Текст книги "Приватизация по-российски"

Автор книги: Максим Бойко

Соавторы: Анатолий Чубайс,Дмитрий Васильев,Альфред Кох,Петр Мостовой,Александр Казаков,Аркадий Евстафьев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)

О чем это говорит? Что тип экономической политики в стране уже предопределен. Что всей предшествующей семилетней работой заданы определенные рамки для принятия глобальных экономических решений. Что вырваться за эти рамки оказались не в состоянии даже наши “красные”. Потому что они хотя и “красные” еще, но уже не идиоты и при принятии важнейших решений о судьбах страны отталкиваются все-таки от реальности, а не от своей идеологии, своих догм.

В итоге после девяти месяцев пребывания коммунистов у власти мы имеем профицит бюджета, договоренность с МВФ и Мировым банком и в конечном счете тот же генотип экономической политики, который был заложен правительством “молодых реформаторов”.

С другой стороны, мы имеем безусловное торможение реформ. Коммунисты делали все бесконечно медленно, потому что делали вынужденно, нехотя. У них уходили месяцы на то, что правительство Кириенко собиралось сделать за несколько недель. Восемь месяцев – только на переговоры по предоставлению очередного транша от МВФ!

Таким образом, эксперимент по пребыванию коммунистов у власти доказал, на мой взгляд, две фундаментальные вещи. Первое/Сегодня “красные”, оказавшись у руля правительства, уже не могут развернуть страну назад, в “светлое прошлое”. Правда, при наличии президента страхующего ситуацию от подобного рода разворотов.

Второе. “Красные” не могут быть и мотором дальнейшего продвижения по пути реформ. Они необходимы на стадии, когда после жестокого кризиса требуется некоторое замедление, притормаживание. В этом, может быть, как ни парадоксально, заключается их конструктивная историческая функция. И это – второй важный урок, преподнесенный России правительством Примакова.

А, в общем, итог деятельности этого правительства – один из крупнейших успехов реформаторского движения в России. “Красные” оказались не в состоянии угробить первые результаты рыночных преобразований, хотя кое-кто из них, безусловно, очень этого хотел. Интересно рассмотреть деятельность кабинета Примакова и в контексте общемирового исторического процесса. На мой взгляд, это была первая попытка найти компромисс между разнополярными политическими силами в новейшей истории России. То, что в истории восточноевропейских, посткоммунистических стран случалось уже не однажды – последовательные колебания слева направо и обратно при постепенном, но неуклонном сближении позиций левых и правых и расширении поля их совместной конструктивной деятельности, – в России на седьмом году реформ произошло впервые.

Посмотрите, как сравнительно легко колебалось общественное мнение от левых к правым и обратно в Польше, Словакии, Балтии на протяжении последнего десятилетия. Причем политический маятник не просто раскачивался в разные стороны: амплитуда его колебаний становилась все более узкой; левые и правые находили все больше общих точек соприкосновения, а их электорат никогда не разделяла мертвая полоса отчуждения. В польском правительстве, например, в последнее время сложился очень прочный и работоспособный тандем: президент-посткоммунист Александр Квасневский и первый вице-премьер, “отец” польских либеральных реформ, Лешек Бальцерович. Тот самый Бальцерович, который после проведения шоковой терапии в 1992 году ушел из правительства.

всеми проклинаемый и ненавидимый. Вот главные наши отличия: Польше хватило семи лет, чтобы ненависть к либералам уступила доводам здравого рассудка; чтобы коммунисты отошли от своих мертвецких догм настолько, что оказались в состоянии конструктивно сотрудничать с этими самыми либералами; чтобы “красные” превратились из партии безответственных трибунных ниспровергателей в ответственную и прагматичную политическую силу.

В России же все гораздо сложнее. Ни такого откровенного сближения бывших политических антагонистов, ни таких решающих перемен в предпочтениях электората… У нас в стране и политические силы, и общество в целом по-прежнему очень сильно поляризованы: наши – не наши; за “красных” – против таковых. И все же…

И все же я считаю, что процесс в целом движется в том же направлении, что и в странах Восточной Европы. Конечно, движется он гораздо более медленно: не тот масштаб проблем, да и масштаб государства не тот. Отсюда – многократно увеличенные сила инерции, напор сопротивления. Однако я думаю, что выборы президента в 2000 году уже не будут определяться фундаментальной исторической дилеммой XX столетия: за коммунистов или против них.

Полагаю, что и следующая Государственная Дума будет менее “красная”, чем нынешняя. Хотя прогнозировать сейчас еще рановато, но я думаю что в немалой степени голоса у коммунистов будут отняты Лужковым – это объективный фактор. Надеюсь, что в следующей Думе митинговые страсти уступят место нормальной законотворческой работе. А думская трибуна превратится наконец из престижных театральных подмостков в место, где станут приниматься неотложные государственные решения.

КАКИЕ ПРЕДПРИЯТИЯ РАБОТАЮТ ЛУЧШЕ – ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ИЛИ ЧАСТНЫЕ?

В 1993–1994 годах Международный центр социально-экономических исследований (“Леонтьевскийцентр”) и Российская ассоциация маркетинга (РАМ) доводили сравнительный анализ государственных и приватизированных предприятий. Материал был собран к лету 1995 года и обнародован 29 ноября.

Обследование проводилось по заказу ГКИ. Анализу были подвергнуты 266 предприятий, среди которых 56 государственных, 70 среднеприватизированных (доля государства более 25 процентов), 140 глубокоприватизированных (доля государства менее 25 процентов).

Мониторинг проводился в крупнейших промышленных регионах России: Архангельской, Волгоградской, Кемеровской, Кировской, Магаданской, Псковской, Тюменской, Челябинской, Ярославской областях, Краснодарском крае, а также во Владивостоке, в Москве и Санкт-Петербурге.

Обследованные предприятия принадлежали к таким отраслям, как химическая и нефтехимическая, пищевая промышленность, торговля, строительство, производство стройматериалов, цветная и черная металлургия.

Несколько слов об особенностях методики оценки результатов приватизации. Чтобы не появилось соблазна упрекнуть авторов в специальном подборе объектов исследования и в использовании только тех показателей, которые говорят в пользу приватизации, были предприняты следующие шаги. Предприятия подбирались Вычислительным центром Госкомстата случайным образом, без участия авторов методики, Были соблюдены лишь требования пропорционального, представительства от различных отраслей и регионов. Главным критерием оценки выступал некий совокупный (интегральный) показатель, рассчитанный на основе 12 критериев. Из них 4 – показатели экономической эффективности производства, 4 – показатели финансовой устойчивости, 4 – показатели платежеспособности.

Общий вывод прост: анализ статистических данных показал, что экономические и финансовые результаты приватизированных предприятий лучше, чем в государственном секторе. Причем чем больше степень приватизации (то есть чем меньше доля государства в собственности предприятия), тем выше финансово-экономические показатели.

Если принял, за единицу самый высокий интегральный показатель, то соотношение получится следующее. Наиболее высокая оценка – у глубокоприватизированных предприятий. На государственных предприятиях состояние дел хуже примерно вполовину. Среднеприватизированные предприятия находятся как раз посередине между первыми и вторыми.

А вот какая вырисовывается картина по отдельно взятым показателям. Финансовая устойчивость. Глубокоприватизированные предприятия лучше всех остальных. При этом отрыв их от государственных предприятий гигантский: первые выглядят лучше последних в 5,4 раза. Где-то посередине между ними находятся среднеприватизированные предприятия. Их финансовая устойчивость хуже, чем у глубокоприватизированных в 2,5 раза.

Если говорить о платежеспособности, то и здесь картина аналогичная: лучше других обстоят дела у тех предприятий, где доля государственной собственности меньше всего. Хуже всего – там, где больше присутствие государства.

В свете популярных разговоров о том, что приватизация приводит к спаду, интересно взглянуть на показатели экономической эффективности и динамики объемов производства. Так вот, за период 1993–1994 годов наибольший спад объемов производства наблюдался как раз на государственных предприятиях. Коэффициент – 0,913. Там, где степень приватизации была выше, спад был меньше: коэффициент – 0,889. А вот на предприятиях глубокоприватизированных в 1993–1994 годах наблюдался даже рост производства! На 2,3 процента.

Та же самая тенденция – по показателям производительности труда. В течение двух указанных лет хуже всего выглядели государственные предприятия. За это время производительность труда здесь снизилась на 11,1 процента. На среднеприватизированных предприятиях спад в 1994 году по сравнению с 1993 годом со ставил только 5,2 процента. А на глубокоприватизированных предприятиях и того меньше: 1,9 процента.

Чтобы не утруждать читателя обилием цифр, заметим: по показателям эффективности, обеспеченности собственными средствами и по соотношению дебиторской и кредиторской задолженности картина в целом та же: чем больше доля собственности у государства, тем хуже обстоят дела предприятия.

В рамках обследования был проведен также анализ изменений в управлении предприятиями. Этот анализ выявил довольно любопытные тенденции. На старте приватизации был установлен факт довольно продолжительного паралича власти на предприятиях. Факт этот объяснялся просто: в условиях, когда государство перестало контролировать предприятия прежними методами, а новые собственники еще не получили решающие права, процветала бесхозяйственность и безответственность, падала дисциплина труда. Однако как только капитал приватизированных предприятий начал сосредоточиваться в руках негосударственных собственников, ситуация стала меняться. Собственник стал более требовательным, и как следствие повысилась заинтересованность в результатах своего труда у наемного персонала.

Характерная деталь: директорский корпус пытался преодолеть паралич власти преимущественно авторитарными методами управления, стремился к усилению централизации управления. Активность же акционеров, которые могли бы противостоять этой тенденции, на первом этапе приватизации была еще очень низка. Общая тенденция, выявленная в ходе обследования качества управления, выглядит следующим образом. Качество менеджмента более высоко оценивается в глубокоприватизированном секторе, ниже – на среднеприватизированных предприятиях, еще ниже – в государственном секторе. Оценки, выставлявшиеся исследователями по десятибалльной шкале, распределились между этими тремя секторами следующим образом: в первом случае – 6,8 балла, во втором – 6,5, в третьем – 6,2.

При этом глубокоприватизированные предприятия были лидерами по каждой из пяти характеристик, на основе которых рассчитывался общий показатель качества управления. Именно на таких предприятиях стратегические задачи чаще преобладали над тактическими, именно здесь сильнее ощущались стремление к радикальным изменениям производственной структуры, сплоченность руководства, обеспечение реальной власти в руках самого предприятия, а также нацеленность всей системы поощрения на стимулирование развития. При этом была выявлена интересная закономерность: если среднеприватизированные предприятия тратят основные силы на сиюминутное выживание, глубокоприватизированные и государственные больше внимания уделяют решению тактических и долговоременных задач. Очевидно, что нестабильность в вопросах собственности не способствует тому, чтобы менеджер всерьез задумывался о перспективах своего бизнеса.

Глубокоприватизированные предприятия вышли также лидерами и по таким характеристикам, как активность, предприимчивость и работоспособность руководства.

По результатам проведенного обследования ученые подготовили ряд рекомендаций. Вот только некоторые из них.

Причины кризиса неплатежей следует искать в государственном секторе экономики. Поэтому в случае обнаружения очагов неплатежеспособности рекомендуется в качестве сильнодействующего лекарства приватизация: в результате исчезнет необходимость предоставления льготных государственных кредитов, львиная доля которых, как правило, выводится из оборота в личных интересах руководителей предприятий.

Приватизацию следует использовать в целях снижения инфляции, так как в этом случае уменьшается нагрузка государства по поддержке государственных предприятий. Кроме того, на приватизированных предприятиях оборотные средства оборачиваются быстрее, что в результате приводит к более интенсивному обеспечению деньгами всех отраслей экономики.

Государственные предприятия менее кредитоспособны, чем приватизированные. Они менее мобильно рассчитываются по своим долгам. Поэтому при разработке государственных программ поддержки промышленности, при выделении государственных займов следует ориентироваться главным образом на приватизированные предприятия, у которых шансов рассчитаться за полученные займы гораздо больше. При этом ни в коем случае не следует предоставлять бесплатные дотации. Как показывает практика использования подобных дотаций государственными предприятиями, такая форма финансирования только развращает производителей.

Приватизированные предприятия рекомендуются как более предпочтительные объекты инвестирования, чем государственные, так как они более устойчивы в финансовом отношении.

В целях усиления притока инвестиций в национальное хозяйство страны правительству рекомендуется устраняться от участия в управлении и владении перспективными предприятиями. Для инвесторов более привлекательны конкурентоспособные предприятия, в большей степени связанные обязательствами перед ними, а не перед государством и трудовым коллективом.

Приватизация в значительной степени способствует росту национальной экономики, если она накладывает на предприятия жесткие бюджетные ограничения. В частности, правительство не должно нести издержки и дополнительные бюджетные расходы, связанные с недобросовестностью или неэффективностью производителей, выпускающих продукцию по госзаказу. Потому вместо долевого участия и бюджетного кредитования оно должно ограничиваться оплатой готовой продукции.

Экономические результаты приватизации были бы существенно лучше, если бы она носила более “насильственный” характер и осуществлялась бы на действительно коммерческих условиях, в том числе и в менее конкурентоспособных отраслях.

Анализ эффективности государственных и приватизированных предприятий показал целесообразность высоких темпов приватизации для малых предприятий и необходимость проявления большой осторожности при приватизации крупных. Если приватизация малых предприятий дает достаточно быстрый эффект, то на крупных предприятиях процессы реформирования более инерционны. В частности, структура персонала изменяется незначительно. Такая ситуация сдерживает рост безработицы, хотя при этом уровень оплаты снижается. Выбор руководством данной группы предприятий такой социальной стратегии помогает выиграть время и смягчить негативные последствия приватизации. Именно поэтому приватизацию крупных предприятий рекомендуется проводить “поштучно”, более тщательно оценивая все стороны программы приватизации и инвестиционной программы. Желательно введение более жесткой правовой основы приватизации крупных предприятий в целях обеспечения контроля за возможными негативными последствиями.

Органам управления государственным имуществом следует иметь в виду, что преобладающий тип управления на государственных предприятиях – авторитарный и в то же время пассивный, безынициативный, консервативный. Данный тип сохраняется и на среднеприватизированных предприятиях (если еще и не утрируется). На стадии глубокой приватизации происходит демократизация управления, рост активности, предприимчивости, организационных нововведений. В конечном счете при постановке задачи повышения эффективности производства можно опираться на приватизацию, которая закономерно ведет к повышению качества управления, а это, как правило, определяет и рост эффективности. Повышение качества менеджмента на государственных предприятиях будет зависеть как от кадровой политики государственных органов управления, так и от условий рыночной конкуренции, которые опять же зависят от темпов приватизации. Резюмируя, можно рекомендовать продолжать процесс приватизации в целях повышения качества управления народным хозяйством.

Анатолий ЧУБАЙС
ПОСЛЕ КРИЗИСА

17 АВГУСТА – ПЛАТА ЗА БЕЗОТВЕТСТВЕННОСТЬ

Пока книга готовилась к печати, жизнь не стояла на месте. Серьезный кризис резко изменил ситуацию в экономике и, естественно, сам ход приватизации. В результате некоторые соображения, высказанные нами несколькими месяцами раньше, потребовали уточнения. Однако мы не стали переписывать книгу заново – пусть все остается для истории, – но решили дополнить ее новой статьей – о самом кризисе и его последствиях для российской приватизации.

Первое, что хочу заметить: не надо на приватизацию вешать еще и эту “собаку” – августовский кризис 1998 года. Некоторые наши стойкие оппоненты настолько сжились с мыслью о том, что все беды в стране – от проведенного нами разгосударствления, что умудряются и этот кризис объяснить исключительна последствиями “антинародной приватизации по Чубайсу”.

Но чем было 17 августа на самом деле? Это бы” бюджетно-долговой кризис. Неспособность государства затыкать бюджетные дыры, отвечать по своим долгам. При чем же здесь приватизация? Каким боком приватизация виновата в том, что из года в год на протяжении шести лет нашими думскими оппонентами принимался дефицитный бюджет?

Именно несбалансированный бюджет, а не “преступные действия правительства Гайдара – Чубайса – Кириенко” – первопричина 17 августа. Когда разразился кризис, все стали дружно ругать “плохую пирамиду ГКО”. Ну так сокращали бы дефицит, если не нравилась “пирамида”! Нам тоже она не очень нравилась. Но деньги откуда-то надо было брать на выполнение утвержденных депутатами бюджетных обязательств.

Представлять 17 августа как грубую ошибку правительства “молодых реформаторов” – дело, конечно, политически прибыльное. При таком раскладе виноваты, как всегда, оказываются Чубайс с Гайдаром, Немцов с Кириенко и вместе с ними – приватизация. А все остальные – в белом… Но давайте разберемся, а можно ли было в сложившейся бюджетной ситуации не принимать обруганные всеми меры: отказ государства от своевременных выплат своих обязательств по ГКО, мораторий на выплату долгов коммерческих банков зарубежным кредиторам?

По поводу невыплат по ГКО. Есть простое и банальное объяснение: не стало денег. Аукционы по ГКО проходили у нас каждую среду. Хорошо помню период, когда, будучи министром финансов, ждал этой среды всякий раз с большим нетерпением: наконец-то получу очередную кучу денег, чтобы закрыть бюджетные дыры. Но однажды наступил момент, когда среда не принесла свободных средств: все доходы, полученные от продажи ГКО, пошли на выплату процентов предыдущим вкладчикам государственных ценных бумаг. А начиная где-то с марта – апреля (я уже не работал в правительстве) среды стали приносить только убытки. На погашение государственных обязательств мы тратили денег больше, чем получали от их продажи. К понедельнику 17-го стало понятно, что в ближайшую среду, 19 августа, гасить государственные обязательства будет нечем. Вот, собственно, и все…

Необходимость принятых нами мер следует из этой ситуации автоматически. Если платить нечем, вы: а) не платите; б) начинаете переговоры о том, в какие сроки и каким образом заплатите. И наконец, – вы, конечно, делаете все необходимое для спасения банковской системы. Не отдельных банков, а системы в целом. Ведь неполучение запланированных доходов от ГКО для нашей банковской системы – удар, близкий к смертельному. Именно поэтому объявляется мораторий на выплату долгов коммерческих банков иностранным инвесторам.

Итак, в преддверии 19 августа 17-е было неизбежно. Но так ли неизбежно? Ведь уже летом было совершенно понятно, куда дело движется. Почему, спрашивается, не приняли всех мер для предотвращения краха?

С полной ответственностью утверждаю, что правительством Кириенко, в котором я не состоял, с марта по август было сделано максимум возможного для того, чтобы кризис предотвратить. Была принята программа сокращения госрасходов – ударная и работоспособная. До этого подобную программу мы пытались провести в течение полугода – ничего не получалось. А Сергей сделал это буквально за полтора месяца. Эта программа стала выполняться. В апреле 1998 года доходы бюджета впервые превысили расходы. Разница была направлена на погашение государственных долгов.

Однако жесткая финансовая политика стала осуществляться поздно, очень поздно. Слишком велик был груз накопившихся к тому времени проблем. В критической экономической ситуации весны 1998 года слишком долго формировалось правительство, слишком сильно была раскачана лодка за эти полтора месяца безвластья.

В итоге, несмотря на первые появившиеся успехи, рынок не удалось убедить в том, что это начало долговременной экономической стабилизации. При ожидаемой годовой инфляции в шесть процентов ставки по ГКО выросли до 70, 80, 90 процентов! Инвестор не верил в то, что правительство вернет ему деньги, и свои риски пытался компенсировать высокой стоимостью отдаваемых в долг средств.

Но и в этой ситуации правительство Кириенко продолжало бороться с надвигающимся кризисом/Была принята уникальная программа экономии госрасходов – 14,8 миллиарда долларов до конца года. Все равно не убедили! Только на два дня рынок успокоился, но потом процентные ставки снова пошли вверх… И тут нельзя не сказать о причинах внешних. Рискну предположить, что именно они повлияли на ситуацию в России в не меньшей, а может, даже и в большей степени, чем ее собственные внутриполитические и внутриэкономические неурядицы.

Причина номер один – мировой кризис развивающихся рынков. Стоит ли представлять 17 августа как некую удивительную неожиданность, в то время как экономический кризис встряхнул около 50 стран мира к при этом в 10 из них окончился полной политической катастрофой – сменой президентов и правительств, а в ряде случаев – стрельбой, жертвами, кровью?.: Россия – неотъемлемая часть мира, и в ситуации всеобщего коллапса смотреть на события в собственной стране исключительно через призму отношений между Чубайсом и Лужковым, Кириенко и Березовским просто наивно.

Как и многие другие страны, Россия оказалась ввергнута в водоворот гигантского крупномасштабного процесса. Но неприятная особенность состояла в том, что она по целому ряду причин оказалась чрезвычайно уязвимым и ослабленным звеном этого общего процесса. Совершенно очевидные вещи: слабая экономика; молодой, еще не окрепший, только формирующийся рынок. Но сказалось не только это. Была еще одна особенность у нашей экономики, сыгравшая роковую роль в ситуации кризиса. И особенность эта – переразвитость финансовых рынков.

Именно за это явление нас много и упорно ругали: вот, мол, финансовые рынки стали самоцелью; вот, мол, пирамида ГКО – колосс на глиняных ногах… Тем не менее я полагаю, что явление это было далеко не столь однозначно. В бурном развитии финансовых рынков в России были и свои плюсы. Именно эти рынки стали привлекать в страну значительные финансовые ресурсы. Только объем операций по корпоративным ценным бумагам (торговля акциями компаний) в докризисные времена составлял 100 миллионов долларов в сутки. Сравните: на Украине аналогичный показатель в то время был два миллиона долларов, в Казахстане примерно столько же. Даже в Чехии, продвинувшейся по пути реформ гораздо дальше России, даже в Словакии и других восточноевропейских странах этот рынок был значительно более слабым.

Однако финансовые рынки России, переразвитые по масштабам, оказались недоразвиты по глубине, по инфраструктуре, по защищенности механизма. Роль их в экономике была большая, а надежность – слабая. И вот как раз по этим рынкам пришелся главный удар. Когда в разгар азиатского кризиса полтора-два миллиарда “азиатских” денег ушло из России – это был удар ниже пояса. Скажем, в Китае не могло возникнуть подобной проблемы, потому что там корпоративных ценных бумаг вообще не было. Там – другой путь развития. Не лучше и не хуже. Просто другой. К сожалению, ураган 1997 года обрушился как раз на ту дорогу, по которой шли мы. Что называется – не повезло…

И еще один общемировой процесс задел Россию очень больно: падение цен на нефть, газ, черные и цветные металлы. Все – основные статьи российского экспорта. Переход от положительного баланса экспорта-импорта к отрицательному всего за несколько месяцев – удар фантастически тяжелый и для более здоровой экономики. Ведь поступления от экспорта – важнейший источник валютных резервов, гарантия устойчивости национальной валюты. Лишиться же такого источника в ситуации мощнейшего финансового кризиса – это уже из области кошмаров. Но именно такой кошмар и обрушился на российскую финансовую систему. Что нас и добило.

Таким образом, в одно время и в одном месте сошлось все: два крупных общемировых процесса, наш собственные трудности и слабости, наш традиционный политический раздрай, наши просчеты и ошибки. При этом решающим фактором стали, конечно, накопившиеся бюджетные проблемы. Семнадцатым августа мы поплатились за шесть лет безответственной бюджетной политики: за годы полуреформ, за жизнь не по средствам, за необоснованные расходы, за избыточные льготы, за отраслевой лоббизм.

НАЦИОНАЛИЗАЦИЯ: НАЗАД В БУДУЩЕЕ?

Одна из “революционных” идей нашего кризисного времени – идея национализации. Логика железная: если первопричина долгового кризиса – приватизация, выход из него, соответственно, – национализация.

Конечно, сейчас уже ни один более-менее вменяемый политик или экономист не решается говорить о всеобщей и полной конфискации частной собственно– сти. За последние годы страна продвинулась настолько, что подобные суждения представляются пещерной дикостью.,

И все-таки о национализации говорят. Шепотом, по секрету от журналистов – в Белом доме. Во всеуслышанье, перед телевизионными камерами – Юрий Михайлович Лужков. И в том и в другом случае речь идет о том, что национализировать надо то, что приватизировано “неэффективно” или “незаконно”.

Но национализировать то, что неэффективно, крайне дорого и для государства, очевидно, обременительно. По убыткам неэффективного бизнеса придется ведь платить. А по этой дорожке мы уже ходили не раз, и что там будет в конце, хорошо известно: финансирование неэффективного производства – рост бюджетных расходов – бюджетный дефицит – печатный станок – инфляция – дальнейшее обнищание беднейших. Вновь становиться на этот путь в угоду идее национализации, на мой взгляд, полное безумие. Не проще ли обойтись существующей процедурой банкротства, которая позволит заменить недееспособный менеджмент?

Другое дело – национализация того, что приватизировано незаконно. Тут вопросов нет, если соблюдается единственное и необходимое условие: незаконность приватизации доказывается в суде.

Однако, насколько я знаю, в Белом доме вынашивается несколько другая идея национализации. Там часто говорят о том, что приватизированную собственность хорошо бы отобрать у предприятий в счет их долгов бюджету. То есть конвертировать долги в собственность.

Моя позиция по поводу такой национализации: да, есть случаи, когда это имеет смысл делать. Но при этом надо четко понимать, что физические возможности государства по управлению своей собственностью крайне ограничены. Я считаю, что уже сегодня государство не в состоянии эффективно управлять тем количеством объектов, которые находятся в его собственности. И проблем здесь множество.

Арендная плата с государственных объектов в лучшем случае только на 50 процентов уходит в бюджет,

собственнику, все остальное остается в карманах у директората. А что делается с госпредставителями в акционерных обществах! Как правило, они отстаивают не интересы государства в акционерных обществах, а, наоборот, интересы АО в коридорах власти.

У государства сегодня просто физически не хватает ресурсов отследить, что происходит на неприватизированных предприятиях. Ведь что такое государственный контроль за предприятием? Это задача для профессиональной команды высочайшей квалификации. Если вы хотите по-настоящему отслеживать интересы государства, например, в РАО “ЕЭС”, вам нужно иметь высочайшего класса профессиональную команду, которая будет постоянно анализировать все финансовые, технологические, производственные процессы; которая будет изо дня в день отслеживать огромный объем информации. Это дорогостоящая, тяжелая задача, требующая, между прочим, и больших денег для привлечения квалифицированных специалистов.

В этом контексте идея преобразования долгов в собственность приведет к еще более неэффективному распылению государственных ресурсов. Попытка проконтролировать все обернется еще большей потерей управляемости экономикой и ростом коррупции. Конечно, могут быть редкие ситуации, когда подобные шаги окажутся целесообразны. Я бы, например, совсем не возражал против внесения в уставный капитал РАО “ЕЭС” отдельных объектов, например приватизированных без участия федеральных органов власти “Якутскэнерго” или “Татарэнерго”. Одним словом, подобного рода национализация может быть только “точечной”, только выборочной. Вопрос о доле госсобственности сегодня должен рассматриваться как вопрос исключительно прагматический, но отнюдь не политический.

То же самое относится и к идее национализации банков, получившей активное хождение в эпоху финансового кризиса. Что интересно: с этой идеей стали выступать многие собственники банков. Почему? Потому что в эпоху кризиса рыночная цена банковского бизнеса приблизилась к нулю или даже стала отрицательной. При этом вся политическая ответственность осталась. Конечно, многие банки оказалась заинтерё1 сованы переложить и свою ответственность, и свои финансовые проблемы на плечи государства. Но стоит ли государству взваливать их на себя? Я бы отнесся* идее национализации банков очень осторожно.

Конечно, если банк серьезный и если общенациональные потери от его краха будут слишком большие, государство не должно дать такому банку обрушиться. И в данном случае большие финансовые вливания вполне разумно сочетать с национализацией. Но опять же надо очень внимательно смотреть: а в каком состоянии находится банк? Что, собственно, за ним осталось? Если здание уже переведено в собственность другой компании, принадлежащей лично президенту банка, а денежные активы – в управление или под залог в другие коммерческие структуры, государству надо очень подумать и профессионально все взвесить, прежде чем ввязываться в национализацию такого банка и взваливать на себя его финансовые проблемы.