Текст книги "Люди желтых плащей (СИ)"

Автор книги: Максим Марух

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

   Воздух пахнет дождем, промозглый порывистый ветер колотится в двери машины. Выходим на улицу, плотнее кутаясь в плащи. Зябко.

   Женя указывает пальцем на торговый центр "Талер" в трехстах метрах впереди:

   – Смотрите – загорел...

   Удивительное зрелище. Огромное шестиэтажное строение, облицованное белыми пластиковыми плитками, от бушевавших внутри пожаров перекрасилось в черный. Столбы копоти, вырывающейся из лопнувших окон, запечатлелись на белых стенах мрачным рисунком в стиле "нуар". Пессимистичности картине добавляет парковка перед центром, представляющая собой свалку почерневших автомобильных кузовов, из которых испарились все горючие материалы.

   "И люди" – шепчет безумная частичка моего сознания. – "Люди тоже отлично горят. Главное правильно просушить".

   – До первого дождя, – замечает Арт, тоже завороженный новым колером "Талера".

   Миша потягивает носом воздух:

   – Что случится уже сегодня – если не к обеду, то к вечеру. Давайте не тормозить.

   Он прав. И все же глубоко внутри я хочу оттянуть момент истины, собраться с духом. Приготовиться к худшему.

   Через секунду сознаю, что уже давным-давно готов к самому худшему.

   – Разделимся, – говорю, осматривая свой карабин. В последнее время проверять его при любой возможности вошло у меня в привычку. Хорошо бы устроить вечером чистку оружия. – Иначе мы опять до ночи здесь застрянем.

   – Ну, Макс, я тогда к своим, – Миша обводит нас вопросительным взглядом.

   Он уже в полном боевом снаряжении: дробовик, нож, патроны, фляжка с водой. До дома его родителей отсюда пара километров пешком. Поднимаю голову к небу. Пасмурно, но солнце все еще в своих правах, и "прокаженные" это чувствуют. Однако ходить по улицам в одиночку все равно опасно.

   – Да. Витос, Арт, вы составите ему компанию.

   Миронюки свою худшую новость уже пережили. А, значит, им будет легче разделить ее с Мишей, если так случится.

   Без лишних слов братья снаряжаются в дорогу. Машины решено оставить здесь – еще пару часов "тяни-толкай" никто не выдержит.

   – Как рация? – спрашиваю Михася, когда со сборами покончено.

   – Батарейки, вроде, еще живые. Но я на всякий случай возьму запасные.

   – Постоянно держи нас в курсе. Отсюда до тебя сигнал должен дойти, – напутствую я, и протягиваю руку. – Удачи.

   Обмениваемся рукопожатиями.

   – Через час увидимся, – обещает Михась.

   – В два обед. Не опаздывайте.

   13:11

   Железная дверь на электромагните, давно уже не "электро", пропускает нас в полутемное помещение подъезда. С оружием наперевес, поднимаемся по лестницам, ступенька за ступенькой. Почти все двери в квартиры открыты нараспашку – люди покидали свои жилища, как на пожаре, стараясь спасти пожитки. Повсюду валяются предметы домашнего быта и гардероба. Створки лифта расперло застрявшим телевизором. На пролете второго этажа находим первые трупы. Двое стариков, которым не повезло оказаться на пути обезумевшей от паники толпы.

   Ваня взглядом указывает на трупы, вопросительно вскидывает брови: "знаете их?"

   Мы с братом качаем головами. Ни он, ни я уже давно не живем здесь, да и раньше с соседями особо не дружили. А может, я просто не узнаю их. Тела настолько изуродованы, что больше похожи на куклы из папье-маше, по которым проехались грузовиком.

   Четвертый этаж кажется недосягаемым пиком Монблана. Мы поднимаемся уже целую вечность, а не добрались и до третьего этажа. Колени трясутся, боимся даже дышать. Стараемся держаться подальше от квартир – опыт ночевки на Вятской не прошел даром. За любой дверью может прятаться стая "прокаженных", весь дом может оказаться ульем целого роя. Нет, стада – их группы сбиваются в стада.

   Наконец, мы на четвертом. Обливаемся потом с ног до головы, дыхание сбито, как после спринта на стометровке. Скользкий палец то и дело съезжает со спускового крючка, который я незамедлительно нажму, стоит кому-нибудь громко пукнуть. Даже если этим человеком окажусь я сам.

   Дверь в пятнадцатую квартиру открыта, как и все остальные. Я ожидал этого, но внутри все равно что-то обрывается и с немым ужасом улетает вниз. Родителей мы там уже не найдем – это ясно. Но что мы найдем? Или кого?

   Стараясь не выказывать ужаса, сковавшего все мышцы, киваю брату: "входим".

   13:30

   Квартира пуста. Точнее, она полна – все вещи на месте. Мой отец не идиот, чтобы тащить с собой в конец света любимую зубную щетку. Телевизор с сорок седьмой диагональю и функцией 3D, куча сопутствующей аппаратуры, стереосистема – все осталось в неприкосновенности. В наше время любая вещь, если она не съедобна, не стреляет и не режет, ценится не больше, чем кухонный нож или булка хлеба во времена былые. Забавная рокировка.

   Спешно обыскиваем все комнаты. Ни живых, ни мертвых, ни "прокаженных". Ваня запирает дверь, и ноги мои, наконец, подкашиваются. Я оседаю на пол с протяжным вздохом облегчения. Если то, что свалилось у меня с души и можно назвать камнем, то размером он с кусок, который давным-давно откололся от Земли, образовав Луну. Женя приходит в себя на диване, блаженно улыбаясь.

   – Значит, ушли... – полушепотом говорит он. – Слава богу!

   – Бога благодари за ту жопу, в которой мы оказались, – возражаю ему. – Слава папе, что не стал вошкаться, а свалил отсюда, как только запахло жареным.

   – Пацаны! – зовет нас с кухни Ваня. – Идите скорее! Хорошие новости еще не кончились.

   Точно на крыльях, влетаем с братом в кухню. У холодильника стоит Ваня. В одной руке магнит в форме земляники с наполовину отломанным зеленым лепестком, во второй – записка.

   13:35

   Перечитываю записку в пятый раз. Пять простых предложений. Пять самых пронзительных предложений в моей жизни:

   «Максимка и Женечка, это папа и мама. Не надо было приходить. Мы ушли с солдатами гражданской обороны. Встретимся на ближайшем пункте эвакуации. Без вас дальше не пойдем».

   Почерк матери, слова отца, за исключением первой фразы.

   На глаза брата наворачиваются слезы. У меня тоже ком в горле. Ваня улыбается от уха до уха, хлопает нас обоих по плечам:

   – Я же говорил! Они вырвались!

   13:55

   Эйфория от столь прекрасной новости пробуждает в нас адский аппетит. Не выдержав, открываем пакеты и проглатываем по нескольку булочек, запивая колой. В последний раз еда казалась мне такой вкусной, когда три года назад врачи сообщили, что опухоль в моей щитовидной железе излечима, и я буду жить. Непередаваемое ощущение, которое я никому не пожелаю испытать.

   – Пять минут до обеда, – напоминает Ваня, пережевывая четвертый по счету круассан.

   Да, я знаю. И, тем не менее, не хочу звонить Михасю. На сей раз я желаю оттянуть момент счастья, насладиться им вдоволь, прежде чем услышу дурные новости. Конечно, Михась мог найти дома такую же записку, но тогда почему он сам не звонит? Возможно, по той же причине, что и я?..

   – Михась, Михась. Прием! Это Макс. Ты слышишь?

   Я стараюсь гасить в голосе ликующие нотки. Если моему другу повезло меньше, последнее, что он захочет услышать – мой радостный визг.

   Спустя десять секунд рация с жуткими помехами и треском отзывается голосом Михася:

   – Макс, прием. Это Миша.

   Тон скорее сдержанный, чем радостный, но уж точно не убитый горем. Уже неплохо.

   – Как у вас? – спрашиваю. – Нашли что-нибудь? Прием.

   – Нет. У нас пусто. В квартире никого.... А у вас? Прием.

   – Тоже... – и, спустя секунду: – Но мы нашли записку. Прием.

   Не выдержал. Неумение держать свое счастье при себе – один из моих пороков. Если бы я знал, к чему это приведет впоследствии, откусил бы себе язык.

   Пауза, как если бы Михась переваривал услышанное.

   Потом:

   – Поздравляю. Рад за вас. Их эвакуировали?

   Все так же сдержанно, но в голосе явно прослеживается напряжение.

   – Да. А у тебя? Нашел что-нибудь?

   – Нет... Записки не было... Прием.

   – Поищите лучше. Прием.

   – Если бы была, ее бы оставили на самом видном месте, – вот теперь в голосе отчетливо зазвенела натянутая струна. Главное, чтобы она не лопнула. – В любом случае, мы перевернули все вверх дном. Прием.

   – Скажи ему, что они тоже ушли, – как будто предчувствуя беду, суфлирует сзади Женя. – Скажи, что ушли.

   Нажимаю на резиновую кнопку рации:

   – Михась, они наверняка тоже эвакуировались. Прием.

   Пауза.

   – Не уверен... Они бы догадались оставить записку... Прием...

   А вот теперь зазвучала беспомощность. Помноженная на страх беспомощность маленького мальчика, потерявшего родителей в огромной супермаркете.

   – Михась, возвращайтесь сюда. Перекусим, подумаем, как дальше быть.

   Видимо, мы заговорили с Михасем одновременно – когда я отжимаю резиновую кнопку рации, то застаю Мишину реплику на полуфразе:

   – ...не найду.

   – Что ты сказал, повтори?

   – Я говорю, что они могли поехать на квартиру к отцу или брату. Я не уеду отсюда, пока хоть что-нибудь не найду.

   С запозданием понимаю, что последнюю минуту именно этого я и боялся.

   – Э-э... ну, хорошо. Мы сейчас соберемся и к вам. Прием.

   – Не надо. Оставайтесь там. Прием.

   – Михась, машины здесь!

   – Пешком быстрее. Арта с Витосом я к вам пришлю. Это может затянуться надолго, не хочу вас задерживать. Если к ночи не вернусь, езжайте без меня. Прием.

   – Нет, так не годится! Прием!

   Длинная пауза, предвещающая конец беседы.

   – Макс, я все сказал. К ночи постараюсь отзвониться. Я выключаю рацию и заканчиваю разговор.

   Рация в моей руке затихает. Потерянный мальчик исчез – в голос моего друга вернулась упрямая решительность мужчины, и я понимаю, что в ближайшие несколько часов не услышу от него больше ни слова из этой рации.

   16:30

   Аппетит улетучивается так же быстро, как появился. Мы собираемся в зале и принимаемся ждать. Мне удается забыться сном на пару часов, но это беспокойный сон, поверхностный. Проснувшись, обнаруживаю друзей в том же состоянии. Спать сейчас, в драгоценные минуты дня, предназначенного для движения, кажется немыслимым. Бездействие гнетет не меньше, чем неизвестность. Непонятно, что хуже – сидеть без дела, когда твои родители дожидаются тебя на первом перевалочном пункте эвакуации, или думать, что им, возможно, именно сейчас нужна твоя помощь.

   Первым не выдерживает Женя. Встает с дивана и принимается расхаживать по комнате.

   – Сядь, не мельтеши, – говорю ему.

   Он резко останавливается и впивается в меня горящими глазами:

   – Это хуйня какая-то! Хуля мы тут делаем?

   – Ты прекрасно знаешь. Ждем Михася.

   – Михась неправ! – взмахивает руками Женя. – Однозначно! Чем его родители лучше наших?

   – Согласен, – откликается в кресла Ваня. – Вы про меня не забыли? На Северном я своих не нашел, но у меня еще тетка с сестрами на Профсоюзной.

   – Вот-вот, – брат мстительно кивает. – И когда это будет? Когда ты планируешь уходить из города? Максим, я не собираюсь тупо тратить время, когда наши предки...

   – Я ЗНАЮ! – вскрикиваю я так резко, что Женя затыкается на полуслове. – Что ты хочешь от меня? Давай кинем их всех, сядем в машины и поедем?

   Женя вскипает, как забытый на плите чайник. Еще чуть-чуть, и он начнет плеваться кипятком. Что ж, рано или поздно это должно было случиться. Мы не ссорились целых два дня – своеобразный рекорд. Мы работаем вместе, живем вместе, развлекаемся вместе и вообще проводим вместе слишком много времени. Мы знаем друг друга двадцать шесть лет, а за такой срок даже супруги успевают надоесть друг другу до смерти. Ничего удивительного, что в последние годы мы, как огниво и кресало посреди моря трута. Достаточно одного соприкосновения, чтобы искра превратилась в пожар.

   – Звони Михасю! – Женя переходит на крик – вести диалог спокойно ему не дано природой. – Скажи, пусть заканчиваться страдать хуйней и идет сюда! Там никого не осталось, понятно же! За это время можно было успеть весь "западный" по кругу обойти!

   Я вызывал Михася несколько раз, но в ответ слышал только тишину, и Женя знает это. Но я все равно нажимаю на кнопку вызова. Ничего.

   – Они, наверное, слишком далеко. Сигнала нет.

   – Тогда уходим! Напишем им записку, объясним маршрут. К ночи нас догонят.

   На бессознательном подтягиваю к себе карабин:

   – Никто никуда не пойдет. Сядь и заткнись.

   – Хуй там! – Женя разогнался не на шутку, теперь не остановишь. – Поуказывай мне, начальник хуев. Я сидеть больше не собираюсь!

   Он хватает с дивана дробовик, раскрывает пакет с патронами и принимается перекладывать коробки в карман плаща.

   – Только попробуй! – тут уж и я срываюсь на крик – говорить спокойно с братом мне не дано природой. – Только, сука, попробуй!

   Женя разражается презрительным смехом, от которого у меня скручивает все внутренности. Это он умеет.

   – Уже пробую!

   Я сгребаю со столика ключи от "Хаммера" и ощупываю задний карман джинсов – ключи от "Ниссана" на месте.

   – Машину не получишь.

   – Да насрать, на улице их миллион, – откликается Женя, но через секунду дух справедливости берет над ним верх: – Тогда я забираю все патроны!

   Он хватает пакет, и я не мешаю ему. Это лишь малая часть того, что осталось в багажнике "Хаммера".

   – Бери, – насмешливо отмахиваюсь. – Хватит, чтобы протянуть до утра.

   – Ага! А еще по дороге я прострелю вам шины. Поищите запаски.

   Я знаю, что он никогда этого не сделает, поэтому пропускаю последнюю реплику мимо ушей.

   – Если ты выйдешь в эту дверь, – я указываю дулом карабина на прихожую, – считай, что ты исключен из прайда. К нам ты больше не вернешься!

   Ненависть мутит мой рассудок. Сейчас я так зол, что готов линчевать его на месте собственными руками.

   Ваня встает с кресла и пытается нас утихомирить, но куда ему. Нас сейчас только инъекцией транквилизатора успокоишь.

   Толкаю брата в плечо, едва сдерживаясь, чтобы не заехать кулаком по морде:

   – Я тебя сейчас уебу!

   Женя отшатывается, вскидывает дробовик и прицеливается в меня. Вены на его шее вздуваются, и он шипит сквозь стиснутые зубы не хуже заправского чревовещателя:

   – Только подойди, бля, и отвечаю, я тебя ебну!

   Ваня втискивается между нами, вскидывает вверх руки:

   – Э, кончайте, пацаны! Вы совсем погнали?

   Женя бросает на него коротки взгляд:

   – Вано, ты со мной?

   Чуть помешкав, Ваня поднимает с пола свою "Сайгу" и поворачивается ко мне.

   Что ж, ожидаемо. Я так зол, что набрасываюсь и на него:

   – Иди-иди, дрессированная животинка. Твоей жопой только зомби откармливать!

   Трехэтажно матерясь, Женя скрывается в прихожей, а Ваня приближается ко мне. Лицо спокойное. Если он и обижен, то хорошо это скрывает.

   – Макс, не тупи. Не отпускать же его одного.

   – Пусть идет! – плююсь слюнями я. – Жопу прищемят – вернется!

   – Мы пойдем пешком, потихоньку, через западный мост.

   Рассудительный тон друга немного приводит меня в чувство.

   – Западный мост взорван, – говорю я, чуть остыв.

   – Да, знаю. Но мы туда и не дойдем. Потому что вы нас догоните.

   Хлопает дверь – Женя вышел в подъезд.

   – Да, щас! Разогнались! Пока пацаны не вернутся...

   – Макс, – обрывает меня Ваня, опуская руку мне на плечо. – Вы нас догоните. Когда придешь в себя, ты выйдешь отсюда и пойдешь за нами к западному мосту.

   Он произносит это медленно и раздельно, заглядывая своими глазищами в мои, почти гипнотизируя меня... Иногда этот парень преподносит сюрпризы, когда этого совсем не ждешь.

   – Прости, – наконец, выдыхаю я. – Ты молодец, Вано. Я погорячился.

   – Хуйня война, – ухмыляется тот.

   Потом поворачивается и покидает квартиру вслед за Женей.

   Я остаюсь один.

   17:10

   Меня будит стук в дверь. Вскакиваю с кресла, как подстреленный, одной рукой тянусь к карабину, второй утираю полоску слюны на щеке. Прислушиваюсь.

   Приснилось.

   Потом...

   Тук-тук-тук...

   Тихонько так, едва слышно. Удивительно, как я различил этот звук через сон. Впрочем, разве это можно назвать сном? Сплошная мука.

   На полусогнутых ногах подкрадываюсь к входной двери с карабином наготове, припадаю к глазку.

   С другой стороны двери на меня смотри искаженная линзами глазка физиономия Артема.

   – Арт, ты? – задаю идиотский вопрос.

   – Нет, бля, папа римский. Открывай давай.

   Отмыкаю замок и впускаю друга внутрь. Он пришел один.

   – Где остальные? – тут же спрашиваю. Спросонья мозги соображают плохо, поэтому добавляю: – Убили?

   – Когда я уходил, были вроде живы, – Арт выходит в зал, прикуривает сигарету и обводит комнату сумрачным взглядом. – У меня, кстати, тот же вопрос.

   Только сейчас вижу его лицо: осунувшееся, посеревшее, печальное.

   Вкратце рассказываю ему о Женином бунте и изгнании. Выясняется, что наши истории во многом совпадают.

   – Михася вообще переклинило, – Арт несколько раз трогает себя кончиком пальца по виску. – Мы были на квартире у пахана, и у брата – везде пусто. Записок нет. Но ему этого мало, он решил какие-то еще адреса проверить, ну а там... короче, ну его... – он отмахивается. – Я сказал, что дальше не пойду.

   – А Виталик?

   Лицо Артема ожесточается. Он делает глубокую затяжку и, задрав голову, выпускает облако сизого дыма к потолку.

   – Этот долбоеб с ним остался. Я предложил ему вернуться, он не захотел. Я сказал, что уйду без него, он не поверил, – Арт пожимает плечами. – Думал, я его на пушку беру.

   Отлично представляю, как все было. Арт ушел, в надежде, что Витос не выдержит и последует за ним, а когда сделал сотню шагов и не услышал у себя за спиной спасительной поступи, повернуть обратно не позволил характер – источник многих его проблем.

   Присаживаемся на диван в гнетущем молчании.

   – Дай сигарету, – говорю Арту.

   Без лишних вопросов тот выдает мне тонкий "Винстон" и подносит огонь.

   Закуриваю, затягиваюсь полной грудью, и табак незамедлительно ударяет в голову.

   Поворачиваюсь, пристально смотрю на друга:

   – Как такая хуйня получилась?

   Тот пожимает плечами, на губах появляется неуверенная улыбка:

   – Спроси чо попроще.

   Минуту сидим в полной тишине. Только ветер бьет в окно.

   – Ладно, – говорю я, бросая окурок на пол и раздавливая его ботинком. – С кого начнем?

   Арт выпрямляется, почти любовно перекладывает свой "Ремингтон" на колени и принимается стирать пальцем одному ему заметное пятнышко.

   – Джон с Вано пошли к мосту? Давай тогда с них. Михась может быть где угодно, так что по дороге будем вызывать его по рации.

   Киваю.

   – Пошли.

   17:25

   На первом этаже Арт останавливается, разгадывая что-то блестящее на полу. Наклоняется, чтобы поднять. Краем глаза отмечаю, что это новенькая зажигалка "Зиппо". Обгоняю его и первым подхожу к выходу из подъезда. Толкаю дверь и вышагиваю на дышащую скорым дождем улицу.

   Арт нагоняет меня сзади:

   – Пиздатая зажиг...

   Договорить ему не удается. Слышится тяжелый стук, вскрик, а через два удара сердца звук падающего на бетон тела.

   Едва я успеваю повернуться, как что-то сильно бьет меня в висок, и земля уходит из-под ног. Я теряю сознание прежде, чем тело достигает земли.

Глава 12

Допрос с пристрастием

   ~~:~~

   Мягкая теплая ладонь соприкасается с моим лбом, гладящим движением поднимается к волосам. Я не открываю глаз, но знаю, что ладонь женская – кожа слишком шелковистая, слишком нежная даже для того, чтобы принадлежать кому-то, кроме моей матери. Ладонь скользит по длинным волосам, пропуская между пальцев, точно самый чувствительный в мире гребень, ласково зачесывает их ото лба к затылку, переходит к вискам...

   "Мама..." – хочу позвать я. Хочу спросить, что она здесь делает, но не решаюсь раскрыть рта. Меня сдерживает иррациональный страх. Если я произнесу хоть слово, рука исчезнет, улетит, как горлица, спугнутая ружейным выстрелом не слишком меткого охотника.

   Волосы струятся меж тонких пальцев, ногти приятно массируют кожу головы, моей несчастной разбитой головы, которая вот-вот расколется от невероятной, всепоглощающей боли... Как долго это продолжается? Я не знаю, понятие времени исчезло, растворилось вместе с понятием пространства. В этом месте нет ничего, кроме моего агонизирующего мозга и руки матери, зачесывающей мне волосы назад.

   Но вот ее движения становятся резче, грубее. Потом рука замирает на самой макушке и сжимает пальцы в кулак. Сгребает волосы в пучок и рвет их сначала влево, потом вправо, и вверх, вверх, вверх... Треск стоит такой, будто кто-то жарит на голове попкорн. Шпага боли пронзает от темени до подбородка, к ней присоединяется вторая, пробивает барабанную перепонку в одном ухе и вылетает через другое, а волосы трещат, трещат, трещат, рука рвет их уже совсем с неженской силой, голову мотает из стороны в сторону, как флюгер на порывистом ветру...

   Я начинаю вопить. Такой боли я еще не испытывал. Мозг словно живьем зажаривают на адской сковороде в шипящем масле. По крыльям носа текут слезы... нет, не слезы. Кровь. Кровоточат и уши, и нос, и рот... С хлопком, словно выдернули пробку из бутылки, лопаются глазные яблоки. Содержимое выплескивается мне на щеки...

   17:40

   Холод. Странно, но это первое, что я чувствую. Боль приходит секундой позже. Она обрушивается единой мощной волной и затапливает все вокруг. Я вскрикиваю... и продолжаю кричать, когда чья-то рука, уже вовсе не женская, хлопает меня по щекам, в то время как вторая по-прежнему держит за волосы.

   – Этот очухался... – доносится до помутившегося сознания.

   Я нахожу себя лежащим на земле. Из всей одежды на мне только трусы и майка, оголенные руки и ноги сплошь в грязи. Вся правая часть головы и шея покрыты липкой кровью из рассечения чуть повыше виска. Голова болит так, как если бы кто-то сбрил волосы машинкой, а щетину заставил расти вовнутрь черепа. В глазах двоится. Едва я открываю рот, чтобы выстонать пару слов, как меня выворачивает наизнанку. Блевотина стекает по подбородку на грудь.

   – Фу, он струганул!

   Рука, держащая меня за волосы, разжимает хватку и брезгливо отталкивает голову на асфальт. При соприкосновении с землей мозг озаряется вспышкой боли, и я снова вскрикиваю. Перед глазами плывут яркие пятна.

   Превозмогая неодолимое желание вновь отключиться, разлепляю слезящиеся глаза и нахожу взглядом Арта. Он лежит в позе эмбриона рядом со мной, тоже в одном исподнем, все еще без сознания. Второй мучитель пытается привести его в чувство сходным способом – шлепками по щеками и дерганьем головы за волосы.

   На одну невыносимо жуткую секунду мне кажется, что Арт уже никогда не очнется. Что он мертв, настолько бледным и обескровленным выглядит его лицо. Потом я различаю едва уловимое движение тощей груди. Дышит.

   Обзор закрывает лицо третьего мучителя – он присаживается передо мной на корточки и с любопытством разглядывает меня, как особенно редкого слизняка. Ему чуть за двадцать, бритая голова, сухое обветренное лицо, в углу рта алеет бляшка простуды. Но больше всего меня пугают его глаза. Серые, по-рыбьи водянистые, без тени интеллекта и всякой надежды на пощаду.

   Я пытаюсь приподняться на локтях, но он толкает меня обратно на землю, предостерегающе цокая языком.

   – Лежать. Куда собрался?

   – Вы уже все взяли... – удается выговорить мне.

   Во рту стоит отвратительный привкус рвоты, голова кружится, как после хорошей пьянки. Что касается боли, то она уже давно стала отдельным, шестым чувством моего организма, четвертым измерением моего существования, моим вторым я. Если бы единственным лекарством от нее была пуля в голову, я бы без промедлений согласился на лечение.

   – Ага, – кивает лысый. – Спасибо за ружья.

   – И за шмотки, в хозяйстве все пригодится, – тот, что тряс меня за волосы – щуплый белобрысый очкарик, смахивающий на героинового наркомана – принимается мерзко хихикать.

   Другой, покрупнее и потише, чернявый и смуглый, с едва наметившимся пушком над верхней губой, не оставляет попыток привести в чувство Арта.

   – Тогда чего вам надо?..

   "Рыбьи глаза" достает из кармана ветровки ключ от "Ниссана", соединенный цепочкой с брелком от сигнализации, и качает им у меня перед носом, точно гипнотизер.

   – Где тачка?

   Ну, конечно. Они хотят взять все. И наши жизни в придачу.

   – Скажу, если пообещаете нас не убивать.

   Все трое обмениваются взглядами.

   Потом "рыбьи глаза" без предупреждения наносит мне удар кулаком в скулу. Голова взрывается ошеломительной болью, и я отключаюсь вторично.

   18:02

   Когда я прихожу в сознание, то обнаруживаю себя пристегнутым рукой к металлической ножке лавки, на которой по вечерам сиживали бабки из нашего подъезда, а по ночам пьянствовала молодежь. Пластиковый хомут глубоко врезается в запястье, причиняя дополнительную боль, которая, впрочем, кажется смехотворной по сравнению с той, что разрывает мою голову. Рядом со мной, пристегнутый ко второй ножке, лежит Арт. Он уже в сознании и тоже изрядно "помят": губа кровоточит, левый глаз подбит. Одного взгляда на него достаточно, чтобы понять – он до сих пор не раскололся лишь потому, что страх побоев перебарывается страхом смерти, которая может наступить сразу после того, как наши пленители получат нужную информацию. Я смотрю в его серые глаза, и меня одолевает неконтролируемая паника. Готов спорить, мои глаза производят на Арта тот же эффект.

   – Мы все равно, бля, их найдем.

   "Рыбьи глаза" бьет меня мыском ботинка под ребра, и "очкарик" с небольшим запозданием повторяет его движение на Арте. Мой друг крякает от боли.

   – Но если скажете по-хорошему, мы успеем сделать это до дождя.

   Я понимаю голову кверху и только теперь понимаю – переполненные отравленной водой тучи полностью загромоздили небосклон. В иссиня-черных утробах беззвучно помигивают молнии.

   – Хуй его знает, может, мы подобреем и оставим вас дышать, – добавляет "чернявый".

   Если бы существовал учебник по распознаванию фонетической лжи, эту фразу я поместил бы туда в качестве примера к разделу "введение, первые шаги". Но разве у нас есть выбор?

   Смотрю на Арта. На его лице четко и ясно написано: "если не скажешь ты, скажу я".

   – Ладно, – соглашаюсь и добавляю, рискуя получить еще один пинок под ребра: – Бля, пацаны, только за базар отвечайте. Если вокруг беспредел, это еще не значит, что нельзя уважать побежденных.

   На самом деле, именно это и значит. Остается уповать, что моя ложь дотягивает хотя бы до раздела "углубленные знания".

   Пинка не следует. Вместо этого "рыбьи глаза" ставит ногу мне на живот.

   – Будет зависеть от того, что ты скажешь, птичка-говорун.

   – Машина на Зорге, первая остановка от Еременко по нашей стороне. Серебристый "Ниссан Альмера", номера...

   – Обойдемся, – обрывает меня "чернявый", – мы не мусора. Еще чо-нибудь чо мы должны знать? Друзья, бля, в засаде, собака в салоне? Бля, найду чо, сука, вернусь сюда и лично тебя выебу, понял?

   Он наклоняется надо мной и шлепает грязной ладонью по щеке. Шлепок получился несильный, но мой израненный мозг все равно отзывается острой болью.

   – Понял, бля?

   И куда подевалась его кротость? Знавал я товарищей вроде этого. Про таких говорят: "в тихом омуте". Голос с хрипотцой, дурацкая манера растягивать слова. Полный отморозок, словом.

   Внезапно меня захлестывает ненависть. Меня унижает и грабит мразь, которая в обычной жизни ничего из себя не представляла, никогда бы не сделала ничего полезного, прожила бы никчемную жизнь и загнулась в сорок от "передоза" или цирроза.

   – Нет, – отвечаю, скрепя сердце. – Вроде, все.

   И тут я допускаю ошибку. Тупая, безрассудная надежда, что ключ-брелок от "Хаммера" где-то потерялся, что они его не нашли или (о Иисус, Мария и Иосиф плотник, какая невероятная заносчивость!), что этим недоумкам, не видевшим в жизни ничего лучше ржавой "копейки", в которой они катали своих шлюховатых подружек на залитых пивом сиденьях, не хватит мозгов отличить его от обычного брелока, толкает меня на самую бездарную в мире ложь. На ложь, которую в учебнике для распознания лжи следовало бы поместить в раздел "смехуечки".

   Нас начинают бить безо всяких преамбул, словно только и ждали моего ответа, как команды к действию. Методично и молча.

   18:15

   Удары сыплются со всех сторон, мы с Артом только успеваем кое-как прикрывать мягкие места и вскрикивать, когда сделать это не удается. Впервые в жизни меня избивают вот так: на земле, как какого-то попрошайку или пьянчугу. Спустя пять минут экзекуция останавливается.

   Боли почти не ощущаю, сказываются шок и потрясение, но чувствую, что урон телу нанесен немалый. Я весь в чем-то склизком; спустя мгновение понимаю, что это кровь. Вся кожа в мелких ссадинах и порезах, завтра все это будет густо приправлено синяками и кровоподтеками. Конечно, если это завтра вообще наступит...

   Один из мучителей, кажется "очкарик", нависает над нами. Слышу, как он собирает во рту слюну.

   Первый плевок летит а Артема, второй в меня:

   – Пидоры, бля. Наебать нас решили?

   – Да вы чо, пацаны... – начинает Арт, но тут же получает очередной пинок – кажется, на сей раз по зубам – и принимается стонать от боли.

   Это самый жалкий звук, который я когда-либо слышал. Когда от боли стонут близкие тебе люди, ощущения совсем иные. Это уже не просто звук страдающего человека – это зов о помощи. И вдвойне тяжело слышать его и не иметь возможности эту помощь оказать. Особенно когда сам вот-вот завоешь от страха и отчаяния.

   – ЧО, СУКИ, ДУМАЛИ, МЫ НЕ ЗНАЕМ ПРО "ХАММЕР"? – вопит "чернявый", стараясь нагнать побольше страха.

   И ему удается. Несмотря на все протесты оскорбленного самоуважения, я едва сдерживаюсь, чтобы не начать умолять. Особенно когда "рыбьи глаза" принимается ковырять у меня в затылке дулом моего же карабина.

   – Ну, все, пизда вам.

   Внезапно перед глазами встает образ брата. Его искаженное ненавистью лицо. Может статься, последнее выражение, которое я видел от него в этой жизни. Ирония судьбы – если бы я отдал ключи от "Хаммера" Жене, сейчас мы бы сохранили не только половину нашего добра, но и шанс на спасение. А, может, это карма?

   – "Хаммер" там же где и "Ниссан", вы бы его и так заметили... – пытаюсь оправдаться я.

   – Похуй уже. Косяк засчитан.

   – В башку верняк, – вворачивает "очкарик". – Бац и все.

   В эту секунду я окончательно понимаю всю серьезность нашего положения. Нас действительно собираются убить. Это не заигрывания с Евой – здесь все по правде.

   Дуло карабина сильнее вдавливается в темечко. Боль такая, будто в голову закручивают буравчик.

   – Пожалуйста... не надо... – слышится чей-то жалобный писк.

   До меня не сразу доходит, что это мой. Вот и все. Я сломался. Чувство собственного достоинства пасует перед страхом смерти. Все эти крутые парни, умудряющиеся сохранять самообладание с дулом у виска – вымысел не в меру романтических литераторов и режиссеров. Либо профессионалы, которых годами учили подавлять инстинкт самосохранения – самый мощный, самый сильный инстинкт человека. Инстинкт, для разрушение которого и был создан вирус "розового дождя".