Текст книги "Сказка для старших"

Автор книги: Максим Солохин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Я встретил Митьку у входа в Волшебный театр.

– Постой. Сначала сходи к Монаху, а потом уже сюда.

Митька ошарашенно глядел на меня. Я был для него всего лишь сосед по лестничной клетке. Здрасте-здрасте, и все.

– А Вы кто? – спросил Митька.

– Я – сказочник. Я тебя придумал, и Папу, и Маму, и Волшебника. И всех.

Митька молчал.

Я подал ему волшебную шапочку.

– Возьми. Это твое.

Брови у Митьки полезли вверх.

– А откуда у Вас?

– Ты обронил в лесу. Вспомни.

И Митька вдруг с полной ясностью вспомнил. Вот он лезет в карман за спичками. Не найдя коробок на обычном месте, лезет во внутренний карман, куда перед этим положил шапочку. В этот момент он видит большой белый гриб. Он выдергивает руку из кармана…

– Придумай, что я должен сделать, чтобы ты поверил, что я – Сказочник.

Митька подумал.

– Сделайте чудо.

– Какое именно? чтобы ты не сомневался.

Митька затруднился ответить.

Тут из дверей Театра вышел Волшебник. Он остановился, озираясь по сторонам, но Митьки не видел.

– Постой, – сказал я Митьке. – Он нас не видит. Я написал, что он вышел и озирается, но тебя не видит.

– Как это – написал? – сказал Митька, беспокойно глядя на Волшебника.

– Написал, и все. Я пишу эту сказку. Как я напишу, так и будет. Смотри, сейчас он пойдет вверх по дороге, в сторону мебельного.

Волшебник пошел.

– Сейчас остановится, и пойдет назад.

Волшебник исполнил.

– Теперь вернется в Театр, но дверь оставит открытой.

Митька глядел во все глаза. Авторитет Волшебника стремительно падал, а мой, соответственно, рос.

– Теперь опять выйдет наружу и задумается – чего это я хожу туда-сюда?

Волшебник стал на пороге с видом крайне отрешенным. Мы были в двух шагах от него. Видно было, что смутить или удивить его, пожалуй, невозможно. Он просто знал откуда-то, что надо делать так – и делал, доверяясь интуиции. Но пока не мог понять, почему он это делает, и зачем.

– Поговорить с ним тебе пока не удастся. Ты пойдешь, поговоришь с Монахом.

– А про меня Вы тоже все пишете?

– Конечно. Не все, но главное.

– А если я все-таки пойду к Волшебнику?

– Не пойдешь. Если бы ты пошел, он бы тебя так и не услышал. Но ты не пойдешь. Ты поверил мне, и послушаешься меня. Сначала иди к монаху.

Митька решился послушаться.

Митька рассказал Монаху о встрече со мной.

Монах пожал плечами.

– Ну, что же. Если мы живем с сказке, то должен быть и сказочник. Если только это не обман.

– А может быть и обман?

– Не знаю. Все может быть. Мы – люди маленькие, где нам разобраться. А о чем ты хотел со мной поговорить?

Митька рассказал о встрече с волками.

– А почему ты решил, что молитва не помогла?

Митька затруднился ответить.

– Так не помогла же.

– Но все же кончилось хорошо.

– А Вы думаете, это из-за молитвы? – спросил Митька недоверчиво.

– Я думаю, если бы ты не молился, тебя бы сожрали.

– Но я молился, и ничего. А перестал молиться, и появился Иванушка.

– Все правильно. Это и есть – нападение слева и справа. Сначала напугали – ты не перестал молиться. Потом как бы спасли – и ты перестал.

– Я раньше перестал, – возразил Митька.

– И напрасно перестал, – сказал Монах упрямо. – Если бы ты не перестал, все обошлось бы безо всякого Иванушки. Ведь если бы они могли тебя сожрать, не упустили бы случая.

– Ну, может быть, – сказал Митька с сомнением.

Они помолчали.

– Ну, а сам-то ты как думаешь?

Митька объяснил.

– Да ты вовсе не поставил сказку на колени, – сказал Монах. – Битва только началась. Ты можешь сказать мне, с чего у тебя начались серьезные искушения?

– Могу, – сказал Митька, подумав. – Мне кажется, с того, что я начал молиться внимательно.

– А как ты это делаешь?

– Просто повторяю молитву, ни о чем не думая.

– Подолгу?

– Да нет, подолгу не получается. Минут 10 – 20.

– И ты все это время ни о чем не думаешь? – кажется, Монах слегка удивился.

– Ну, не все время. Что-то отвлекает – опять начинаю.

– А сколько раз полряд ты говоришь, не отвлекаясь?

– Ну, 10. Или 15. А что?

– Ничего. Понятно. Просто это очень много для начинающего. Понятно, почему на тебя так насели.

– И что? Бросить?

– Нет, конечно. Держись. Все будет хорошо. Пугать – они пугают, но ничего сделать не смогут, пока ты держишься за молитву. Только не бросай. Продолжай, как ни в чем ни бывало.

Монах говорил спокойно, уверенно. Митька тоже успокоился. И начал молиться опять.

– Все нормально, – сказал Антон. – Правильно действовал. Без оружия драться было бесполезно. Стая же. Если рассуждать вообще, главное преимущество человека перед зверем – мозги и пальцы. Главное – мозги. Но есть еще и пальцы. Таких пальцев нет ни у кого, кроме человека. Пальцы лучше, чем рога и копыта. Они универсальны. У обезьяны тоже есть пальцы. Обезьяньи. Это ее оружие. Она берет палку или камень и становится опасной. Надо брать оружие. Наше слабое место – кожа. У зверья шерсть – неплохая защита для кожи. А для нас любая царапина – проблема. Потому лучше бы поразить наљ дистанции. Пес боится камня, потому что у него нет рук, чтобы прикрыть голову. Ему остается только отпрыгивать. Но если это – волк серьезными намерениями, если он прорвался в ближний бой… У волка, как и у пса, слабое место – нос. Он открыт для ударов. Хуже, чем глаза. Правда, реакция у волка лучше, чем у любого чемпиона по боксу. Он отлично уклоняется от удара. Но чтобы схватить тебя зубами, всяко надо приблизиться вплотную. Во всяком случае, удобно бить его в тот момент, когда он тебя уже ухватил – лишь бы не за горло, не в пах, не сзади. В первый момень укус не столь опасен, как через секунду, если зверь начинает трепать. За секунду можно успеть нанести существенный вред. И опять-таки лучше бить не голыми руками. Но и голыми руками можно выдавить глаз! Но когда их несколько, без пальцовки обойтись невозможно. Так что в твоем случае все это было бесполезно! Только молиться – љ а это основной прием мастера Ли. Будешь молиться – остальное придет.

– За волков, что ли, молиться? – не понял Митька. Почему-то ему самому это и в голову не пришло.

– Конечно! Что за вопрос? Они же – враги. А за врагов молиться Сам Бог велел! От этого они теряют силу.

– А если разбойник обижает малыша из песочницы, что Вы сделаете?

– Не понял. Ты к чему?

– Вы ответьте.

Антон пожал плечами.

– Зависит от обстоятельств. В любом случае стану молиться за разбойника, а там – как Бог подскажет.

– Но Вы же не станете хладнокровно наблюдать?

– Наблюдать всегда полезно. А ты к чему это?

Митька пересказал Антону песью философию. Антон захохотал.

– Ну, ты, брат, насмешил меня. Это ты, что ли, малыш из песочницы? Да ты вооружен до зубов. У малыша в песочнице, кстати, есть железная лопаточка. Или хотя бы совочек. А песочком можно запорошить глаза. Песок-то есть в любой песочнице. Кроме того, он должен молиться за своих врагов.

– А если папа и мама не научили?

– Кстати, а куда делись папа и мама? Почему они бросили его одного в песочнице?

– Может, пошли на работу?… А молиться не приучили. И про железный совочек не предупредили. И про песочек.

– Тогда жди беды. Яблочко от яблони далеко не падает…

Антон вздохнул, и добавил:

– А вообще, ужасно жаль детей. Любого возраста. Мы все – дети Адама, и нам всем не повезло с родителями.

– По-моему, вашим детям повезло, – сказал Митька искренне.

– Ты шутишь, брат! А такими вещами не шутят. Чтобы быть хорошим отцом, надо быть святым.

Митькин рассказ обо мне вызвал у Антона огромный интерес.

– Вот это знакомство! Сосед?! Вот это соседство! – сказал он, – если только тебя не обольщает какой-нибудь маг.

Митька пожал плечами.

– Если это маг, то очень уж крутой маг. Бывают такие?

– Надеюсь, что нет, – ответил Антон и выразил желание немедленно поехать ко мне в гости.

Митька был не против, только боялся встречи дяди Антона с Мамой.

– А мы прокрадемся незаметно, – улыбнулся Антон. – Разведчики мы, или нет?

Но меня не оказалось дома. Я вообще, признаться, как автор побаиваюсь личного контакта с собственными героями, и предпочитаю держать инициативу в своих руках. Это трудно в чисто литературном смысле. Ну, дистанция там, хронотоп… словом, читайте Бахтина. И вообще, у Антона была трудная жизнь. Словом, я не решился на такую встречу.

Антон потом еще раз специально ездил на Туневку, в митькин подъезд, стучался в мою дверь… Тишина…

Когда Митька рассказал Волшебнику обо встрече со мной, тот заметно встревожился.

– Скажу честно, – сказал он. – Кто бы это ни был, но дело принимает серьезный оборот. Значит, вы вот тут стояли и беседовали, а я в упор не видел?

Митька кивнул. Он ощущал странный холодок, отчуждение от Волшебника. Митька догадывался, что Волшебник сейчас опять начнет его уговаривать бросить молитву, и не хотел этого. Митька про себя повторял молитву и ни о чем не думал.

– Кто бы это ни был… – повторил Волшебник задумчиво, – но это герой не моего мира. Случилось то, чего я опасался. Ситуация вышла из-под контроля.

Митька промолчал. Они оба молчали, не глядя друг на друга.

– Ты ведь продолжаешь молиться, – сказал наконец Волшебник.

Митька промолчал.

– Понимаешь, молитва делает ситуацию непредсказуемой. Я не знаю, что у нас с тобой выйдет, если ты будешь продолжать. Но запретить я тебе, конечно, не могу. Меня беспокоит только, что ты действуешь против воли родителей.

– Бог важнее ролителей. Чтобы быть хорошим родителем, человек должен быть святым.

– Я не спорю. Но вот, Святой Бог заповедал почитать родителей. Не святых, а своих. Если пренебречь этим, может выйти что-то нехорошее. Я уважаю твою свободу. Но мой тебе совет – найди свою меру.

– Но Вы же сами говорили, что есть проверенный Путь – это молиться непрестанно.

– Я сам не смог идти по этому пути. Когда я тебе говорил то, что сам не усвоил, это была с моей стороны ошибка. Прости.

Митька подумал и смягчился.

– Но Вы мне не запрещаете молиться?

– Что ты? Кто может запретить молиться?! Это просто невозможно – запретить молиться. Это вопрос твоих отношений с Богом,љ и только. Но я даю СОВЕТ: найди свою меру.

– А у Вас какая мера?

– Я использую молитву для устрашения, чтобы держать сказку в повиновении. Но зачем доводить ее до отчаяния?

Митька подумал и смягчился.

– А если я все равно буду стараться молиться все время?

– Тогда я не знаю, что у нас с тобой получится. До каких пор можно молитву сочетать с волшебством. Но рано или поздно приходится выбирать. Я, как видишь, выбрал. Придется выбирать и тебе. Но если ты выберешь молитву, волшебника из тебя не получится.

– А я нашел у Вас противоречие, – заявил Митька.

– Интересно. Какое?

– Вы говорите, что Бог не хочет давать конституции. Как тот Король. Может, но не хочет, помните? И в то же время вы говорите, что каждая наша молитва – это немножечко конституция. Если Бог ее исполнит, у нас тогда больше счастья. Меньше нужды в Боге. А тогда получается, Бог совсем не хочет исполнять наши молитвы. Никогда. Ерунда получается.

– Ерунда, – согласился Волшебник.

– Ну, и как быть? Где ошибка?

– Нет ошибки. Просто ты меня не понял. Вспомни. Ты меня спрашивал, почему приходится трудится над молитвой, почему Бог не исполняет сразу все, чего ни попросишь. Противоречие это разрешается трудом. Трудностью.

– А какая разница – сразу или не сразу. Если конституция.

– Если исполнить сразу, то выйдет конституция.

– А если не сразу?

– Тогда не будет конституции. Конституция Богу неугодна. Вспомни сказочку.

– Не будет?

– Не будет. А хочется. Поэтому трудно быть искренним с Богом. Сплошь и рядом понимаешь, что ты как блудный сын просишь у Господа: дай мне мою часть, и дальше я буду счастлив, и Ты мне будешь уже не нужен… не так уж нужен. Не так, как раньше.

Митька подумал.

– Да, это неудобно. Ну, вот и противоречие. Ведь когда мы получаем – нам уже не так нужно. Это же закон. Для того и просим. Зачем просить, если лучше не станет?

– Ну, да. Вот поэтому Он не сразу дает. Вначале Он просто отходит… не совсем, а на сколько-то. Не дает конституцию, а немного отходит. Как король, помнишь? Молиться становится труднее. Но если ты не бросишь молитву, Он вернется, и даст просимое.

– А почему не сразу-то? Не понимаю.

– Если сразу – выйдет ограничение. Конституция.

– Какая разница? Не понимаю, какая разница – сразу или не сразу.

– Пока ты трудишься над молитвой, что-то меняется. В тебе, вокруг тебя. Суть в том, что для Бога нет невозможного. Даже если по нашему рассуждению невозможно… даже если мы себе представить не можем – Он все равно может.

– Что может?

– Может дать все, что ты просишь – и все-таки это не будет конституцией. Может совместить несовместимое.

– Не понял. Опять не понял. Вы ж говорите – всегда немного конституция.

– Это дать тебе то, что хочешь. Сразу. А пока ты трудишься над молитвой, ситуация меняется. Ты меняешься. Да и смысл твоей молитвы меняется. И если не бросишь молиться – получишь.

– А сразу – никак?

– Только если ты точно угадал Его собственное намерение. Если хочешь как раз того, что тебе нужно на самом деле.

– А тогда – не конституция?

– Нет. Он же не хочет конституции.

– Жалко, у меня ума не хватает, – сказал Митька. – Я ведь все равно ничего не понял. Почему же не дать нам сразу то, что мы просим. Если правда молитву Сам Бог нам дает. Зачем долго просить одно и то же?

– Чтобы изменить мир. И себя.

– А может, проще дать – и все.

– Не проще. Тогда ты получишь – и Бог уже не нужен. Не так уж нужен.

– А это никак?

– Никак. Тут ограничение. Он может – но не хочет.

– Значит, полное счастье все-таки невозможно? Чтобы человек все, что надо, получил, и был совсем-совсем доволен.

– Невозможно. Но Богу-то, Богу все возможно, даже и невозможное. На это я и рассчитываю.

Митька покачал головой.

– Ужасно трудная штука – молитва. Сплошные парадоксы. Антиномии.

– Поэтому я тебе и говорю – перебирайся ко мне, – сказал Волшебник шутливо. – У меня все проще.

Митькин папа последнее время как-то устранился от воспитания сына. Молча наблюдал за происходящим, не вмешиваясь. Хотя Митьке чудилось, что наблюдает он доброжелательно, даже одобрительно, но и вступаться за Митьку перед Мамой он почему-то – не вступался.

Зато Мама уступать Митьку никому не собиралась. Она восстала на борьбу с силами духовной тьмы, которые, как ей казалось, обольстили ее сына.

Митьке было жалко Маму. Она так его любила. Но почему, почему она решила, что все время молиться – для Митьки вредно? Да ясно, почему. После черного мага, милиции и стаи волков любая мама начнет переживать и упрямиться. Митька это понимал. Какая мама хочет, чтобы сын воевал? А молитва – это война. Когда дела у сыновей доходят до войны, мамы перестают рассуждать логически.

Мама решила добиться от Митьки, чтобы он бросил ходить к Монаху. Не приказать – на это требовалось бы папино содействие – а убедить.

– Ну, он сам-то, этот монах, читал Евангелие? "Ударили по правой щеке, подставь левую," – читал? "Не противься злому," – читал?

Митька развел руками. Ясно, читал. О чем речь?

– Ну, так как же он одобряет этого Антона? Как можно жить при храме – и учить убивать?!

Митька опять развел руками. Он и сам этого не понимал.

– Митька! – сказала Мама с угрозой. – Ты читал Маккавейские книги?

– Вроде бы.

– Вспомни, это из Библии. Ты же читал Библию.

– Ну, помню.

– Вспомни, как они побеждали всех, пока уповали на Бога. А как обратились за помощью к Римлянам, Бог сказал им: вот теперь пусть Римляне вас и защищают. И скоро они попали под власть Римлян.

– Ну, помню.

– Вот, ты не умел драться – и Бог тебя защищал. А теперь пошел на поклон к этому Антону: научите меня драться. И – видишь, что получается?

– Вижу, – сказал Митька неохотно.

– Видишь – так опомнись! – воскликнула Мама. – Что ты думаешь, сам себя ты лучше защитишь, чем Бог тебя защищает?

Митька стал молиться за Маму. Он не знал, что говорить и делать. В принципе Мама была права, но… она чего-то не учитывала.

– Главное – что для тебя главное? – сказала Мама. – Бог или что-то еще?

Митька молчал. Он молился. И вдруг у него в памяти прозвучали слова дяди Антона: "А что для тебя главное?" И собственный ответ: "Как защититься от врага." И опять голос Антона: "Ты не понимаешь. Главного не понимаешь. Ли вообще не волновала идея защиты. Он вообще не об этом думал." Эти слова звучали одновременно с маминым голосом:

– Нужно довериться Богу, и он тебя защитит.

И в этот миг Митьке вдруг открылась загадка матера Ли. На миг у него остановилось дыхание и, кажется, сердце. Но миг был сладким, и Митька замер, боясь спугнуть ощущение.

– Митька! Что с тобой?! – испуганно говорила Мама.

– Ничего. Все в порядке. Просто я понял.

Мастера Ли вообще не волновала идея самообороны. Он молился за врегов и предал себя Богу, уповая на Его защиту. Он был готов подставлять левую щеку, если кто-то сумеет ударить его по правой. Целью боя вообще не является самозащита: зачем нам волноваться о защите, если Сам Бог нас защищает?! Цель боя совсем иная: православный человек вступает в бой, если нужно уничтожить врага – убить, ранить, обезоружить или даже просто напугать – словом, вывести из строя. Когда это не нужно, он подставляет щеку.

Рабу Бога Вышнего, Бога Всемогущего, непристойно драться.

Там, где действует благодать, бой как таковой невозможен, потому что Бог – это Бог мира; там, где действует Бог, силы слишком неравны; когда бьется Господь, Сильный и Крепкий в брани, бой превращается в казнь. Потому никто не может противостоять воину, выступающему на бой в силе Духа. Такой воин – не боец, а палач, орудие гнева Творца. Православный воин не дерется, он казнит. Или его казнят – если он созрел для мученичества. Православное боевое искусство не годится для соревнований – оно смертельно серьезно.

Естественно, внешне подражать такому воину может и обычный убийца, используя те же приемы. Различие здесь то же, что между стихами гения и обычным рифмоплетством. Во многих случаях рифмоплетство вполне достаточно для достижения целей – особенно если цели бандитские. Те же приемы мог применять и тот, кого посылали в бой люди, а не Бог. И именно таким приемам обучали профессионалов: не карате, не бокс, а нечто иное, куда более эффективное в реальном бою. В реальном бою не нужно сражаться с врагом: нужно его как можно скорее уничтожить.

Давид не сражался с Голиафом, он его просто казнил.

Да и как бы мог сражаться юноша, почти мальчик, вооруженный палкой и камнем, – против свирепого воина ростом под три метра, в доспехах и с оружием, да еще абсолютно уверенного в своей непобедимости против любого противника? Голиаф вызывал евреев на единоборство, и ни один человек во всей израильской армии не решился выйти на поединок, потому что было абсолютно ясно: борьба один на один против этого киборга бессмысленна; его надо рвать на части целым отрядом, стаей псов против льва.

Давид и не сражался с Голиафом, оно просто убил его. Конечно, Давид владел какой-то там таинственной техникой борьбы. Когда царь сказал ему:

– Ты не можешь идти против этого Филистимлянина сражаться с ним, потому что ты – мальчик, а он вырос в битвах, – Давид возразил на это так:

– Когда, бывало, лев или медведь уносил овцу из стада отца моего, то я гнался за ним, и нападал на него, и отнимал из пасти. А если он бросался на меня, то я брал его за космы, и поражал его, и убивал его. И льва, и медведя убивал раб твой.

И царь перестал спорить. Наверное, немногие воины у царя могли убить льва или медведя голыми руками, "взяв за космы". Так что Давид что-то такое умел, и за это умение благословлял своего Учителя:

– Благословен Господь, Бог мой, обучающий руки мои на битву и пальцы мои – на брань.

И учитель Ли, размышляя над словами Давида, вчитываясь в строки Псалтири, уразумел, как можно пальцами поражать и убивать любого врага. Главное было здесь в том, чтобы сделать своим Соратником – Самого Бога, Подарившего нам пальцы, ум и молитву. Только Он и мог обучить человека подлинному – ангельскому! – искусству боя. Вернее, искусству избегать боя. Бог научил Давида, и Давид вышел против вооруженного, закованного в латы гиганта – вышел в одежде пастуха и с оружием пастуха – с палкой и камнем.

И сказал Филистимлянин Давиду:

– Что ты идешь против меня с палкой? Разве я – собака?

– Нет, ты хуже собаки, – сказал Давид. – Ты идешь против меня с мечом, и копьем, и щитом, а я иду против тебя во Имя Господа Саваофа. Ныне предаст тебя Господь в руку мою, и узнает вся земля, что есть Бог во Израиле.

И убил Голиафа. Это заняло у него несколько секунд. Битвы не было, была казнь. И увидев это, все войско филистимское пришло в ужас и бросилось в бегство, потому что в эти секунды они поняли: есть Бог во Израиле.

Вот в этом-то и состояла миссия учиталя Ли: чтобы Китай понял, что есть Бог в Новом Израиле, в Церкви Православной.

Теперь Митька уразумел смысл трактата дяди Антона. Он постиг все это в одно мгновение, когда молился за маму, и от этого открытия впал в какое-то странное состояние, которое древние греки назвали бы экстазом.

Чем кончился разговор с Мамой, он не запомнил. Он начал осознавать себя в тот момент, когда сидел, впившись глазами в ровные строки Антоновского текста. Длинные бесцветные предложения вдруг исполнились смысла, и Митька увидел за ними самого себя, свою судьбу, и на какие-то минуты вдруг ощутил, для чего он придуман на свет.

– А откуда я могу узнать, кого надо бить? – спросил он Монаха, – Это же осуждение, если я решу: вот этого, мол, пора казнить. Если самооборона – все понятно. А нападать?

– Конечно, это – осуждение! Ты не можешь принимать такие решения. Не имеешь права.

– А как тогда? Откуда мне знать, может, Господу угодно, чтобы я просто подставил щеку.

– Не знаю. Просто не знаю. Это только Сам Господь и может тебе открыть.

– Как?

– Как захочет. На то он и Господь. Мы не можем предсказывать Его действия. Никто не способен предсказывать Его действия. Он Господь.

– А что тогда делать?

– Молиться. Только молиться. Стараться непрестанно молиться, вот и все. Других секретов тут нет. Ты молись, и Господь Сам все устроит.

– А пока?

– А пока посоветуйся с Антонием. Он обо всем этом думал-передумал. А я тебе могу сказать только одно: пока мы не вымолим у Бога чистоту сердца, перед нами снова и снова будут вставать неразрешимые проблемы.

– Почему?

– Потому что наши желания – страстные, они спорят друг с другом. Они несовместимы.

– Это я уже понял. Но Бог-то, Бог может их совместить! Он же все может.

– Может. Молись – и все пойдет как надо.

– А почему молиться трудно?

– Потому что сказка нас прельщает. Она не дает нам видеть Бога. А пока ты не видишь Бога, ты – во тьме. Не знаешь, куда идешь. И спотыкаешься. Путаешься в противоречиях. А Бог – свет. Там нет противоречий, там все совместимо.

– А Волшебник – тоже свет? Он вроде знает, куда идет. Он-то укротил сказку.

– Нет, нет! Волшебник просто обманут сказкой. Он только думает, что укротил сказку, а на самом деле просто вошел с ней в сговор. Незаметно для себя.

Митька и Монаху тоже рассказал про малыша из песочницы.

– А куда родители-то делись? – спросил Монах. В точности, как Антон.

– Ему не повезло с родителями, – сказал Митька.

– Пусть приходит в храм, – сказал Монах. – Мы его покрестим, и будут у него новые родители.

– Крестные, что ли? – не понял Митька.

– Да нет, я не о том. Бог будет ему Отцом, а Церковь – Матерью.

– А с крещеными детьми то же самое бывает, – заметил Митька.

– С крещеными, но немолящимися. А мы его научим молиться. Если будет молиться – с ним все будет по-другому.

– Точно?

– Точно.

– Это точно, – сказал Антон. – Именно чистоты сердца я и ищу. Настоящий воин должен иметь чистое сердце, чтобы он мог получать от Бога ответы на вопросы.

Митька подумал и возразил:

– Мне кажется, я и так получаю. Только не сразу.

– А воин должен быть готов сразу. Притом ты не знаешь точно, где ответы от Бога, где просто твои догадки, а где демонские подсказки. Не знаешь?

– Не знаю, – признался Митька.

– А должен знать. Иначе будешь бить не тех.

– А Вы знаете?

– До сих пор не знаю. Кое что очевидно, а остальное – в потемках.

– А Монах знает?

– Я его спрашивал. Он тоже не имеет чистоты сердца. Тоже не знает.

– А кто знает?

– Давид знал. У него было чистое сердце. И мастер Ли знал.

– А кто имеет чистое сердце, тот не может ошибиться?

– Да что ты! Конечно, может ошибаться, он же не Бог! Просто он может спрашивать у Бога – и знает точно, что Бог ему отвечает. А если не спрашивает – сплошь и рядом ошибается. Вспомни того же Давида. Ты же читал Библию?

Библию-то Митька читал. И Книги Царств любил больше всего в Библии. Только вот все это выглядело в глазах Митьки трудным, как Эверест. Пока вскарабкаешся туда, годы пройдут. И даже там – придется без конца спрашивать Бога, чтобы не ошибаться. Митька вздохнул.

– А другого пути нет? Полегче.

– Нет, – Антон покачал головой. – Другие пути – прельщение.

– А как узнать, что у тебя уже чистое сердце? Чтобы не ошибиться?

– Если ты молишься внимательно и непрестанно, и молитва от тебя не ускользает – значит, все. Это уже верх.

– Дальше некуда?

– Дальше только Бог может вести. Человек тут уже ничего от себя не скажет.

Митька почесал в затылке.

– Н-да… Перспективы… – сказал он. – А пока-то, пока кого бить?

Антон засмеялся и обнял Митьку за плечи.

– Вот я – лично я! – сижу тут при храме, чтобы очистить сердце. Именно для этого. И ты давай-давай, молись не ленись.

– Не ленюсь. Буду, – сказал Митька серьезно.

– Будь, – Антон тоже стал серьезным и отодвинулся. – А пока делай как Мишка.

– А как Мишка?

– Он выполняет три инструкции.

– Давайте мне все три, – сказал Митька решительно. – Буду выполнять, как Мишка.

– Прежде, всего молись за врагов и не лезь не рожон. Избегай опасных ситуаций. Уклоняйся от боя – это самое эффективное жей ши. А если все-таки случится неприятная история – вот тебе три инструкции.

– Давайте, – повторил Митька.

– Даю. Первое. Перед тем, кто для тебя опасен, а ты для него не опасен, смиряйся.

Митька скривился, но промолчал.

– Не кривись. По отношению к тому, кто явно сильнее, у тебя выбор: либо послушание, либо мученичество, так?

– Ну.

– Так вот, не лезь в мученики почем зря. Не становись мучеником за кошелек или ради дурацкой гордости. Жди момента, когда от тебя начнут требовать сделать что-то греховное. Что-то против Бога. Тогда перекрестись и откажись. И Бог тебе поможет, что бы там ни вышло. Все будет хорошо. В этом хитрость борьбы против сильного: надо столкнуть его с Господом. Тогда он об тебя все зубы обломает. Если ты не оставишь молитву. Главное – не оставить молитву.

Митька поежился. Мученичество его давно уже не вдохновляло. Когда-то в детстве он даже любил читать жития мучеников, и, кажется, мечтал о таком подвиге. Но став постарше, уже в школе, несколько раз испытав настоящую боль, что-то передумал.

С другой стороны, а что делать-то останется? Притом Антон и говорит: не лезь в мученики почем зря. Ладно, подумал Митька, пойдет.

– Давайте, – сказал он. – Буду. Давайте второе.

– Значит, первое понял? Второе. Если шансы вроде бы равны, если вы оба друг для друга опасны, если… главное! если противник ведет себя осторожно, готовится к бою, на такого не лезь. И с таким не состязайся. Уклоняйся от боя. Если надо, сбеги.

Митька опять скривился. Н-да, это вам не магия. Правда жизни, понимаешь.

– Почему?

– Потому что там, где действует Бог, не бывает боя на равных. А где не действует Бог, тебе делать нечего. Сбеги. Ни с кем никогда не соревнуйся! Пацаны любят соревноваться, кто сильнее. Это глупость. В реальном бою всякое бывает. Там не имеет значения, кто побеждал на соревнованиях. Бегай от всяких таких соревнований. Они притупляют боевую интуицию. Они основаны на правилах, а ты учишся биться без правил. Что, не нравится?

– Ну вот Вы же не бегали… от осторожных.

– Не бегал. Но тогда у меня был приказ. Если есть приказ – нет вопроса, кого бить. Тогда все ясно. Мы с тобой сейчас говорим о другом: кого бить, если приходится решать самому.

Митька подумал.

– Ладно. Логично. А что, от сильного нельзя сбегать? Только от равного?

Антон удивился.

– Ой, прости. Ты не понял, а я не объяснил. Если от сильного можно сбежать, то он не особо сильный. Значит, он сильнее только на этом участке пространства и времени. Вообще, сила – понятие относительное. Один и тот же противник в течение одной минуты может быть сначала равным, потом сильным, потом слабым – все это зависит от тонкостей, от ситуации. Как он стоит, что у тебя под рукой… Я думал, ты это уже понял.

– Пока не понял, – честно сказал Митька.

– Сильный – это кто для тебя опасен, а ты для него неопасен. Это от кого не сбежишь. Это – власть. А власти надобно повиноваться, потому что нет власти не от Бога. Читай про Давида. Вообще, читай Псалмы Давида и Книги Царств. Это в Библии.

– љ Я знаю. Читал, даже много раз. Когда маленький был.

– Еще читай. Воин должен это читать и перечитывать, пока не выучит наизусть. Псалтирь и про древних патриархов. Особенно про Давида. Особенно Псалтирь.

– Буду.

– В течение минуты можно сначала уклоняться от боя, потом смиряться перед силой, потом сразить наповал.

– Ну, понял. А третье?

– Третье. Бей того, кто опасен, кто лезет, но – подставляется! Решительно бей.

– А кто ж подставляется?

– Почти все почти всегда подставляются. Ты начал учиться реальному бою. Скоро очень многие люди во многих ситуациях начнут быть слабыми. В твоих глазах. Ты научишься видеть слабые стороны тех, кто сейчас тебе кажется непобедимым. Но эти слабые стороны непостоянны. Сейчас одно, через мгновение – другое. Ты поразишься, насколько слабая штука – человек. Как легко его ранить, даже убить. Как легко напугать, причинить боль. Вначале тебе будет даже не по себе, потому что ты уразумеешь, насколько слаб ты сам. Наша жизнь висит на волоске.

Митька удивился. Ему даже показалось, что Антон преувеличивает.

– Чем больше человек постигает все тонкости реального боя, тем больше он ценит мир. Мы хрупкие, ломкие существа. Непобедимость – миф. Любой там мастер еще жив только по милости Божией. Настоящий, не из кино, мастер реального, неигрового боя – человек скромный, без следа крутизны. Он очень осторожен, потому что хорошо осознает свою слабость. И слабость всех вокруг.

Митька подумал.

– Это понятно, – сказал он. – Это как оружие. Если я вооружен, то все вокруг – слабые.

– Да-да. И все вокруг вооружены. Хотя сами не знают об этом.

Антон на минуту замолчал, задумался о чем-то своем.

Митька терпеливо ждал.

– Да, – наконец сказал Антон, очнувшись. – Мы живы только по милости Божией. Единственный шанс уцелеть в серьезном бою – это убить первым. Убить человека легко, победить его – трудно.

– Убить – легко, победить – трудно, – повторил Митька завороженно. Антиномия.