пошел. Но тут же повернулся опять.

– Тогда получается, если это действительно грех, то Ему точно, наверняка неугодно простить! А как же тогда исповедь? И вообще – Бог же прощает? Прощает же?

– Конечно.

– Так неугодно же. Без страданий. Вот, Он простил – зачем же тогда Он запрещал, если заранее знал, что простит?

– Не без страданий. Христос же пострадал. Для этого самого. Без страданий не бывает греха. За страдания Искупителя прощается.

– А! И запрещалось, чтобы Христос не страдал?…

– Вот именно.

– А если я за кого-то молюсь, чтобы он не грешил, то я его лишаю свободы?

– В каком-то смысле, да.

– А Бог же дал свободу. Ему же угодно так. Что – не молиться?

– Да нет, конечно, молиться! Молитва совмещает несовместимое. Поэтому так трудно молиться за того, кто грешит. Он грешит – ты трудишься.

– А если не грешит?

– Тогда наоборот – помогает. Легче молиться. Ты молишься – он трудится. Во славу Божию.

– А может Христос всех спасти?

– Конечно. Если не будет других целей, кроме познания Бога.

– А у Него же все совмещается. Несовместимое.

– Ну, да. Потому и труд, потому и страдания. Несовместимое же…

– А! Да… – сказал Митька. И заставил себя ехать домой.

Митьку поразило это состояние ума, когда множество различных ответов на различные слились в какой-то одной тонкой, невыразимой словами мысли. Сама мысль оставалась неуловимой, но все вопросы находили в ней ответ. Митька догадался, что эта мысль всякий раз ускользает от него именно тогда, когда он пытается овладеть ею, усвоить ее. Выразить словами, чтобы запомнить – и пользоваться. Она не хотела, чтобы Митька ее усваивал. А надо было просто – благоговеть. Молиться, и гарантированно пользоваться даром. Безо всяких гарантий пользоваться, потому что мысль оставалась неуловимой. Могла уйти в любой момент. Но если опять просить и просить неотступно – опять дастся. С гарантией.

Это сладко поражало ум.

Единственное, что уяснил для своего ума Митька в этот вечер: что труд и страдание – это совмещение несовместимого. Жертва. Это Митька усвоил. Но там, в ясности, было много еще сразу… несовместимого. Трудно удержать.

Потому в остатке осталась неясность: почему же для нас труд, если в Нем все совместимо? Опять – потому что есть другие цели, помимо Него? но ведь – ВСЕ совместимо… И Митька уснул, запутавшись.

Наутро Митька спросил у Волшебника, есть ли Бог на самом деле.

– Я верю, что Бог есть, – торжественно сказал Волшебник.

– На самом деле?

– Верю, что на самом деле.

Митька все-таки чувствовал какую-то недосказанность.

– Так Вы верите, или на самом деле? – спросил он в упор.

– Знать этого я не могу, – сказал Волшебник, – и никто не может.

– Вот видишь, – сказал Монах. – Для Волшебника вера – это только прием. И молитва – тоже прием, как ковер-самолет или сапоги-скороходы.

Митька кивал головой. Он чувствовал, что в споре Монаха с Волшебником Монах явно одолевает. Одну часть митькиного сердца это тревожило, а другую – радовало. После пережитого вчера Митька явно склонялся на сторону Монаха. Но того, что вдруг понял вчера, сегодня он опять не понимал. И как бы позабыл, будто никогда не понимал! И стал искать потерянного по новой. А Монаха это ничуть не смутило: он еще вчера понял, что сверхъестественная ясность ума у Митьки пока – ненадолго. И спокойно начал все сначала.

– Для него Бог – это просто Всемогущество, – сказал Монах. – А Бог – это не только всемогущество.

– А что еще?

– Всемогущество есть у всякого, кто стяжал Бога в своем сердце. Это обязательный дар любому святому. Любой святой может ВСЕ. Абсолютно все, безо всяких правил.

– Стоп-стоп, – сказал Митька. – Почему «святой». Ведь всякий просящий получает. А теперь говорите "святой".

– Неправильно говорю. Прости. По маловерию.

– А какая тогда разница? Что дает святость?

– Святой знает Бога. А Бог знает, что делать со всемогуществом. А без Бога непонятно, что делать со всемогуществом.

– А что непонятного? Что хочешь, то и делать.

– Что хочешь, то и делать… Мало, чего мы захотим. Бывают желания страстные… Молиться о том, что не соответствует Его воле – это тяжкий труд. Всемогущество – это слишком тяжелая артиллерия.

Слишком тяжелая артиллерия… Волшебник почти то же самое говорил. Но теперь это Митьку уже не удовлетворяло.

– Ну, и что, что слишком тяжелая. Зато уже безо всяких ограничений.

Вместо ответа Монах покопался на кижной полке и дал Митьке почитать пару абзацев из какой-то брошюры.

– Это написал один православный немец, Макс Зальцор, философ. Смысл в том, что Бог дает нам настоящую свободу – но только при условии, что мы от нее не отказываемся.

– А кто ж отказывается?!

– Да ты почитай, почитай…

Митька выхватил главное: "Тот, кто всемогущ по существу, не хочет совершать необратимого. Может, но не хочет. Тот, кто всемогущ по благодати, не должен совершать необратимого."

Что-то это напомнило Митьке… Может, но не хочет…

– Позвольте, – сказал Митька. – Так Волшебник то же самое говорил. Может, но не хочет. Во всемогуществе есть своя ограниченность. Только я тогда ничего не понял. И сейчас не понимаю. Что значит «необратимое»? Если он всемогущий, так для него все обратимое. Захочет – и обратит!

– Так ты считаешь, Он не может совершить ничего действительно необратимого?

– Не может. Для Него нет необратимого, – сказал Митька. – То есть, стоп… Если Он всемогущий, то может. А! так тут опять камень, который нельзя поднять?

– Может, но не хочет, – сказал Монах. – Бог может, но не хочет. И человек, если он в благодати, может. Но не должен. Даже если хочет.

– Не должен? Необратимое? А что? Что для него необратимо-то? Если он тоже всемогущ… по благодати. А! Отказ от всемогущества? Отказ от настоящей свободы?

– Отказ от благодати. Грех, – сказал Монах. – Страсть.

Митька покивал головой.

– Почему необратимо? Для Бога все обратимо. Я опять не понимаю.

– Для Бога – да. А для человека – нет.

– Получается, грех – это и есть камень, который можно создать, но нельзя потом поднять?

– Вот именно!

Здорово. Дело слегка прояснилось. Но почему Мама говорила, что человек – это тот самый камень? Человек же – не грех.

Митька спросил у Монаха.

– Человек по природе – не камень. Изначально. Но ему дана настоящая свобода. Он может стать таким камнем. Мама твоя говорила про падшего человека. У нас все смешано со страстями. Мы – камень, который нельзя поднять.

– А если у нас все смешано со страстями, тогда выходит – нельзя молиться? О чем ни помолись – все неугодно Богу?…

– Молиться – можно. Только трудно. А вот делать – нельзя. Потому что для человека это необратимо. А для Бога все обратимо. Ты же Богу молишься.

И они замолчали. А потом Монах сказал:

– Человекоубийственно, но не Богоубийственно бысть прегрешение Адамово. Помнишь?

Митька помнил. Эти слова много раз повторяли во дни, когда Господь лежал во гробе, а плащаница стояла посреди Церкви. И на Митьку накатила волна Страстной седьмицы.

– Значит, Он умер, чтобы обратить необратимое?

Монах покивал головой.

Ясность к Митьке пока не пришла. Но что-то стало яснее.

Последнее время Митька по понятной причине стал ходить на службу в храм Александра Невского, где на клиросе пели Саша и Мишка. Но в это воскресение Саши почему-то не было.

– А где Сашка? – спросил он у Мишки после службы, когда они вдвоем пошли в парк.

– Уехал.

– Куда уехал?

– К тете. В столицу. Будет теперь там жить.

– ?!

– Он решил стать спортсменом.

Митьку поразило, как быстро Мишка усвоил омерту. Главный принцип детской магии. То есть сам Мишка, похоже, не отдавал себе отчета в том, что происходит. Просто Антон не любопытствовал, о чем они там с Митькой беседуют, видимо, полностью доверяя сыну. И Мишка не видел нужды заводить об этом разговор. Как будто так и надо. Вот это-то и была – омерта.

Врать – самый примитивный прием омерты. Высший пилотаж – это просто не нарываться на расспросы.

Удивительно, что Митька оказался на высоте. Да нет, не удивительно. Омерта сродни войне, омерта – это тоже жей ши, война младших против старших.

Мишка использовал против отца то оружие, которое отец вложил в его руки. Использовал серьезно и без колебаний. Это было предательство. Но ведь не предавать – это правило. А Мишка был свободен от правил. Настоящая, понимаешь, свобода.

Митьку пугал такой поворот дела. Чем дальше он впутывался в эту историю, тем больше боялся, что Митька, в свою очередь, предаст его Антону. Рано или поздно. А чего ему? Научится колдовать, да и покается папочке: так и так, мол. Грешен. И папочка простит. А Митька останется в дураках, как совратитель и искуситель.

Но и прекратить занятия волшебством было уже трудно: Мишка взял инициативу в свои руки. Прямо сказать ему: стой, что мы с тобой делаем? тут же пойдет, и покается перед отцом. Митька запутался. И стал уклоняться от общения с Митькой. Но это было уже нелегко.

Что-то уже произошло… необратимое. Митька дал пацану запретный плод. И пацан увидел, что он вожделенен, ибо дает знание.

Человекоубийственно, но не Богоубийственно бысть прегрешение Адамово.

Митьке бы покаяться, попросить прощения у Антона, но… трудно это – совмещать несовместимое. И научить омерте, и нарушить омерту. Совместить несовместимое, обратить необратимое… Для этого пострадал Христос. Это делается молитвой, Именем Его… но как раз в эти дни на Митьку напало какое-то разленение в молитве. Даже за своих врагов он молился лишь кое-как. А за себя, грешного, как-то и вообще перестал.

Митька теперь полюбил размышлять о молитве, а вот молиться… что-то не шло. Тяжко стало. Благодать отошла. Создать волшебный камень – Митька создал, а поднять было тяжело. Даже с Божьей помощью. Антиномия.

– Да, – сказал дядя Антон. – Сашка нас бросил.

– А зачем Вы его отпустили?

– А что я буду его держать? Он – взрослый человек. Сам выбирает свой путь.

Дядя Антон промолчал.

– Обидно только, что путь у него – в противоположную сторону. Он возвращается к тому, что я отверг. Это – обидно.

– Что значит – возвращается? Куда возврашается?

– Я шел от спорта, через реальный бой – к невидимой войне с духами тьмы. А он возвращается обратно в спорт. Для меня это значит – ничего-то ты, папа, в этой жизни не понял.

Митька не нашелся, что сказать в утешение. Невозможно же сказать отцу: давайте, я буду Вам вместо сына.

– Да ты не огорчайся, – сказал дядя Антон. – Для меня это – справедливая кара.

– Кара? За что?

Антон рассказал Митьке о своем детстве. Оказывается, он вырос при монастыре. Тоже отдельно от сверстников, как и Мишка с Саней. Но его, Антона, мучило чувство неполноценности, что он растет не такой как все. И вот, он завел себе друга, тайно от родителей встречался с ним. Отпрашивался погулять один – ему полностью доверяли – а сам спешил к Юрке.

– К Юрке? – переспросил Митька, почему-то пораженный совпадением имен.

Юрка просвещал Антона в обычной мальчишеской жизни.

– Так что колдовством я тоже баловался в детстве, – признался Антон, криво усмехнувшись. Митька промолчал.

Но знакомство с Юркой не ослабило, а лишь усилило у Антона чувство неполноценности. Юрка был такой самостоятельный. Ему приходилось драться. Он знал настоящие битвы, знал настоящие трудности. У него были настоящие проблемы. А Антону ну не с кем было драться в монастыре. А духовные проблемы тогда не казались настоящими. И вот, он бросил родителей и уехал в Столицу.

– Саня просто воспроизвел мой собственный грех молодости. Как я – так и меня.

– А почему – "грех"? – спросил Митька. – Разве это грех? Вы просто повзрослели, и начали самостоятельную жизнь.

– Да, конечно. Это нормально. Грех не в том, что я уехал. Не в самостоятельной жизни, а в том, какую именно жизнь я прожил.

Митька сказал уверенно:

– По-моему, прекрасную.

– По-моему, бессмысленную, – сказал Антон с той же уверенностью. – Я всю жизнь дрался с людьми. И только угробив все здоровье, понял, что надо драться с нелюдями. Но вернуть время назад я уже не могу.

– С бесами?… А вы молитесь. Для Бога нет необратимого.

– Именно. Надо молиться. Видимыми разбойниками руководят невидимые. Они дают им силы и смысл жизни. Обманчивый, конечно. Надо молиться.

– Но воевать-то тоже кто-то должен, – забеспокоился Митька. – С людьми, с разбойниками. Кто-то должен сражаться руками… пальцами.

Антон кивнул.

– Конечно. В нашем мире без этого никак. Надо казнить тех, кто созрел для казни. Для меня это ясно, как пять пальцев. Пацифисты просто не знают жизни. Вопрос не в этом. Вопрос в том, с чего надо начинать. Начинать надо именно с молитвы. Человек не должен сам за себя решать: вот, я буду палачем. Это должна решить судьба.

– Ну, вот у вас и решила… судьба.

Антон помотал головой.

– В том-то и трагедия, что я сам все решил. Я – самозванец. Просто когда я стал жить в Столице, на меня посыпались нападения.

– Как на Мишку?

– Ну, да. Боюсь, что Мишка тоже расплачивается за мои грехи.

– А может, он просто для того и родился? – предположил Митька. – Он-то, он-то ничего не решал. Просто так выходит, и все.

– Может быть. Но мне что-то подсказывает, что не будь я сам палачем, моему сыну не пришлось бы брать на себя эту роль. Но теперь уж что жалеть? Что сделано, то сделано. Теперь остается – каяться.

На молодого Антона посыпались нападения. В том числе и очень серьезные, с оружием. Но Бог хранил его, и давал победу в битвах.

– И я возгордился. Я решил, что это мой путь.

Антон стал заниматься, стал отличным бойцом. Потом стал военным. Потом стал инвалидом. И только через много лет, поселившись при храме, молясь и пересматривая прошлое, он с годами начал догадываться, что ошибся.

– Понимаешь, в какой-то момент мне открылось… Я просто всю жизнь доказывал, что Юркина проблема имела решение.

Он на минуту остановился, как бы подыскивая слова.

– Никакой я не палач. Никакой не боец. Я – мыслитель. Головастик. Мое дело – думать, а не делать пальцы веером. В сущности, я просто всю жизнь думал. Просто мои мысли так выглядели… как удар, как выстрел… Просто я в такой форме размышлял. Вся моя жизнь ушла на доказательство Юркиной теоремы – что мальчишка МОЖЕТ защититься от своих врагов. Юрка поставил передо мной задачу, и я не мог остановиться, пока не нашел решения. Нашел. Решил. Может! Но только если предаст себя Богу. Если откажется от мысли САМОМУ СЕБЯ защищать.

– Ну, и правильно, – сказал Митька, пожав плечами. – И хороший результат. Антиномия.

Антон засмеялся.

– Конечно, брат. Очень хороший! Только я угробил на это всю жизнь. Это очень дорогая цена – жизнь.

Митька тоже был мыслителем. Его волновал спор между Монахом и Волшебником, в котором он был дипкурьером и одновременно яблоком раздора.

– А молитва? – спросил Митька у Волшебника. – Вы же говорили, что молитва действует сама по себе, независимо от веры. Значит, все же есть Бог, а не только вера в Бога.

– Есть люди, которые верят в Бога. Верят, что молитва действует сама по себе. По их вере она и действует.

– А сама по себе все-таки бесполезна? Без их веры.

– А куда без их веры? Все дело в вере. А иначе выходит черная магия. Заклинание.

– Значит, по-Вашему, тот батюшка говорил правильно.

– Конечно. А я с ним и не спорил.

Митька подумал. Он думал долго. Волшебник терпеливо ждал. Наконец, Митька сообразил, что возразить.

– А Вы же говорили, что черная магия слабее белой?

– Слабее.

– А тут выходит – сильнее.

Митька молчал, глядя Волшебнику в глаза.

– Во-он что, – произнес Волшебник, помолчав. – Вон что тебя привлекло. Ну, я понял. Ты поклонник силы, как и все мальчишки. Ты все-таки почуял, что в Имени Божием действительно есть Сила, Которая сокрушает любое сопротивление. И склонился перед Силой.

– Ну да. А Вы же сами говорили – стать маленьким. Вернуться в детство.

Волшебник молча задумчиво кивал головой, глядя на Митьку магическим взглядом, от которого почему-то захотелось плакать. А потом вдруг повернулся и неторопливо пошел вверх по дороге.

Митька постоял на месте, а потом погнался за Волшебником, потому что почувствовал, что тот может уйти навсегда. Они молча шли рядом.

– Я только человек, – сказал Волшебник. – Ма-аленький человек.

Митька молчал. Митька тоже был человек, и кажется, понимал.

– Я выбрал свой путь, – сказал Волшебник. – У меня есть своя мера. А ты хочешь Безмерного.

Митька молчал. Он действительно хотел чего-то такого. Безмерного.

– Может быть, это просто мальчишество. А может быть, это призвание.

– Мне не нравится слово "мальчишество", – сказал Митька немного брезгливо. – Я не понимаю, что оно означает.

– Это приходит с возрастом, – сказал Вошебник. – Может быть, просто приходит усталость. Просто начинаешь понимать, что у тебя есть своя мера. Я ведь тоже когда-то хотел стать монахом.

Митька молчал. То, что приходит с возрастом, либо надо принимать на веру… либо не принимать. Митька чувствовал, что ему не хочется этого принимать на веру.

– А потом понял, что я всего лишь человек, – сказал Волшебник устало. – Видишь, я уже совсем седой.

Митька молчал. Волшебник признавался в какой-то слабости, от которой, как чувствовал Митька, действительно ну никак не уйти.

– Я всего лишь человек, – повторил Волшебник. – А тебя привлекло нечеловеческое.

– Иисус Христос – тоже человек, – возразил Митька.

– Да, конечно, – сказал Волшебник печально. – Потому-то и был Ему – Крест.

Митька ощутил смутный страх.

– Если ты будешь искать Безмерного, тебе тоже будет Крест. Потому что ты тоже человек. Если ты хочешь быть Его учеником, тебе придется понести Крест. И кончится это Голгофой.

Митька молчал. Волшебник напугал его.

– А мой путь, – это путь Сказки, – сказал Волшебник. – В Сказке нет смерти. Я не смог быть монахом. Может быть, ты сможешь.

Митька молчал. Ему с новой силой захотелось стать волшебником.

– Но если не сможешь, помни! я жду тебя.

Кто-то посчитает мой сюжет некрасивым, оттого что он то и дело требует моего прямого вмешательства. Тут есть о чем поспорить. Мой сюжет неестественный – да! Но я не Мяо-Цзы. Сама моя мысль и заключается в том, что естественным порядком не достигнешь той цели, которую я поставил. Именно это-то я и хочу сказать. Потому-то мне и необходимо вмешиваться в естественный для моей сказки порядок вещей!

В эту ночь я взял, и приснился своим героям. Не всем, но сразу нескольким. Я собрал их в знаменитомљ старинном замке, за круглым столом. Я тут был за короля Артура и со мною за круглым столом сидели мои рыцари, мои вольные и невольные вассалы. Все они уснули, и увидели сон: Монах и игумен Феодор, задремавшие после воскресной полунощницы, Волшебник, Антон, митькин Папа, знаменитый батюшка и еще несколько лиц, не упоминавшихся в данном сюжете. У входа почтительно предстояли несколько безмолвных латников. У камина мирно спал поклонник естественности – Мяо Цзы. Ему я не приснился – он просто спал во сне, как бабочка у Чжуан-Цзы.

Впрочем, и латники, и Мяо Цзы были простыми воинами. Они не имели здесь права голоса. Но и рыцари молчали, говорил лишь я. Все знали, кто я. Как это бывает во сне. Все внимали, я держал речь.

– Друзья! Позвольте мне сказать Вам несколько слов. Некоторые из вас знают друг друга, а кому-то только еще предстоит встреча и знакомство. Когда-нибудь вы соберетесь в одном месте – не со сне, а наяву, и расскажете друг другу этот сон.