Текст книги "Достигаев и другие"
Автор книги: Максим Горький
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)
М е л а н и я. С ума ты сошёл! Как это – мир! С немцами-то!
Д о с т и г а е в. Сначала – мир, а потом... Ага, хозяйка прибыла!
М е л а н и я. Что это у тебя, Варвара, в доме? Притон какой-то! Большевики ходят...
В а р в а р а. Что такое?
Д о с т и г а е в. А где муж, Варя?
В а р в а р а. На дворе с Алёшей, там кто-то чужой...
Д о с т и г а е в. Рябинин гуляет...
В а р в а р а. Нет? Ну, это, конечно, штучки Шуры и Тятина. Конечно, присутствие Тятина в доме – гарантия от разных неожиданностей со стороны его товарищей, но... Вообще, в доме чёрт знает что делается! Александра страшно компрометирует меня и Андрея... Я не знаю, что делать с ней... (Глухо звучит выстрел, второй.) Боже мой... Андрей... (Бежит.)
М е л а н и я (крестясь). Кого это?
Д о с т и г а е в (держится за спинку стула). Ну, опять, как в феврале... защёлкали!
(Варвара и Алексей Достигаев ведут Звонцова, он – в изнеможении, задыхается. В руке Алексея – револьвер.)
3 в о н ц о в. Я был вынужден... на меня бросились.
В а р в а р а. Ранен?
З в о н ц о в. Нет... Стрелял – я... Состояние самообороны... понимаешь?
М е л а н и я. В кого стрелял-то?
Д о с т и г а е в (сыну). Ты положи пистолет в воду.
З в о н ц о в. Я был вынужден... Это естественно...
В а р в а р а. Дайте воды!
М е л а н и я. Да – кто бросился-то на тебя?
Д о с т и г а е в (сыну). Я тебе говорю – положи пистолет! Вон – в полоскательную чашку положи!
З в о н ц о в. Оставь меня, Варя... Подожди!
М е л а н и я. Ничего не понимаю...
В а р в а р а. Это был – Рябинин, да?
З в о н ц о в. Ах, я не знаю... темно.
(Рябинин ведёт Тятина, за ними Таисья, схватив руками свою голову. Глафира принесла воды.)
Р я б и н и н. Вы, гражданин Звонцов, что же это?..
3 в о н ц о в (вскочил, в руке – стакан с водой). Я имел право... был вынужден. Вы сами схватили его, когда он бросился на меня.
Т я т и н. Чепуха, Андрей...
Р я б и н и н. Врёте вы! Никто на вас не бросался. Впереди шёл – я, а Тятин – сзади, сбоку. Сморкались вы из револьвера – в меня...
А л е к с е й. Это – верно, вы – поторопились.
(Достигаев дёргает сына за рукав.)
Т я т и н. Глаша, дайте что-нибудь перевязать руку.
(Глафира рвёт рубаху, которую шила. Рябинин снимает с него пиджак. Достигаев сердито шепчет сыну, Мелания – Варваре.)
Р я б и н и н. Эх вы... стрелок!
А л е к с е й. Это можно понять: темнота, неожиданность.
Р я б и н и н. Трусость тоже...
Ш у р а (в пальто, в шапочке). Что случилось? Тятин, что это?
В а р в а р а. Ничего опасного!
Д о с т и г а е в. Пустяки, Шурок! Видишь, он – на ногах.
Р я б и н и н. А вам, пожалуй, веселее было бы, если б он протянул ноги-то, а?
Т я т и н. В общем – чепуха! Даже не больно...
Г л а ф и р а. Идёмте отсюда. Ко мне идёмте. Доктора надо. Таисья, беги наискосок, дом девятнадцать, доктор Агапов.
(Таисья отрицательно мотает головой.)
В а р в а р а (Глафире). Прошу... не распоряжаться. Как вы смеете!
Г л а ф и р а. Ну, ну-у! Не ори... барыня!
Ш у р а. Это – мой дом! Идите вон отсюда!
Т я т и н (через плечо). Не надо волноваться...
Р я б и н и н (уходя). Простить всё надо? Простить... Эх, Тятин-мамин... кисель!
(Глафира увела Тятина, Шура – бежит за доктором, Варвара за ней в прихожую.)
В а р в а р а. Подожди! Нужно уговориться... Что ты скажешь доктору?..
Ш у р а. Иди прочь...
Р я б и н и н (воротился, подошёл к столу, взял револьвер). Штучку эту я возьму себе, вам, граждане, она не годится, не умеете обращаться с ней. (Идёт.)
Д о с т и г а е в (сыну, вполголоса). Отними!.. дубина!..
(Алексей идёт за Рябининым нерешительно.)
М е л а н и я (Звонцову). Ну, что... раскис? Стыдился бы. Не убил ведь. А если б и убил – господь простил бы. Нет, – Шурка-то какова, дрянь, а? Вон гонит. Кого? Тётку родную, а?
Т а и с ь я (вдруг подскочила к ней). Ты... Ты – стерва! И-их, ты... падаль!
М е л а н и я. Таиска... Да что ты?..
Т а и с ь я. Ну, бей! Не боюсь! Бей...
(Из прихожей на крик теснятся в столовую Варвара, Алексей, сзади всех – Рябинин.)
В а р в а р а (изумлена). Ах ты, дрянь!..
М е л а н и я (орёт, топая ногами). Диаво-ол! Цыц... Я тебя...
З в о н ц о в. Алёша, да выгони же девчонку!
Т а и с ь я. Старая собака! Волчиха! (Нашла слово удовлетворяющее.) Волчиха...
М е л а н и я (в полуобмороке). Прокляну...
Р я б и н и н. Браво, девушка! Так её... Браво, умница!
Т а и с ь я. Волчиха-а...
Занавес
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
У Достигаева. Вечер. Большая, неуютная комната в задней половине дома, окна её выходят на двор или в сад. Камин, на нём горит спиртовая лампа, освещая мрачную репродукцию с Беклина: пузатые морские жители ловят морских девиц. Перед камином – карточный стол, А л е к с е й, посвистывая, раскладывает пасьянс. По обе стороны камина двери в тяжёлых драпировках; комната за левой дверью освещена слабо, за правой – совсем не освещена. Мягкая старинная мебель, на полу – ковёр, в одном углу – рояль, в другом полукруглый диван, за ним – фикус, перед ним – круглый стол, на столе незажжённая лампа. Рядом с диваном – маленькая дверь, оклеена обоями, теми же, как и стена, эту дверь почти не заметно. Из неё выходит А н т о н и н а с книгой в руке.
А н т о н и н а. Какой холодище... До чего всё бездарно! Начали революцию в феврале и всё ещё не могут кончить. А уже наступает ноябрь... Что?
А л е к с е й. Я ничего не сказал.
А н т о н и н а. В штатском ты – жалкий. Похож на полицейского чиновника, выгнанного со службы за взятки и кутежи... (Зажигает лампу.) Ты не помнишь – сколько времени французы делали революцию?
А л е к с е й. Не помню.
А н т о н и н а. Всё надо делать быстро и красиво или – ничего не надо делать. (Смешала карты.)
А л е к с е й (не сердясь). Свинья.
А н т о н и н а. Знаешь, я, кажется, застрелюсь.
А л е к с е й. Это не ты взяла у меня револьвер?
А н т о н и н а. До чего противно пьян явился ты ночью... ф-фа!..
А л е к с е й. Д-да... Выпили. Офицерство жутко пьёт. Знаешь, почему не выходит газета? Нестрашный перехватил вагон с бумагой и где-то спрятал его. Говорят, что, как только откроется Учредительное собрание, он устроит погром большевикам, совету рабочих. У него будто бы есть люди, и это они укокали блаженного Пропотея.
А н т о н и н а (закурив папиросу). Всё это интересно... Шуре...
Д о с т и г а е в (из комнаты слева). А где Лизавета?
А л е к с е й. Пошла с Виктором наверх смотреть пожар...
Д о с т и г а е в. Иди, спроси её... позови! Да принеси ко мне в кабинет словарь на букву "Д". (Оглядывается.) На кой пёс рояль, если на ней никто не играет? Тут биллиард должен быть, – самая холодная комната! Зря послушал я Лизавету, купил этот дурацкий барский дом...
А н т о н и н а. Ты, папон, напрасно обижаешь Лизу...
Д о с т и г а е в (собирая карты). Играли?
А н т о н и н а. Это Алексей, пасьянс. Лиза Виктору не интересна, Виктор женщинами сыт.
Д о с т и г а е в. Удивительно, – в кого ты родилась такой бесстыдницей?
А н т о н и н а. Лиза понимает, что Виктор охотится за моим приданым, и дразнит его, а он боится, что она его скомпрометирует в твоих и моих глазах...
Д о с т и г а е в (тасуя карты). Нет, ей-богу – замечательно! Никаких взглядов у тебя нет, а людей ты видишь голыми...
А н т о н и н а. У меня, папон, есть взгляд:
Прозябает человек,
Заедает чужой век,
А зачем он прозябает
Он и сам того не знает...
Д о с т и г а е в. Всё – стишки, шуточки, опереточки! А отец должен понимаешь: дол-жен! – сопоставлять, соображать, приспособлять, да! И вот ходишь ты перед отцом твоим с папиросой в зубах, и... ничего дочернего нет в тебе. Ничего нет! Поразительное дело! Тоже и Сашка Булычова... Не ночевала сегодня?
А н т о н и н а. Не ночевала.
Д о с т и г а е в. Жаль – помер Егор, пощипала бы дочка печёнку-то ему? Хотя... чёрт его знает, как бы он взглянул на этот фокус! Вон оказалось, что у него даже и не печёнка была, а... другое какое-то. Н-да, Шурочка!.. К большевикам приспособилась. Сестра из дома выгнала. Ну, хорошо, ты – на время – приютила её, а дальше что? Куда она?
А н т о н и н а. Вероятно, дальше с большевиками.
Д о с т и г а е в. До тюрьмы, до ссылки? Кстати, – не знаешь, почему её товарищи как будто притихли, а?
А н т о н и н а. Не интересовалась.
Д о с т и г а е в. Поинтересуйся, спроси её, узнай.
Е л и з а в е т а (из левой двери). Ой, какую вы тоску зелёную развели!
В и к т о р Н е с т р а ш н ы й (весь новенький, в смокинге, говорит докторально). Разрешите закончить...
Д о с т и г а е в. Разрешаю, валяй!
В и к т о р. Я развиваю простую мысль: нигде в мире не читают так охотно, как у нас, можно сказать, что книга водка – главное питание страны...
Д о с т и г а е в (раскладывая пасьянс). Гм... Хотя врёшь, но продолжай.
В и к т о р. У нас огромный книжный рынок, но нет издательства, которое широко понимало бы социально-воспитательную роль книги...
Д о с т и г а е в. Социально? По-оехали с горы!
В и к т о р. Которое догадалось бы монополизировать издательское дело и взяло бы на себя, – конечно, при финансовой помощи и указаниях правительства, – обязанность бороться против социалистической и вообще против антигосударственной литературы, всех этих Марксов и так далее. Очень странно, что перед войной, когда наша промышленность оживилась...
Д о с т и г а е в. Так, так, так...
В и к т о р. Вы – иронизируете?
Д о с т и г а е в. Я? Не туда сунул валета и – наказан за это. (Мешает карты.)
(Алексей – возвратился, шепчется с мачехой, она отрицательно качает головой.)
В и к т о р (несколько обижен). Я совершенно убеждён, что право идеологического питания страны должно принадлежать тому слою общества, в руках которого сосредоточена промышленность и торговля...
Д о с т и г а е в. Право сажать на диэту, значит? Например: ешь одну телятину? Читай только жития святых? Эх, Виктор, Виктор, – твоими бы устами да бордо пить, тёпленькое, сант-эстеп, ласковое такое винцо!
Е л и з а в е т а. Принести?
Д о с т и г а е в. Виктор – по-русски значит победитель? Просто всё у тебя, ясно и – правильно: монополия – полезна, социализм – штучка вредная, сухая трава – сено. Однако надобно соображать не только о качестве, но и о количестве... Вот есть такие доктора, ядами лечат, – понимаешь? – ядами! Берут каплю наисильнейшего яду, распускают её в бочке чистейшей воды и дают больным воды этой по одной капле в сутки...
В и к т о р (неохотно). Это вы... очень остроумно...
Д о с т и г а е в. Ну, положим, не очень. И это – не я, а – доктора. А рассуждаешь ты – без учёта большевичков...
В и к т о р. Учредительное собрание раздавит их...
Д о с т и г а е в. Ой-ли?
В и к т о р. Неизбежно уничтожит.
Д о с т и г а е в. Та-ак! Но – ежели уничтожим всех мух – из чего слонов будем делать?
Е л и з а в е т а. Ох, Вася, не люблю, когда ты говоришь, как сумасшедший. Вино – сюда или в столовую?
Д о с т и г а е в. В столовую. (Смотрит на Виктора, Алексея, дочь.) Ну, вы тут идеологически пожуйте чего-нибудь, а в столовой выпьем... Лизавета, погоди-ка... (Ушёл вслед за женой.)
В и к т о р. До чего... живой человек Василий Ефимович!
А л е к с е й (угрюмо). Поживи с ним, – узнаешь, до чего!
В и к т о р. Вам нравится моя идея?
А н т о н и н а. Идея? Какая?
В и к т о р. Монопольного книгоиздательства?
А н т о н и н а. Разве это – идея? Это – торговля. Вы собираетесь торговать книгами, книгами торгуют так же, как сапогами, утюгами...
В и к т о р. А вы все мечтаете о высоких целях? Я допускаю, что – с какой-то высшей точки зрения – торговля книгами вульгарное дело. Но высшая точка только потому полезна, что, падая с неё, мечтатели разбиваются насмерть.
А н т о н и н а. Эта сентенция мне знакома. Не помню, у кого я прочитала её.
А л е к с е й. Не злись, Антошка!
А н т о н и н а. Я не злюсь. Мне холодно. (Ушла в маленькую дверь.)
В и к т о р. Дьявольски избалованы купеческие дочери.
А л е к с е й. Не все.
В и к т о р. Наиболее интересные.
А л е к с е й. То есть – богатые.
В и к т о р. Ты – проиграл вчера?
А л е к с е й. Да... чёрт! И платить – царскими. А где я возьму царских? Мачеха – не даёт.
В и к т о р (закуривая). Офицеры играют в карты подозрительно счастливо.
А л е к с е й. Напился я... Кто-то снял с меня часы, подарок отца. И револьвер пропал...
В и к т о р. Как думаешь: Антонина выйдет за меня?
А л е к с е й. Конечно. Куда же ей ещё?
В и к т о р. Тебе не кажется, что Александра Булычова дурно влияет на неё?
А л е к с е й. Едва ли... Антошка тянет куда-то в другую сторону.
Г л а ф и р а. Просят в столовую.
В и к т о р (удивлён). А эта зачем у вас?
А л е к с е й. Её Звонцова тоже выгнала, а у нас прислуга разболталась. Мачеха сманила Глафиру тотчас же после смерти Булычова. Что, тебе твоя новая мадам – дорого стоит?
В и к т о р. Не дёшево. Но – хороша, не правда ли?
А л е к с е й. Да. Идём?
В и к т о р. Чрезвычайно искусная любовница.
А л е к с е й. Слушай: зачем отец твой газетную бумагу спрятал?
В и к т о р. Ты знаешь, что дела моего родителя не интересуют меня. А вот твой эпикуреец "папон" шутит ветхозаветно и утомительно. И эта его манера прятаться в ерундовых словах всем известна, никого не обманывает...
(Ушли. Одновременно: из правой двери – Глафира, из левой – Елизавета, в руке – ваза с яблоками.)
Е л и з а в е т а. Вы что, Глаша?
Г л а ф и р а. Может – убрать нужно что-нибудь?
Е л и з а в е т а. Всё в порядке. Вот, несите в столовую, я сейчас приду. (Идёт к двери в комнату Антонины, дверь заперта, стучит.)
А н т о н и н а. Это – ты? Что?
Е л и з а в е т а. От Виктора запираешься? Вот болван, а? Уверен, что я готова открыть ему объятия, гусь копчёный! Ты что всё прячешься, Антошка? Нагрузились вы с Шурой книжками и живёте... безрадостно, как мыши! Брали бы пример с меня: глупая, а живу легко, и всё прощается мне...
А н т о н и н а. Должно быть – не всё, вон как утром отец кричал и топал ногами на тебя.
Е л и з а в е т а. Но ведь простил же! (Взяв падчерицу за плечи, встряхивает её.) Ой, Антошка, если б ты видела этого полковника Ермакова! Вот мужчина! Он и в штатском – воин! Глазищи! Ручищи! Знаешь, эдакий... настоящий, для зверского романа! Убить может! Когда я его вижу – у меня ноги дрожат... Нет, ты – вялая, холодная, ты не можешь понять... Василий Ефимович, конечно, должен ревновать, он – муж! Должен!
А н т о н и н а. Должен. В слове этом есть что-то общее с глаголом лгать. Долг, долгался...
Е л и з а в е т а. Ну вот, началась философия! Это ты у отца научилась словами играть. Но ведь он играет... для того, чтобы всех обыгрывать. А тебе бы, Антоня, послать все глаголы к чёрту да и жить просто, без затей! Ах, Тонька, кого я понимаю, так это Екатерину Вторую, царицу, вот умела выбирать собачек ко двору! (Прислушалась.) А отец... ты его не ценишь, не понимаешь...
(Достигаев – за портьерой в тёмной комнате.)
Е л и з а в е т а (потише, но с жаром). Он – милый, с ним легко. Первый умник в городе, да! Он... как это? Еропукеец, что ли?
Д о с т и г а е в. Епи-ку-реец! Эх ты, изверг невежества!.. Что вы тут делаете?
Е л и з а в е т а. Тебя хвалим.
Д о с т и г а е в. Это вы и при мне можете, я – не стыдлив. Ты, лиса, иди-ка в столовую, там чёрт попа принёс неведомо зачем. Говорит поп, что в совете рабочих получены какие-то важные вести из Петрограда... будто бы случилось что-то чрезвычайное. Тебе, Антошка, Булычова-то не говорила, что затевают большевики?
А н т о н и н а. Вы второй раз спрашиваете меня об этом.
Д о с т и г а е в. И третий спрошу. Куксишься всё, дуешься, а – на кого? Выходила бы замуж за Виктора-то... за победителя! Парень в меру глуп и крепко богат, – чего ещё надо? Вертела бы им, как Варька Булычова Андрюшкой. Варька-то целится на эту, на француженку... как её? Читал в словаре вчера... забыл! Голову ей отрубили? Ну?
А н т о н и н а. Мадам Ролан.
Д о с т и г а е в. Ну да. Учитесь, а ничего не знаете. А то ещё была... Рекамье, на кушетке лежит. Время требует, чтоб к нему... приспособлялись. Ну... ладно! Пожар со спиртного завода на лесной двор перемахнул, зарево – огромное! Ставни у нас с улицы закрыты, а всё-таки в зале на полу красные полосы лежат... неприятно! И в столовой неуютно. Поди-ка, Антошка, распорядись, чтобы все сюда шли... подальше от улицы! (Антонина ушла.) Ну, что, лиса?
Е л и з а в е т а (искренно). Я тебе – не лиса, я с тобой – честная.
Д о с т и г а е в (шлёпая её ладонями по щекам). Ду-ура! Иной раз и честно, да неуместно.
Е л и з а в е т а. Я тебе, Вася, прямо говорю, и не первый раз: с тебя – хватит, а мне – мало!
Достигаев (сел). Ну... до чего же ты, подлая, бесстыдна!
Е л и з а в е т а. И не подлая, и не бесстыдная! Я правду говорю – ты умный, ты знаешь – правду!
Д о с т и г а е в. Да... чёрт тебя возьми вместе с правдой этой! Глупа ты... до святости, изверг естества! Ты – солги, да чтоб приятно было! Обидно мне или нет, что я – стар для тебя? Слышишь, как я с тобой говорю? Видишь, ну?
Е л и з а в е т а. Вижу. Всё вижу. И – понимаю. А лгать тебе – не стану. Солгу – ты поймёшь, и разрушится наша дружба, а твоя дружба мне дороже, чем твоя любовь...
Д о с т и г а е в. Эх, Лизка...
Е л и з а в е т а. Я от тебя никуда не отойду, и никто меня не сманит, никто! Я – знаю, другого такого, как ты, нет!
(Глафира – с подносом, на нём две бутылки, бисквиты в вазе, яблоки.)
Д о с т и г а е в. Ну... ладно! Молчи. И – вот что: Павлина – ты не дразни, оставь эту глупую твою привычку. Вообще – дразнить никого не надо, не такие дни. Лишнего не болтай. И пора бы тебе иметь взгляды. Оглядываться надо. Время опасное...
Е л и з а в е т а. Не умею я учиться, Вася! Да я и без науки ничего не боюсь, как та девица, которая поёт:
Трижды замуж выходила,
Не боялась ничего,
И четвёртый выйду – тоже
Ничего не побоюсь...
Д о с т и г а е в. Ты – не шути, не время для шуток! Взяла бы словарь, почитала. Вот, примерно, Дарвин, англичанин, он проводит такой взгляд: надо приспосабливаться! Всё живёт, потому что приспособилось, а не просто: родилось, выросло и живёт... беззащитным дураком! (Антонина – с тарелками.) Тебя с Антошкой надобно посадить на идеологическое питание... на диэту! Почему не идут сюда?
А н т о н и н а. Там спор с Павлином.
Д о с т и г а е в. Э, болваны... (Идёт. Елизавета – под руку с ним.)
Г л а ф и р а (из тёмной комнаты). Шура прислала товарища сказать, что она и сегодня не ночует здесь и не беспокоились бы вы. А если хотите видеть её – товарищ проводит вас. Она – в совете. Очень желает видеть вас.
А н т о н и н а. Нет, не пойду. Такая слякоть, холод. Придёт же Шура завтра... послезавтра? Ну – когда-нибудь? (Глафира молчит.) Начинается что-то серьёзное, Глаша?
Г л а ф и р а. Мне неизвестно.
А н т о н и н а. Вы тоже уйдёте к ним, да? А мне вот некуда идти. Ни с вами, ни против вас... не способна.
Г л а ф и р а (грубовато). Может – ошибаетесь вы? Посмотрели бы поближе на людей, которые верят и решают...
А н т о н и н а. Мне верить – нечем. У меня нет этого, чем верят. Я говорю, конечно, не для того, чтоб вы пожалели меня.
Г л а ф и р а. Я понимаю, что жалость мою вы за обиду себе приняли бы. Нет, я не жалею. А трудно мне понять – как это, почему? Жил человек свободно, читал книги какие хотел...
А н т о н и н а. И оказался ни к чему не способен, да?
Г л а ф и р а. Вы... не одна такая, много таких...
А н т о н и н а. Это вы – утешаете?
Г л а ф и р а. Нет, зачем же?
А н т о н и н а. А где эта смешная монашенка?
Г л а ф и р а. Она своё место найдёт...
А н т о н и н а. Ну, прощайте, Глаша!
Г л а ф и р а (удивлена). Я ведь не сегодня ухожу.
А н т о н и н а. Скажите Шуре... нет, лучше я напишу ей...
Г л а ф и р а. Сейчас?
А н т о н и н а. После. (Ушла к себе.)
(Глафира, нахмурясь, смотрит вслед ей, делает движение к двери, но отмахнулась и пошла в комнату налево; уступает дорогу Павлину, Алексею, Виктору.)
П а в л и н (возмущённо). Прискорбно, весьма прискорбно, молодые люди, что вы так легкомысленно, с кондачка относитесь к слухам, столь грозным.
В и к т о р. Но – объясните: где же Керенский, войска?..
А л е к с е й. Министры?
П а в л и н. Объяснить я ничего не могу. Но верю в самое невозможное...
В и к т о р. Ну да, это верование – ваша профессия...
П а в л и н. О, боже мой, боже! Что приходится слышать! Повторю вам, да подумаете: разумом наделены мы от бога не для упражнений в бесплодном высокоумии, хотя подобает нам и ереси знать, да искуснейшими явимся противу еретиков...
Д о с т и г а е в (входит с бутылкой в руке). Значит: в Петрограде образовалось новое правительство, рабочее? Ну, что ж? Деды и прадеды наши из рабочих вышли, отцы с рабочими жили – трудились, почему же и мы не сумеем?
П а в л и н. Ох, Василий Ефимович, как неприятно шутите вы...
Д о с т и г а е в. Открой вот эту бутылочку, Алёшка, да не взболтай, винцо нежное! (Обнимает Павлина за талию, ходит с ним.) Ты чего боишься, пастырь душ наших?
П а в л и н. Помилуйте, – что за вопрос? Власть над Россией захвачена неизвестными людями, из коих большинство – инородцы, иноверцы, а вы...
Д о с т и г а е в. А я не верю в это и ничего не боюсь!
П а в л и н. Не может быть, чтоб не боялись, противуестественно это...
Д о с т и г а е в. Подожди, – в чём дело? Жили мы шутя, за счёт дураков, ну вот: перебили дураков на войне, а которые остались – поумнели и просятся к нам в долю, в компаньоны.
П а в л и н. Дразните вы меня, Василий Ефимович.
Д о с т и г а е в. Нет, ты – сообрази... Например – немцы. Чем немец силён? Тем, что по Дарвину живёт...
П а в л и н. Ох, полноте! Давным-давно опровергнут Дарвин этот!
В и к т о р. Совершенно верно.
Д о с т и г а е в. Опровергнут? Не слыхали об этом. Ну, пускай он опровергнут, а привычка к нему всё-таки осталась, и немцы отлично... приспособляются. Немец социалиста не боится, он и социалисту кушать дает. И – что же мы видим? У нас в шестом году кадеты уговаривали народ: не плати царю налогов, не давай солдат! Народ и ухом не повёл... да! А вот, немецкие рабочие, социалисты, в четырнадцатом году, глазом не моргнув, дали денег на войну.
П а в л и н. Позвольте... невразумительно это!
В и к т о р. Я тоже не понимаю: что общего видите вы...
Д о с т и г а е в. Ага? Вот видите? Нет общего-то!
В и к т о р. Но каков же смысл вашего примера?
П а в л и н. Постойте... что такое?
(Шум, возня где-то в доме.)
А л е к с е й. Это – в кухне. Пришёл кто-то.
П а в л и н (встревожен). Вот видите... вламываются!..
(Виктор – спокоен.)
Д о с т и г а е в (сыну). Иди, взгляни, кто там?
П а в л и н. Я говорю – всего можно ожидать.
Д о с т и г а е в. Для гостей – не поздно.
П а в л и н. Кто теперь в гости ходит? О, господи! Вскую оставил нас еси?
Е л и з а в е т а (вбегает, вполголоса, тревожно). Вася – представь: Порфирий Петрович и – Губин.
Д о с т и г а е в (удивлён). Гу-бин?
Е л и з а в е т а. Да, да!
П а в л и н. Разрешите удалиться, ибо считаю безумием риск встречи...
Д о с т и г а е в. Постой, дай сообразить...
Е л и з а в е т а. Ввалился, как слон.
П а в л и н. И, конечно, нетрезвый. Нет, уж я...
Д о с т и г а е в. Ты, Павлин Савельев, посиди, не сожрёт он тебя! Нет, ты останься...
Е л и з а в е т а (берёт попа под руку). Я буду защищать вас...
(Входят: Губин, Нестрашный, Алексей.)
Г у б и н. А-а, Павлин... Ну, ладно, не бойся... Не до тебя. Здорово, Василий...
Д о с т и г а е в. Вот не ожидал! Рад... очень рад...
Г у б и н. Ну, где там – рад? Чему – рад?
Н е с т р а ш н ы й. Для радости, Василий Ефимович, – поздно! Здравствуй-ко!
Г у б и н. Ты, Перфил, начинай сразу.
Д о с т и г а е в. В чём дело, а? Что это вы... не щадя себя, так сказать...
Н е с т р а ш н ы й. Говори ты, Алексей Матвеич, я – сейчас! (Отводит сына в сторону.)
Д о с т и г а е в. Ночью... обеспокоились, а?
Г у б и н. Пришли... на поклон хитрости твоей... хитроумию...
Н е с т р а ш н ы й (сыну). Лошадь – у ворот. Езжай, скажи, чтоб вагон с бумагой гнали тотчас, знаешь – куда? По документам в вагоне – сода. Наборщики готовы? Действуй. Я дождусь тебя здесь. Один по городу не езди, возьми кого-нибудь. Иди. Осторожно.
Г у б и н (тяжело, угрюмо). Слухи оказались – верны. И чем хуже слух, тем боле в нём правды... всегда так было... всегда и все на худой конец живём!
П а в л и н. Глубоко правильно...
Г у б и н. Ты всё-таки молчи, Павлин!
Н е с т р а ш н ы й (звонко). Ну, слышал? Правительство – арестовано, солдаты с рабочими разграбили и подожгли Зимний дворец, Керенский бежал...
Г у б и н. А что нам делать?
Д о с т и г а е в. Ай-яй-яй! Что же это происходит, граждане, а? Отец Павлин – каково? И... и все бегают! То – один, то – другой. Нашалит и бежать! Звонцов-то, губернатор наш, в Москву удрал...
Г у б и н. Ты – не юли, не вертись...
Н е с т р а ш н ы й. Мы пришли посоветоваться... Ты у нас впереди смелых числишься. К твоим словам люди внимательны.
П а в л и н. Присоединяюсь к сей оценке! Вас, Василий Ефимович, послушают, за вами пойдут...
Г у б и н. Нет... ты, поп, молчи!
(Елизавета пробует открыть дверь в комнату Антонины. Манит пальцем Алексея. Он отмахнулся, не подошёл.)
Д о с т и г а е в. Я, конечно... очень благодарен за доверие... Что же предполагаете вы начать? Ты, Порфирий Петров, старый воевода – сколько лет командуешь союзом-то Михаила Архангела?
Н е с т р а ш н ы й. Время ли старые года и заслуги считать? Мы тебя спрашиваем: что это за комитет безопасности организовали в Москве? И кто здесь, у нас, комитет этот представляет? Ты, что ли?
Г у б и н. И о какой, чьей безопасности речь идёт?
Н е с т р а ш н ы й. С нами ты или с кадетами?
Д о с т и г а е в. Вопросов-то сколько, отец Павлин!
(Елизавета быстро ушла, захватив с собой Алексея.)
Г у б и н. Не тяни за душу, Василий!
Д о с т и г а е в. Считаю так, что основной вопрос: с кем я? Ответить – просто: ни с кем, только с самим собой.
Г у б и н. Врёшь!
Д о с т и г а е в. И о безопасности своей сам забочусь, не полагаясь на комитеты, я – сам себе комитет! Я – не Варвара Звонцова, – партию не представляю...
П а в л и н. Но, простите, вопрос, насколько я могу понять, касается вообще... верований ваших...
Д о с т и г а е в (обозлился). Верую в бога, но – предпочитаю коньяк. Это сказал один полковник, – очень хорошо сказал! И что значит – вообще? Сарай, что ли, куда всякую дрянь складывают за ненужностью её? Вообще!.. С кем – вообще? Для чего – вообще? Вы просите у меня совета? По какому делу? Вы что намерены делать?
Г у б и н. Отсиживаться. Обороняться.
Д о с т и г а е в. Люди есть у вас для этого?
Г у б и н. Вот – Перфил... говори ты, Перфил.
Н е с т р а ш н ы й. Офицера есть. Люди – найдутся.
Д о с т и г а е в. В каком числе? И – кроме количества, – качество надо знать!
Г у б и н. Он – выспрашивает, а сам ничего не говорит.
Д о с т и г а е в. Заметно, что около вас Мокроусов крепко трётся, а всем известно, что он – жулик.
Г у б и н. Честного дёшево не купишь.
Н е с т р а ш н ы й (решительно). Ну, вот что, Василий Ефимов, довольно вертеть хвостом...
Е л и з а в е т а (вбегает, останавливается и смотрит на всех молча, определяя: как, каким тоном сказать то, что она знает? Она – подавлена, но не очень огорчена и не испугана. Говорит негромко, как бы с трудом). Вася... Василий Ефимыч... Нет... это – невозможно!
Д о с т и г а е в (сердито). Что? Ну, что такое?
Г у б и н (Нестрашному – ворчит). Подстроено что-то... фокус какой-то... Я те говорил...
Е л и з а в е т а. Тоня умирает...
Д о с т и г а е в. Ты – что? Бредишь?
Н е с т р а ш н ы й. Разве она хворала?
П а в л и н. Но – позвольте! Как же это? Полчаса тому назад... она...
Г у б и н. Видал? Даже Павлин... не верит...
Е л и з а в е т а. Застрелилась.
Д о с т и г а е в. Антонина? Не... может быть!
Е л и з а в е т а. Ещё дышит... Алексей... за доктором...
Д о с т и г а е в. Где? (Бежит в тёмную комнату.)
Е л и з а в е т а. В угловой... (Идёт за Достигаевым, оглядываясь на всех.)
Н е с т р а ш н ы й (Елизавете). Какая же причина? Надо причину объяснить...
Г у б и н. Нет – каково? Я тебя, Перфил, предупреждал – толку не будет!
П а в л и н. Не могу не сказать: весьма... необычное событие! Вполне здоровая девица...
Н е с т р а ш н ы й. Ну, положим, она была взбалмошная, капризная...
Г у б и н. Ах, Васька, Васька... Вот как, Павлин, а? Всё, брат... лопается...
П а в л и н. Высокоумие, атеистическая мечтательность – причины таких и подобных фактов.
Г у б и н. Ну, что ж будем делать здесь, Перфил?
Н е с т р а ш н ы й. Подождём. Надо посмотреть.
Г у б и н. На дочь-то? (Налил вина, пьёт.) Я – не пойду, не хочу. Не люблю я покойников в доме.
Н е с т р а ш н ы й. Кто их любит...
Г у б и н. Надо так: помер, и сразу неси его в церковь, пускай там стоит. Верно, Павлин?
П а в л и н. Допустимо.
Г у б и н (вздохнув). Фальшивый ты человек всё-таки! Все вы, попы, ябедники богу на нас, грешных.
Н е с т р а ш н ы й (думает вслух). Как же это произошло? Жили-жили, строили дома, города, фабрики, церкви... и – оказались чужие всем. И даже друг другу.
Г у б и н. То-то вот. Жаден был ты на власть, на славу...
Н е с т р а ш н ы й (тоскуя). Армию поили-кормили, чиновников, судей, губернаторов... полиции сколько...
Г у б и н. А – попов? Попов развели, будто – крыс. Мы, старообрядцы, беспоповцы... Впрочем... ладно! Не обижайся, Павлин, давай выпьем! {Павлин молча кланяется, чокнулись, пьют.)
Н е с т р а ш н ы й. А помнишь, Лексей Матвеев, как мы в шестом году забастовщиков смяли? Как отрезвел народ? Меня сам губернатор слушался. Я тут всех властей взнуздал...
Г у б и н. Да-а... размахнулся ты широко... Большую обнаружил ярость.
Н е с т р а ш н ы й. Теперь – понял? А тогда орал на меня в городской думе, человекоубийцей называл.
Г у б и н. Ну... Ладно. Было, прошло, да – снова пришло. С каторги-то всех воротили.
П а в л и н. Справедливость жестокости доказывается библией... Идут...
Д о с т и г а е в (в одной руке платок, в другой – конверт). Надо милицию, Лиза... Засвидетельствовать надо.
Е л и з а в е т а. Глаша побежала.
Д о с т и г а е в. Скончалась дочь моя... Порфирий Петрович... Да. Освободите меня. Не в силах я беседовать о делах посторонних...
Н е с т р а ш н ы й. Посторонних? Та-ак...
Г у б и н. Видал, Перфил? Вася и на покойнице играет... Идём, брат.
Д о с т и г а е в. Что болтаешь, Губин, дикое чудовище? Что значит играет? Поставь себя, Порфирий Петров, на моё место, – подумай, что Виктор твой погиб.
Г у б и н. Ну, чего там? Идём!
Е л и з а в е т а (вбегает). Солдаты!
Н е с т р а ш н ы й (угрюмо). Это – наши. Это Виктор за мной прислал.
(Елизавета шепчет о чём-то мужу.)
Д о с т и г а е в (громко). Однако – позволь! Как же это? Как же ты, Порфирий Петров, призываешь солдат в чужой – в мой дом, какое у тебя право?
Н е с т р а ш н ы й. Теперь правами не стесняются.
