Текст книги "Сказка для старших"

Автор книги: Максим Солохин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

– Возмездие? Какая же это любовь?

– Так ты же и просишь Бога: помилуй, не наказывай. Это значит: не дай им вредить мне. Не допусти, чтобы они заслужили еще большего наказания. Смягчи их, чтобы они раскаялись, чтобы не враждовали. А если все-таки враждуют – чтобы у них ничего не выходило, чтобы их удары шли мимо цели. Чтобы им не было наказания за меня, за них же и молящегося. Понял?

Волшебник покачал головой и повторил:

– Дельно. Это – дельно.

Когда Митька передал слова известного батюшки Монаху, тот покачал головой:

– Всему свое время. Ты молишься как умеешь.

Это было почти то же самое, что сказал Волшебник.

– Важно только одно. Надо, чтобы ты понимал, что твое упражнение в молитве – это только первая ступень.

– А потом? – заинтересовался Митька. Волшебник ничего не говорил ему про другие ступени молитвы.

– Просто без конца повторять и повторять слова молитвы – это называется словесная молитва.

– А бывает бессловесная?

– Не в этом дело. Потом бывает молитва умственная, потом сердечная.

– Умственная? Когда я молюсь тайно, про себя, это умственная?

– Нет. Ты пока что молишься почти только словесно. Ум просто прислушивается к словам, уделяет им внимание. Слово нужно как точка приложения внимания. Имя Бога.

– А как это – умственная?

– Когда ты просишь Бога, не используя готовые слова, но и не выдумывая свои слова, а просто… непосредственно… он же слышит все твои мысли… это – умственная. Бывает ведь?

Митька кивнул.

– Но у тебя это какие-то секунды… верно? Ум не может долго молиться, отвлекается на что-нибудь. Потому для тебя сейчас важны слова. Они постепенно привлекут ум… со временем. Когда-нибудь сможешь молиться умом подолгу… непрестанно. Это станет самой важной, постоянной мыслью…

Монах замолчал. Митька на всякий случай кивнул.

– Важно понимать, – сказал Монах. – Если ты своей молитвой будешь и горы переставлять – это только первая ступень. Простая общедоступная словесная молитва. Общедоступная и общеобязательная.

– Обязательная?

– По идее – да. Обязательная. Для всех, кто принял крещение в Православии.

– Интересно, – сказал Митька. – А про то, что горы переставлять – это Вы пошутили, или всерьез?

– Почему «пошутил»? Всерьез.

– Так я ж не святой. Это святые горы могут переставлять.

– Ну и что. Ты же Богу молишься. Бог же святой.

– Не понял.

– Что – не понял? Сила молитвы не в твоем достоинстве. Сила молитвы в Имени Всесильного Бога. Ты же Его Имя призываешь. Тут дело не в том, святой ты или не святой.

– А в чем?

– Угодно или неугодно Богу то, что ты просишь. И грешник может горы переставлять… если это угодно Богу.

– А-а… – сказал Митька.

Вот тебе раз. А если тебе нужно, а Богу неугодно – тогда что?… Ложись и помирай? У Волшебника как-то проще выходило.

Выяснилось, что Митькины родители знакомы с семейством дяди Антона.

– А-а, – сказала Мама с неприязнью, – это тот офицер, который мечтает перебить всех неверных.

Митька удивился такой интерпретации. Что-то он не замечал в Антоне таких намерений.

Папе тоже крайне не понравилось мамино заявление, и они заспорили прямо при Митьке, что случалось не так часто.

Из обрывков информации Митька уяснил для себя, что некогда дядя Антон проводил при храме занятия рукопашного боя, которые могли посещать только те, кто исповедался и причащался. Это привело к какому-то конфликту, и усилиями отца Глеба, маминого духовника, благочинного, занятия при храме были запрещены. Похоже, Папа то ли занимался у Антона, то ли собирался начать, но не успел. Может быть, отсюда пошла папина нелюбовь к маминому наставнику.

Так или иначе, единогласия в начальстве по поводу дяди Антона не было, так что не было и неодолимых препятствий к общению.

Серый подошел к Митьке на улице и мрачно предупредил:

– Скажи своему Волшебнику, что у него могут быть проблемы.

Митька удивился.

– Веллер угодил в больницу, – объяснил Серый. – Его родители написали заявление.

Митька знал насчет Веллера. Вроде ничего серьезного там не было.

Но вот нарушение омерты действительно было новостью. Митька встревожился и еще больше удивился. Мама Веллера была знаменитостью.

– Вот уж не ожидал от вас!

– Чего – от нас! – огрызнулся Серый. – Я говорю тебе – родители.

– А откуда родители узнали про Волшебника?

– От верблюда. Веллер раскололся.

– Я боюсь, что у Вас из-за меня могут быть неприятности, – сказал Митька Волшебнику.

– Не бойся. Неприятностей у меня быть не может – я же совершенно не при чем. Но ты, конечно, зря солгал. Ссылаться на меня было совершенно лишним! Они и так были напуганы. Ты только запутал дело.

Митька сокрушенно покрутил головой.

– Сам не знаю, что меня дернуло.

– Не что, а кто. Совершенно ясно, кто тебя дернул. Даже и не сомневайся. Ты впал в азарт войны и забыл о белой магии.

Монах пощелкал языком и покачал головой.

– Это был грех, Митька. Ну, как же так? Вместо того, чтобы прославить Имя Господне, ты прославил своего Волшебника.

Митька сокрушенно кивал головой.

– Ты ведь не можешь не видеть связи между молитвой и тем, что с тобой произошло?

– Вижу, – сказал Митька. – Все вижу. Я круглый дурак.

– Не дрожи, – сказал дядя Антон. – Ничего Сашке не грозит. Я уверен, что тот парень пока скрывает, что их там было – четверо против одного. Когда это выяснится, все будет выглядеть совсем по-другому. В конце концов, рассуждая по-человечески, правда на нашей стороне.

– По-человечески, на нашей. А по закону?

– А неважно, что там по закону. Мы же живем в царстве-государстве. Тут у нас Правда всегда будет выше закона. Мой жизненный опыт подсказывает, что ни до чего серьезного дело не дойдет, но… в случае чего мы возьмем, и подадим прошение Царю. Государь выше закона. И рассудит по правде. Так что – не бойся.

Митька успокоился, но решил со своей стороны блюсти омерту изо всех сил, рассудив, что с его стороны было бы крайней неблагодарностью выдавать братьев.

В утешение дядя Антон дал Митьке почитать рукопись.

– Это – главный труд моей жизни, – сказал он то ли шутя, то ли всерьез. – Только уговор: никому не давать. Совершенно секретно.

Митька отнесся к его словам как к заповеди. Придя домой, он заперся в своей комнате, помолился положенных 20 минут, и только тогда развязал толстенную папку.

"Миссия мастера Ли" – так гласил титульный лист.

Повторяя молитву, Митька стал читать все подряд, но скоро завяз. Это была серьезная монография о жизни какого-то мученика, манчжура по национальности, который принял Православие и был растерзан какими-то повстанцами. Митька вспомнил странную икону, которую видел у дяди Антона над столом. Узкоглазый человек в длинных китайских одеждах в простирает к небу руки, в которых держит мученический крест. Написана икона, видно, каким-то китайцем – поза и складки одежды заставляют вспомнить каких-нибудь полулегендарных китайских единоборцев или полководцев, вроде Сунь Цзы. Теперь Митьке стало казаться, что мастер Ли изображен не коленопреклоненным, а в какой-то низкой боевой стойке.

Много места дядя Антон посвятил обсуждению факта, представлявшего трудность при обсуждении вопроса о канонизации мученика: уже после принятия крещения Ли несколько раз проявил себя как выдающийся боец. В частности, что во время "боксерского восстания", мастер Ли оказал погромщикам решительное и кровопролитное сопротивление, спасая членов своего клана и прихожан местного храма, искавших защиты в доме маститого единоборца. Антон подробно разбирал различные жизнеописания мученика, в которых этот факт либо замалчивался, либо подавался в упрощенном виде.

"Между тем, известный Фу Гуань Вэнь, обратившися к христианству после (или, точнее сказать, в результате) боксерского восстания, свидетельствовал, что его душу не столь глубоко глубоко поразило терпение и изумительное самоотвержение тех, кто ради Имени Христа подвергался мучительным пыткам, распарыванию живота и сжиганию заживо, сколько необъяснимое, таинственное «искусство» мастера Ли. По словам Вэня, если бы ему случилось когда-либо лично перенести подобные муки, он, конечно, смог бы увидеть сверхъестественное действие благодати в подвиге страдальцев. Но, будучи мастером рукопашного боя, он ясно увидел, что эффективность приемов мастера Ли невозможно было объяснить иначе как тем, что Сама Судьба была на его стороне. В глазах прочих боксеров, не достигших уровня Вэня, победы мастера Ли выглядили как цепочка случайностей, не свидетельствовавших об особенном мастерстве. Притом Ли не гнушался применять приемы "грязного ушу". Самого же Вэня именно краткое «общение» с Ли во время схватки поразило настолько, что он из ярого поклонника своих национальных традиций постепенно стал ревнителем Православия. Потом Вэнь не раз высказывал убеждение, что Ли сохранил ему жизнь лишь по милосердию, особым изволением Божиим, потому что менее всего можно было ожидать милосердия во время кровавой схватки не на жизнь, а на смерть. Это яркий пример той "миссии мастера Ли", о которой и заговорил Хэ, первый жизнеописатель мученика, лично хорошо знавший Вэня."

Тут Митька сразу бросился в конец рукописи, где, судя по оглавлению, содержалось описание приемов борьбы, открытых мастером Ли.

"После сказанного, нужно признать в известном смысле таинственным и удивительным тот факт, что исусство мастера Ли не вошло в оборот китайской культуры, обычно бережно хранящей всяческие сведения об «открытиях» этого рода. Единственное, что осталось от мастера Ли в памяти китайцев – это "пальцы Ли", и сам мастер Ли воспринимается специалистами по единоборствам как создатель особого направления ушу, якобы полностью отвергшего обычный кулак как ударную форму. Сам Ли ничего никогда не отвергал, считая эффективность того или другого метода борьбы полностью зависящей от случайных обстоятельств конкретной схватки. Но правда то, что Ли оставил после себя впечатляющий арсенал разнообразных методов как боевого использования раскрытых пальцев, так и специфических приемов тренировки."

"Действовать будет Александр, – вспомнил Митька слова дяди Антона. – Смотри, будь аккуратнее. Никакой пальцовки. Честная мужская драка."

Затаив дыхание, Митька стал учиться "пальцовке".

"Согласно принципу естественности, мастер Ли настаивал на том, что пальцы приспособлены в первую очередьљ для удержания и метания различных предметов. Человек, лишенный пальцев, почти лишен возможности использовать оружие. Сообразно этому, более половины наставлений Ли касательно техники пальцев касались владения оружием и искусства превращения безобидных с первого взгляда предметов в грозное оружие.

Меткая стрельба, между прочим, также относится к технике пальцев. В отличие от многих восточных мастеров, Ли ставил огнестрельное оружие в один ряд с холодным.

Использование же невооруженных пальцев у Ли основано на естественных для китайца представлениях: удары наносятся, собственно, не пальцами, а «ци». Сама по себе эта «технология» заимствована Ли из арсенала мастера Фу. Но, будучи ревнителем чистоты Православия, не мог Ли не понимать духовной опасности, сопряженной с использованием медитативных приемов. Ли сознает, что все методы этого рода вызывают повышенный интерес темных сил. Исходя из того, что всякое бесовское воздействие направлено против молитвы, Ли разрабатывает специальное таолу, выполнять которое необходимо рецитируя слова известной молитвы: "Чжу Есу Цзыду Шанди цзы…" ("Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий…")."

– Ага! – сказал вслух Митька, сразу вспомнив Мишку. Вот что это были за «заклинанья»! И продолжал читать далее, одновременно твердя молитву за врагов.

"…это-то таолу и вошло в арсенал боевых искусств под названием "пальцев Ли". Важно отметить, что сравнительно с традиционными техниками "пальцы Ли" не представляют ничего принципиально нового с чисто идейной стороны. Если принять, что это действительно техника мастера Ли, то мы видим те же мысли, только они получают у Ли только детальную проработку. Это-то и вызывает недоумение. Ведь главное достижение Ли – сопряжение "боевой медитации" с Иисусовой молитвой – оказалось в культуре Китая совершенно невостребованным. Это кажется почти невероятным, но одно и то же таолу дало жизнь двум совершенно разным таолу: "пальцы Ли" выполняют, не вспоминая о молитве, как обычную боевую медитацию, позволяющую наносить противнику тяжелые травмы без использования материального оружия; в то же время "нэй дао цуань" (как уже говорилось, см. главу "Кулак умного делания") выполняют как простой оздоровительный комплекс, сопряженный со чтением Иисусовой молитвы. Молитва и бой, соединенные мастером Ли, вновь разошлись спустя всего поколение после его мученической кончины. Только в узком кругу кровных потомков Ли таолу мастера сохранилось в первоначальном виде, позволяющем сравнить результаты эволюции школ "пальцев Ли" и "Нэй дао цуань" с исходным образцом. Автору этих строк посчастливилось долгое время общаться с живым носителем этой семейной традиции – Иоанном Ли."

Далее следовало подробное сравнение «пальцовки» всех трех школ или кланов с многочисленными непонятными иллюстрациями, изображавшими «пальцовку». Иллюстрации были снабженны красивыми иероглифами. Все это вызвало у Митьки странное ощущение, будто он рассматривает комиксы про разборки каких-то китайских уголовников. Вначале было интересно, хотя и непонятно, но скоро Митька почувствовал, что осоловел; тут он осознал, что еще и позабыл молитву. Перевернув сразу много страниц, он снова начал повторять Имя и смотреть дальше.

"Итак, не может вызывать сомнений, что именно школа нэйдаоцуань (кулак умного делания), а вовсе не "пальцы Ли" должна считаться подлинной наследницей великого мастера. Утратив всякое понятие о духовном смысле движений, боевые «пальцовщики» значительно (порой, до неузнаваемости!) исказили первоначальные движения. Верующий читатель без труда поймет, почему это произошло! Пальцы – после языка – это главный знаковый орган человеческого тела. (Вспомним язык глухонемых.) Движения Ли действительно невозможно отделить от Иисусовой молитвы ("Чжу Есу Цзыду…"); каждый иероглиф этой молитвы оказывается прообразом соответствующей "формы Ли", что особенно заметно, если рассматривать работу искусного каллиграфа; каждое движение формы, в свою очередь, превращает движение кисти с тушью в манипуляцию воображаемой "ладонной палочки". Нэйдаоцуань – это молитва глухонемого. Отделив внешнюю сторону техники Ли от мистического, внутреннего смысла, неразрывно сопряженного с Православием, «пальцовщики» вместе с тем утратили то искусство боя, которое позволяло мастеру выходить победителем из безвыходных положений. Ведь главный секрет Ли заключался в том, чтобы сделать своим союзником Самого Бога. Упростив главное и усложнив несущественное, они получили на выходе лишь что-то вроде "Ищущих рук" или "Бьющих пальцев", только без ударов кулаком. (А в первоначальном комплексе, как мы видели, присутствовали едва ли не ВСЕ возможные ударные формы!)љ Естественно, в этом виде искусство Ли не вызывало и не вызывает широкого интереса!"

Становилось ясно, что самостоятельно разобраться в этом невозможно. Митька заскучал. Очевидно, дядя Антон шутил, когда говорил о секретности. Никакой хулиган ни за какие деньги не продерется сквозь этот туман, тем более что все это, как выясняется, "невозможно отделить от Иисусовой молитвы"!

Тут-тољ домой к Митьке и пожаловала милиция!

– Ты знаешь этого парня, который пнул Олега?

– Не знаю, – соврал Митька.

– А если подумать?

Митька решил промолчать.

– Ну, ладно, – сказала милиция, – допустим. Зато ты наверняка знаешь Волшебника.

– Волшебника?! – сказала Мама, – конечно знает. Ну-ка, Митька, немедленно рассказывай, что вы натворили.

– Ничего мы не натворили… – пробормотал Митька.

Милиция покачала головой.

– Ты сказал Олегу, что нападение на него организовал какой-то волшебник.

Митька закрыл глаза и глубоко вздохнул.

– Ничего такого Веллеру я не говорил.

– Вот как? – милиция побарабанила пальцами по столу и дальше разговаривала уже с родителями.

– Ну, ты, Митька, даешь! – сказала Мама. – Докатился до милиции.

Митька молчал, глядя в сторону. А потом сказал:

– Интересно. Когда меня били, никакую милицию это не волновало…

Митька почувствовал, что сейчас заплачет, и опять замолчал.

– Что значит – били? – спросил Папа. – Кто – бил?

– Все били, – сказал Митька осипшим голосом.

– Поточнее. Кто именно. Кто это – все?

– А какой смысл мне все это рассказывать? Вы что – пойдете в школу и будете меня там пасти?…

Митька шел по улице. Был уже поздний вечер, почти ночь, но идти домой Митька не хотел. Было скверно на душе после ссоры с родителями. Как дальше жить, было неясно. И чем больше смеркалось, тем труднее было идти домой. О молитве Митька как-то даже и не вспоминал, будто никогда в жизни не маливался.

Вдруг Митька увидел на чужом подоконнике, на совершенно чужой улице, своего кота, Мяо-Цзы.

– Привет, – сказал Митька удивленно. – А ты здесь откуда?

– Привет, – эхом отозвался кот. – А ты здесь откуда?

– Я ушел из дому.

– И я ушел из дому.

– А ты-то почему, – удивился Митька.

– Я – по делам, – отрезал Мяо-Цзы. – А ты почему?

– А я поругался.

Кот в своей обычной манере надолго замолчал, медитируя. Митька терпеливо ждал. Во-первых, спешить было некуда, а во-вторых, после долгого молчания Мяо-Цзы как правило говорил что-нибудь интересное. Но на сей раз кот изрек что-то странное, вовсе не даосское:

– Они тебя предали, а ты их не предавай.

– Не понял. Когда это меня предали?

– Когда отдали во власть омерты.

Митька решил идти к Волшебнику. Тот уже, конечно, все знал – и о милиции.

– Да, они уже побывали у меня, – сказал Волшебник.

– И что?

– И ничего. Я рассказал им все, как было.

– И… выдали ребят? Или… не выдали?

Волшебник имел право выдать – на него никакая омерта не распространялась, на седого деда.

– Пока – не выдал. Но обещал, что – выдам, если понадобится.

– Зачем? – спросил Митька.

– Я вообще стараюсь содействовать властям. Но в данном случае я уверен, что это не понадобится. Теперь родители Веллера узнают правду и… заберут заявление. Вот увидишь.

– Почему?

– Он, видишь ли, не объяснил им, что он – разбойник. А теперь получается – получил по делом.

– А он поправится?

– Да ничего с ним не будет. Обычная травма. Не повезло. Или, наоборот, повезло. Бывает иногда, что один удар меняет судьбу человека.

И правда, с того времени Митька никогда не видел Веллера в одной компании с разбойниками. То ли мамочка Веллера приняла какие-то решительные меры, то ли просто – разбойники предали Веллера окончательному презрению за нарушение омерты.

– Уже ночь, – пожаловался Митька. – Ума не приложу, как мне теперь идти домой.

Волшебник подумал.

– Да, дружок. Попал ты в переплет. Давай-ка мы в порядке исключения применим с тобой активное вмешательство. Я думаю, в данном случае это оправдано.

– Давайте, – обрадовался Митька. Волшебник не так уж часто пускал в ход свое волшебство, а был он – великим мастером.

– Давай-ка, это будет сон… Начиная со слов "Интересно. Когда меня били, это никакую милицию не волновало"…

Митька почувствовал, что у него все путается в голове. Фигура Волшебника расплылась, и он забылся. А наутро, проснувшись дома в своей кровати, он не мог сообразить, что же было на самом деле, а что – приснилось. Милиция вроде была… А спор с Мамой?

Родители вели себя как будто ничего не случилось, и Митька решил не уточнять…

Активное вмешательство Митьке весьма понравилось. Он и не подозревал, что Волшебник может делать такие мощные фокусы.

Но вот странность – Митька чувствовал, что желание научиться волшебству у него неуклонно слабеет. Росло желание постигнуть тайну мастера Ли.

К тому же теперь, после завершения истории с разбойниками, он и себя чувствовал немножно победителем: ясно было, что все происшедшее в последние дни – это искушение, чтобы Митька бросил молитву. А он не бросил, а наоборот, вошел в азарт.

Последовали искушения.

Тот черный маг явился Митьке опять, на сей раз наяву. Мама была крайне напугана. Дело было так.

Подойдя к большому зеркалу, чтобы посмотреться перед выходом из дома, она увидела там вместо своего привлекательного женского образа – какого-то седого деда в черной мантии. Мама обмерла, а маг шагнул мимо нее сквозь зеркало прямо к Митьке.

– Есу! Цзыду! – заорал Митька что было сил почему-то по-китайски, и видение исчезло.

Мама плакала, обхватив голову руками, и ни за что не хотела утешиться.

Зато Митька был горд и чувствовал себя сильным… очень сильным. Он не понимал, откуда у него на языке взялись священные (и почему-то именно китайские) слова, но сам факт почему-то внушил ему самые светлые надежды.

Немного успокоившись, Мама потребовала объяснений, что это за заклинания.

Пришлось рассказать про мастера Ли.

– Это не заклинания. Это Иисус Христос по-китайски.

Но Маму это не успокоило. Она собралась и поехала в Волшебный Театр, на собеседование.

– Меня мучит совесть, что я втянул тебя в эту историю, – сказал Волшебник. – Ты хотел учиться волшебству, а я втянул тебя в войну с силами тьмы.

– Да не Вы. Почему – Вы?

– Ну, ты же догадываешься, что все, что с тобой сечас происходит – это результат молитвы. Тот самый – неожиданный.

– Ну, и хорошо.

– Хорошо то, что решилась твоя проблема с разбойниками. Это просто прекрасно. Плохо то, что ты втянулся в войну, вошел в азарт.

– Вошел, – признался Митька.

– Вот и плохо. Ты же хотел обрести мир без зла.

Митька промолчал. Хотел… да, хотел.

– И я этого же хотел, – сказал Волшебник. – Молитва все перевернула. И это не совсем хорошо.

– Да что Вы! По-моему, все просто замечательно.

– Твоя мама так не считает.

– Ну, и что?

– Я считаю себя не вправе делать что-либо вопреки воле твоих родителей.

Они замолчали. Такие разговоры Митька уже слышал. И знал, чем это кончается. У него навернулись слезы.

– Не огорчайся, – сказал Волшебник. – Я уже уговорил их: ты будешь моим учеником. Теперь уже вполне официально. У меня нет детей. Я напишу завещание на твое имя, и когда-нибудь весь этот театр будет твой. А что касается молитвы, ты уже добился той цели, которую я перед тобой ставил.

– И что, хватит молиться, что ли?

– Я сказал бы, что хватит, но боюсь согрешить. Может быть. Точно я сказать не могу. У каждого своя мера.

Волшебник помолчал.

– Понимаешь, ты уже поставил сказку на колени. Она уже готова раскрыть тебе все свои тайны. Продолжать все время молиться теперь – это, может быть, жестокость.

Митька чувствовал тут какую-то недосказанность. Ему не понравилось, что Волшебник пошел на поводу у Мамы и говорит не то, что раньше. Раньше говорил: молитва все перемелет! А теперь, понимаешь, он не вправе делать что-либо вопреки воле родителей. Неувязочка получается.

Волшебник, видимо, понял митькины чувства.

– Не торопись с выводами, дружок, – сказал он неожиданно. – Ты, я вижу, уже решил, что я просто-напросто спасовал перед твоей мамой, признавайся!

Митька развел руками.

– Похоже.

– Давай-ка вспомним с тобой, с чего все началось. Началось с Истинного языка, правильно?

В каком-то смысле, с этого все и началось, для Митьки. С детской феерии про Короля.

– Вспомни! Я обещал тебе открыть тайну Истинного языка, так? Но перед этим ты должен был выполнить три условия: перестать врать, поверить в добро, и не делать лишних движений. Это в чистом виде путь Белого мага. У тебя ничего не получилось. Так? И тогда мы с тобой взяли за основу Имя Христово. Это уже, собственно, никакая не магия. Просто надо было дать бесам по рукам, чтобы они перестали вставлять нам палки в колеса. Ты выполнил даже больше, чем требовалось. Но ты вошел в азарт борьбы и для тебя молитва стала самоцелью, уже независимо ни от какой магии. Признайся, что ты считаешь, будто я сам подпал под бесовский контроль и говорю тебе это только для того, чтобы отвратить от молитвы.

Митька кивнул. Ему нравилось, что Волшебник не боится такой безжалостной откровенности.

– Так вот, чтобы тебя разубедить, я тебе сейчас открою тайну истинного языка, а дальше ты сам решай и делай выводы. Кому я служу и за кем тебе идти. Давай?

– Конечно! – сказал Митька. – Давно бы так!

– Нет-нет, торопиться с этим было нельзя, – сказал Волшебник. – Сейчас ты поймешь.

И Волшебник объяснил Митьке, что секрет настоящего, несказочного языка Истины заключается не в грамматике, не в правилах построения слов. Язык Истины мог использовать слова и грамматику любого человеческого языка. Например, Библия вся написана на языке Истины, хотя Ветхий Завет на древнееврейском, а Новый – на древнегреческом. И славянский перевод ее – тоже истинный. Секрет языка Истины заключается в том, что никто не может соврать, говоря с Богом. Бог же все знает, Его невозможно обмануть.

– Если хочешь узнать, правильна ли такая-то мысль, попробуй высказать ее Богу, – объяснил Волшебник. – Если там есть хоть капля лукавства, ты ощутишь смущение. У тебя не получится быть искренним. Только то, что – правда! – только правду можно говорить Богу искренне и безо всякого смущения. Вот и весь секрет.

Митька хлопал глазами, чувствуя себя обманутым в ожиданиях.

– А я думал, с помощью Истинного языка творят чудеса. Скажешь, что тебе нужно – и будет. А если не будет, то и сказать не получится. Так я понял из Вашей феерии.

– Правильно понял. Почти правильно. Если что-то надо, скажи это Богу искренне, и безо всякого смущения – и будет тебе.

– А если Ему неугодно?

– Ты думаешь, если что-то неугодно Богу, то и попросить это не получится?

– Н-не знаю… Нет. Почему же не получится? Получится. Попросить – и все. Только – не даст. Раз Ему неугодно.

– Нет. На самом деле все гораздо лучше. Если не даст, то снова попросить, и еще попросить, и еще, и еще… Пока не получишь просимое.

Митька почесал в затылке.

– И долго придется просить?

– Если просишь искренне и без смущения – то недолго.

– Что значит «искренне», что значит "без смущения"?

– Вот чтобы ты смог это понять, тебе и понадобилось упражнение в молитве. Тебе ведь надо, чтобы Бог тебя помиловал? Естественно. А получается у тебя молиться искренне?

– Иногда. Редко.

– А почему не все время?

Митька пожал плечами.

– Другое отвлекает.

– А что – другое? Ведь Бог над всем властен. Если Он помилует, то все устроится – и то, и другое…

– Да я понимаю.

– Понимаешь. А не делаешь. Вот и неискренность. Потому я и говорю тебе: найди свою меру. Разберись в себе. Определись, что тебе нужно. И заметь: мнение твоей мамы тут – не мелочь! Это – знак. Твое тело – от родителей. Вспомни заповедь: почитай родителей, чтобы долго жить на земле. Непочтение к родителям – знак бедствий для твоего тела.

Митька поежился. Намеки на бедствия для тела в устах Волшебника звучали куда как основательно! Но нашелся, что возпазить:

– Но если нет искренности, так и надо, выходит, молиться как можно больше. Чтобы помиловал. Вы же сами говорите: еще попросить, и еще… пока не получишь.

– А что ты хочешь получить?

– Чтобы помиловал.

– А что значит – помиловал? Чего ты ждешь?

А Митька и сам толком не знал.

– Чтобы все устроилось.

– Так ведь устраивается уже. Устраивается?

Это точно. Главное – Волшебник оказался совсем правоверным, так что не было теперь ни малейших препятствий к тому, чтобы стать самым настоящим учеником волшебника.

Еще пару недель назад такой поворот дела полностью утешил бы Митьку. Наконец он – ученик Волшебника! И скатерть-самобранка впридачу.

Но теперь что-то смущало его. Только дело с молитвой начало по-настоящему двигаться, вдруг сам Волшебник советует тормозить. Что ни говори, это было похоже на очередное искушение. И Монах то же говорит.

– Все вокруг восстанет против того, что ты – молишься, – говорил Волшебник.

Так оно и выходило на деле. И Митька к этому привык. Вошел в азарт, точно. Заупрямился. Теперь Волшебник – вроде как и не против молитвы. Но уже и не за. Зато теперь есть Монах и дядя Антон. А они против колдовства. Опять выбирать. Сердце тянуло Митьку к Антону с мастером Ли. Как быть?

Митка думал-думал, и наконец так постановил: если вся суть в том, чтобы ни в коем случае не оставлять молитву, то при чем тут Волшебник?

И Митька решил продолжать на свой страх и риск, теперь уже совершенно самостоятельно. Но идейное одиночесство его несколько пугало. Монах же не был Митькиным учителем. Просто давал советы. А учитель – нужен. Один в поле – не воин. Митька решил сблизиться с семейством дяди Антона.

– А Волшебник говорит, даже если Богу неугодно, все равно: если будешь просить, то даст.

– Правильно он говорит, твой Волшебник, – сказал Монах. – Только тяжело будет просить.

– Тяжело?

– Тяжело. Если Богу неугодно, то не выдержишь, и бросишь просить. Не будет веры, что – даст. Потому лучше не тратить силы на ерунду, а просить о главном.

– А если не брошу? Если возьму, и опять начну.

Монах покачал головой.

– Трудно будет. Попросишь, попросишь, да и бросишь.

– А если все равно не брошу?

– В принципе, если не бросишь, то получишь.

– Что угодно?

– Что угодно. "Просите – и дастся вам."

– Абсолютно что угодно?!

– Абсолютно. Бог же.

– Если только не брошу?

– Если получится просить и просить без конца – это знак. Значит, Бог собирается тебе это дать.

– Так можно не только «помилуй» просить? В смысле – повторять и повторять без конца.

– Конечно. Что угодно, в принципе. Просто «помилуй» – важнее всего. «Помилуй» все в себе заключает. Но если что правда надо… проси, проси – и непременно получишь. Или отступишься, или получишь.

– Ну, вот кто-то заболел. Я просил-просил, а он помер. Или что-нибудь еще… необратимое. И что?

– Проси, чтоб воскрес. У Бога все обратимо. Все поправимо.

– И что – воскреснет?! – не поверил Митька.

– Просите – и дастся вам, – твердо повторил Монах.

– Что угодно?

– Что угодно. Если не перестанешь просить, то получишь. Что угодно.

– Так это всемогущество получается? – не поверил Митька. Он уже и забыл думать о всемогуществе.

– Конечно, всемогущество. Я не понимаю – ты же читал Евангелие. Там же – черным по белому и много раз – разными словами Сам Господь говорит об этом. И Апостолы то же повторяют. Это невозможно не заметить в Евангелии. Ты что, не читал?

– Читал… Просто как-то… не верится. А если веры нет – то и не будет же. По вере же дается, разве нет?

– Просите, и дастся вам. Проси, что тебе нужно, и обязательно получишь. Будешь просить – и Бог даст веру. Только не бросай просить.

– М-м!.. – сказал Митька с таким выражением, будто распробовал что-то вкусное. – Это хорошо. Это мне нравится. Тогда получается, что Вы с ним про одно и то же говорите?

– Я не знаю, что он тебе говорит.

– Он говорит "найди свою меру" в молитве. Хватит молиться непрестанно.