Текст книги "Прогрессоры (Лестница из терновника-3)"

Автор книги: Максим Далин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Кирри учился быстро, старался быть внимательным и аккуратным, боялся сделать что-то не так, хотя точно знал, что Илья не накажет за ошибку. Открывающиеся перед ним картины жизни в давние времена так интересовали Кирри, что он отдавал работе почти всё своё время – как дома, среди людей, в родном племени, разве что работа была куда интереснее и сложнее. Чужим это нравилось. «Его ай-кью удивительно высок для дикаря», – говорила немолодая рыжая женщина, прилетавшая фотографировать выцарапанные на стенах пещер рисунки – это означало, что Кирри кажется ей умнее, чем она ожидала. Но в действительности Кирри просто сбежал в работу.

У него не было ничего, кроме работы. И не было надежды.

Иногда, в свободные часы и в добром расположении духа, Илья учил Кирри драться без ножа, используя приёмы чужих. Это было весело, так весело, что после таких игр у Кирри горели щёки, а жизнь казалась счастливее… но момента приложить новые умения не находилось. На горной станции чужих, где работали, сменяя друг друга, археологи, палеонтологи, ксеноантропологи и биологи, у Кирри не было ровесников-юношей, а девушки, обожавшие его и тискавшие при любом удобном случае, вызывали только одно желание: незаметно улизнуть раньше, чем чужая заметит его смущение, переходящее почти в злость.

Чужие женщины были чьи-то. Они трогали других точно так же, как Кирри, так же прижимались грудью, так же теребили волосы, они не собирались ничем рисковать ради любви, не понимали, как бой и метаморфоза связывают людей кровавым узлом, они были легки, как перекати-поле, им хотелось веселиться и было всё равно… Смесь влечения и гадливости заставляла Кирри превращаться в собственную тень, когда он видел чужую в хорошем настроении. Он был уже взрослый, уже давно взрослый – но инстинкт отталкивал его даже от самой привлекательной чужой женщины, которая была всего лишь половиной желанного целого.

Только однажды, осенним утром, когда пустыня остыла до хрустящего холода, в душе у Кирри вспыхнуло что-то, смутно похожее на влечение к чужому: авиетку с новыми учёными привёл молодой чужой, почти ровесник Кирри, высокий лохматый парень с синими глазами – который на мгновение показался Кирри, уставшему от одиночества, очень похожим на человека.

Кирри не стал провожать прилетевших в жилой сектор. Он поставил на песок контейнер с химикатами для обработки и консервации образцов и подошёл к авиетке, закинув копну кос за спину, чуть улыбаясь.

Чужой, что-то делавший с сенсорным блоком, повернулся к Кирри лицом.

– А, – сказал он весело, но с непонятной интонацией, – это ты – Кирька-сокровище? Ну и развели же они тут виварий! Ты им сколько тем для диссертаций подкинул, а, экспонат?

Кирри моргнул – ему будто чашку воды в лицо выплеснули.

– Я не экспонат, – сказал он тихо. – И не из вивария. Я – не животное. Я работаю с Ильёй.

– Да я понял, – чужой улыбнулся широкой яркой улыбкой. – Работаешь у Ильи белой мышкой. Классная футболка. Ты похож на девочку из глянцевого журнала. Ты больше мальчик или больше девочка, а, Кирька?

– Я не дрался, – сказал Кирри, которого кинуло в жар.

– В смысле – не знаешь? Тяжело тебе, наверное, живётся, эволюционный вывих, – тон у чужого был насмешливо сочувственный. – Эй, убери руки от оружия – я без оружия, если ты не заметил! Напрасно твой Илья тебе разрешает таскать этот стеклянный ковыряльник – с тебя же станется кого-нибудь прирезать… Ты ведь из дикого племени, да? Не из города даже?

Кирри снял ладонь с рукояти своего старого обсидианового кинжала, с которым его ничто не заставило бы расстаться, и усмехнулся. Стыд прошёл – накатила досада и злость. Он показал чужому пустые ладони – и скрестил руки на груди.

– Не беспокойся, пожалуйста, – сказал Кирри, подчёркнуто тщательно выговаривая русские слова. – Твоё мужское естество останется при тебе. Я знаю, как вы устроены. Без него ты – ноль без палочки, поэтому и паникуешь при виде простого ножа.

Теперь щёки вспыхнули у чужого. Он швырнул на сиденье авиетки анализатор, резко повернулся к Кирри, и ноздри его раздулись, как у дикого быка перед схваткой:

– Ты что, вообразил, что я тебя боюсь?! Да я боюсь случайно из тебя душу вытряхнуть – меня потом антропологи с дерьмом сожрут! Ты же у них ценный экспериментальный образец, ручной абориген! Как же Илья тебя приручил? Колбасой приманивал?

Кирри отстегнул пояс с ножнами и бросил его на песок.

– Нет никакого смысла с тобой драться, – бросил он презрительно. – Победа или поражение – без разницы. Ты просто мужской член, приделанный к пустоте.

– А ты – просто озабоченная девица, у которой по ошибке есть лишние детали! Куколка! Знаешь, одна художница на орбитальной станции делает кукол в виде нги! Всем девочкам очень нравится, сюси-масюси… наверное, на Земле это скоро в моду войдёт!

Кирри рассмеялся.

– Ах вот в чём дело… люди-нги нравятся твоей подруге! Больше, чем ты, да? А ты не знаешь, что нужно сделать, чтобы женщина позволила тебе до себя дотронуться, да? А она тебе не говорит? Послушай, это очень смешно! Наверное, она позволяет это другим… послушай, она наверняка и мне бы разрешила!

– Ну да, конечно! Ты же такой миленький, жаль, что не мужчина! – бросил чужой сквозь зубы, а Кирри, сознавая, что каждое новое слово раздражает чужого всё сильнее, продолжал:

– А ведь понравиться женщине так просто! Если бы ты не был пустым внутри, ты чувствовал бы, что от тебя ждёт женщина. Жаль, что тебе это недоступно. Это ты – эволюционный вывих. Наверное, очень плохо, когда, кроме гонад одного сорта, нет ничего, да?

Чужой рванулся вперёд, чтобы схватить Кирри за грудки, но Кирри ждал этого и увернулся. Чужой фыркнул, как взбешённый буйвол, и его кулак скользнул Кирри по скуле. Кирри чуть растерялся, думая, можно ли делать с чужим то, чему его учил Илья – ведь это удары для врагов, а не для учёных или пилота со станции – и еле успел уклониться. Чужой злобно рассмеялся – Кирри принял решение и врезал ему в челюсть, разбив костяшки пальцев…

– Вы что, с ума посходили! – рявкнул Илья под самым ухом.

Бойцы отпрянули друг от друга, тяжело дыша и всё ещё сжимая кулаки.

– Стас, тебе делать нечего? – продолжал Илья, подходя. – Что случилось?

– Таких аборигенов в клетке держать надо, – буркнул Стас. – Ты, я слышал, хочешь его на Землю взять, а он и тут на людей бросается. Я, знаешь, не этнограф, чтобы подбирать ключи к аборигенскому непостижимому внутреннему миру. И на Земле не все будут этнографами, так что подумай хорошенько, стоит ли.

– Ты чего задираешься, зайка? – спросил Илья у Кирри, резко сменив тон.

Драку он видел на экране камер слежения, а слов ему было не слышно, подумал Кирри. Он подобрал пояс с ножом и пожал плечами, чувствуя ужасающую тоску.

– Видимо, меня надо держать в клетке, – сказал Кирри, застегнул пояс, поднял контейнер и пошёл в лабораторию.

– Ведёт себя, как стервозная баба, – сплюнул Стас у него за спиной, а Илья сказал:

– Реагируешь на инстинктивное поведение ксеноморфа, как на подначки дворового хулигана…

Больше Кирри ничего не слышал. Он принёс в лабораторию материал, сел в кресло, подтянув ноги к груди, уткнулся лицом в колени и вцепился зубами в ладонь, чтобы не разрыдаться.

Инстинктивное поведение.

Работаю белой мышкой. Эволюционный вывих. Из дикого племени. Экспериментальный образец.

И надо бы сбежать отсюда, пока одиночество и тоска ещё не довели до тихого сумасшествия, но даже если Кирри удастся пройти пешком и в одиночку по безводной пустыне с её драконами и прыгунами, жарой днём, холодом ночью и жаждой круглые сутки – с чем он придёт в Добрую Тень? Переросток, который шлялся три года неизвестно где. Старше всех – кто захочет сразиться с ним? Почему ты до сих пор одинок, дылда? И почему ты до сих пор – никто?

Или надо идти в Лянчин? Ах, если бы Кирри ещё не поумнел за эти три года и не понял с беспредельной ясностью, что в Лянчине его участь будет ещё плачевнее! Здесь дикарь и там дикарь – но здесь, по крайней мере, не рабыня…

Отец-Мать, подумал Кирри, как в детстве, я так хочу домой! Позволь мне вернуться домой и жить среди людей, как человек! Голодно, тяжело, грязно – но рядом с тем, кто будет меня любить и не станет считать ручным животным. Я не создан жить с чужими! Чужим хорошо жить с себе подобными – а я…

По мне они диссертации пишут.

Пришёл Илья, присел рядом, погладил по голове:

– Кирька, не бери в голову, Стас просто вести себя не умеет.

Стас просто честно выдал то, что все думают и помалкивают, подумал Кирри, а вслух сказал:

– Прости, Илья. Я в порядке. Я не злюсь и не огорчаюсь. Мы просто случайно поссорились. Я в Поре, ты же знаешь – меня несёт иногда. Инстинктивное поведение, ты же сказал… Но я не злюсь на Стаса, не подумай.

И всё. Илья всему поверил.

– Ты молодчина, зайка, – сказал он весело. – Помоги мне распаковать эти богатства?

Кирри кивнул и встал.

Тебя я люблю, думал он. Тебе я благодарен. Иногда ты почти похож на моего отца. Но даже ты – чужой. И мне придётся найти способ уйти отсюда – и от тебя – иначе случится что-нибудь плохое.

С тех пор он старался держаться как можно дальше от чужих. Когда партия с Земли улетела, пообещав прислать замену, а на станции остался только Илья, Кирри порадовался. Он был по-прежнему очень аккуратен и внимателен – а по ночам, когда Илья спал и на станции горел только дежурный свет, Кирри подолгу сидел перед мониторами слежения, глядя в чёрное безмолвие пустыни, чуть тронутое лунными бликами, и представляя себе запах остывшего песка и мрака. Ему было щемяще страшно – и до боли хотелось подняться на поверхность и идти, пока несут ноги. Куда глаза глядят.

Запись №145-01; Нги-Унг-Лян, Лянчин, Хундун.

К Хундуну мы подъезжаем, когда побагровевший солнечный диск уже лежит на горизонте.

Дорога сравнительно спокойна: весна, народ занят полевыми работами, мало кому надо из деревни в город. Нам встречаются только плебеи, которые привычно шарахаются по обочинам, не рассматривая наш отряд, да небогатые торговцы, везущие из города к окрестностям всякую всячину – они тоже дёргают лошадей к обочине и не поднимают глаз.

Приграничье осталось позади; патрули встречаются реже. Лянчин цветёт, Лянчин весь покрыт белой кипенью миндаля, алыми сполохами деревьев т-чень и жёлтыми пушистыми облаками златоцветника, который растёт по берегам каналов – вода несёт сладкую жёлтую пыль. Дикий миндаль, кустарник, а не дерево, почти такой же пышный, как и культурный, цветёт розоватыми цветами, растущими целыми гроздьями; его такое множество, что издали заросли напоминают взбитый клубничный крем. Лянчин выглядит мирно и прекрасно – странно думать о человеческих распрях, любуясь этим мирным цветением.

Анну считает, что в город на ночь глядя нам не надо – пока ни к чему привлекать к себе лишнее внимание – и наш отряд располагается в помещении придорожного постоялого двора. Хозяин заведения, немолодой полный человек, я бы сказал, с бакенбардами, искренне любезен: с одной стороны, мы, сомнительная компания, слишком большая, чтобы быть безопасной, разогнали всех постояльцев в две минуты – но с другой, с нами аж трое Львят, и мы намерены заплатить за постой деньгами.

Правда, не очень щедро. Львята могут и вовсе не платить, а волки теоретически должны бы, но практически берут даром всё, что захотят. Поэтому, когда Анну и Эткуру бросают на стойку перед хозяином пару золотых «солнышек», хозяин кланяется так, что едва не встречает ту же стойку лбом: золото! Всё окупится, даже вооружённые девочки и съеденный целым табуном боевых коней стратегический запас «кукурузы».

Постоялый двор после трактиров в Кши-На напоминает полутёмный прокопчённый очажным дымом барак с низкими почерневшими сводами, которые поддерживают гнутые и тоже почерневшие деревянные балки. В «зале для посетителей» – засаленные подушки, глиняная посуда, расписанная жёлтыми и красными спиралями, и не выветриваемый запах дыма и какой-то острой пряности. Хозяин с бакенбардами разогнал своих детей, помогавших ему работать – видимо, опасается даже таких с виду безопасных волков, как мы; прислуживает сам. Лянчинцы с наслаждением пьют из широких чашек обожаемый местный напиток из поджаренных семян плодов т-чень, какой-то пряной травы и мёда – сяшми. Пахнет очень приятно, похоже одновременно на шоколад и на можжевельник – а на вид натуральные чёрные чернила. Я пробую. Сладко и интересно на вкус, но очень терпко, как недозрелые ягоды черёмухи, «вяжет» рот мёртвыми узлами. Похоже, поклонником сяшми мне не быть, но к чему я только не привыкал!

Зато это пойло страшно нравится Ар-Нелю, Юу и Ри-Ё – пока я пытаюсь допить одну чашку, они выпили по две, и вид у них самый гурманский.

– Ну да, – самодовольно говорит Анну. – Это не ваша отрава, это – вещь. В Чангране её варят ещё лучше.

Отряд отдыхает впрок. Анну планирует завтра к вечеру быть в Чойгуре, а на третий день уже в песках, на полпути к Данхорету. Ещё он собирается сменить жеребцов на боевых верблюдов: переход через пустыню может стоить нам трети верховых животных, если сунуться в пески на лошадях северной породы. Любой торговец скотом радостно поменяет лошадь хоть на пару верблюдов – а если нам не нужно на пару, тогда останутся деньги, чтобы запастись провиантом.

Дин-Ли и девочки согласно кивают: жеребцы – быстрее, яростнее в бою, но вынести недельный переход через пески им не по силам, да и груз воды и пищи для людей будет для них чрезмерным. Верблюд – неприхотливая тварь, ест всё, пьёт впрок, тащит что угодно – и к тому же при виде противника флегматичный зверь превращается в живой таран, если не обрезан, конечно. Но боевых верблюдов и не режут.

Спорят, где поменять лошадей. В Чойгуре было бы лучше – лошади быстрее пройдут по Чойгурскому тракту – но цены на Чойгурском базаре запредельны. Покупать провиант в Хундуне выгоднее. Останавливаются на последнем варианте: завтра утром мы отправляемся за верблюдами.

Эткуру жаль вороного. Он мрачен и зол.

– Что за война на верблюдах! Унылые уроды…

– Пустыни ты не видел, брат, – возражает Анну. – Там тебе верблюд – как родной, а жеребец предаст.

– Никогда не видал верблюдов, – говорит Юу. – Тем более, не ездил. Интересно.

– Завтра посмотрите, дорогой мой, – говорит Ар-Нель, улыбаясь. – Вероятно, они потешные.

– Оэ, они уморительные, – говорит Ви-Э, сооружает из пальцев и рукава подобие верблюжьей головы с обвислым носом и крохотными ушами, издаёт гортанный звериный вопль и смеётся. – Миленький, на лошадях мир клином не сошёлся, – говорит она Эткуру, трётся щекой о его ладонь и строит комическую гримаску ужаса. – А твой вороной кусается. Он на меня смотрит, как на сухарь – я его боюсь.

Эткуру невольно улыбается.

Ри-Ё сидит рядом со мной, опираясь спиной на моё плечо. Потихоньку привлекает к себе внимание – ему неспокойно:

– В последние дни вы всё молчите, Учитель… задумываетесь… Беспокоитесь?

– Немного. Просто – наблюдаю и делаю выводы. Мы с тобой – дипломаты Государя, малыш, наше дело – смотреть, а не встревать затычкой к каждой дырке. Ты ведь тоже больше слушаешь, чем болтаешь…

Ри-Ё кивает.

– Конечно. Смотреть, слушать и не соваться… пока не настанет момент, когда выхода не будет.

Ар-Нель расстилает на коленях шёлковый платок и задумчиво его рассматривает.

– Хочешь лицо закрыть? – смеётся Анну. – Ты, Ар-Нель, ты боишься сгореть на солнце, не иначе!

– Не столько лицо, сколько волосы, – говорит Ар-Нель с еле заметной улыбкой. – Мне кажется, я своей языческой косой сильно смущаю правоверных. Это может помешать нашему делу.

Анну качает головой:

– Всё-таки ты – гуо. Ты когда-нибудь перестаёшь думать о языческих кознях?

Ар-Нель воздевает очи:

– Ждёшь признаний, что иногда я думаю о тебе и забываю всё остальное? Это не так: чтобы скрестить с тобой клинки, мне нужна наша общая победа в Лянчине… Убери руки от моей косы и никогда больше так не делай, Анну.

Выдёргивает кончик косы из рук Анну и прячет волосы под платок, повязав его, как лянчинскую «бандану». Юу фыркает:

– Вы по-прежнему не похожи на правоверного по лянчинским меркам, Уважаемый Господин Ча!

– Встречают по одежде, – парирует Ар-Нель невозмутимо.

На следующий день с рассвета, когда наш отряд направляется на хундунский базар, Ар-Нель – в платке, который, впрочем, действительно не делает его похожим на лянчинца: бледное лицо Ча только чуть-чуть тронуто загаром. Ри-Ё смотрит на него и спрашивает меня:

– Может, мне тоже так, Учитель? Южане и на меня глазеют.

– Как хочешь, – говорю я рассеянно. Я готовлюсь делать подробные записи.

– Мне что-то неспокойно, Учитель, – шепчет Ри-Ё, тронув меня за локоть.

– Всё хорошо, – говорю я. – Мы просто ещё ни разу не были в лянчинском городе и на южном базаре.

– Там продают не только скот и всё такое, но и рабов, – говорит Ри-Ё. – Может, наших.

– Вряд ли, – говорю я. – Официальной войны с Кши-На уже давно не было, а те, с кем случилась беда во время пограничных стычек, вряд ли попали на невольничий рынок. Не переживай.

Северяне нервничают, зато волки и девочки веселы, они делятся опытом: как выбрать молодого, здорового верблюда, памятуя, что торговцы скотом – жулики через одного. Мы отправляемся в город.

Хундун – городишко небольшой, и самое главное в нём – базар. Все улицы ведут к базару, но не прямо, а очень и очень сложными зигзагами: летом тут невыносимый зной, чем больше стен – тем чаще тень, поэтому город похож на лабиринт из красноватого и бурого песчаника. Все окна всех домов выходят во дворы, на улицу смотрят только двери и что-то вроде открытых витрин лавок ремесленников – ткачей, в основном: демонстрируется товар лицом, ковры с роскошным узором цвета сливочного крема на ярко-синем или вишнёвом фоне. Улочки узенькие, три лошади в ряд еле протискиваются – не для армии город выстроен. Тем удивительнее базар, широченное пространство с родниками, бьющими в бассейны в голубых изразцах, с торговыми рядами шириной в проспект, с шатрами и палатками, с вопящей и блеющей живностью, с цветными платками, украшениями из меди и из золота, сияющим оружием и пёстрой толпой. Такое чувство, что всё население города именно здесь целыми днями и торчит.

Мы проезжаем мимо рядов, где торгуют всякой съестной всячиной; окорока свиней висят над ломтями свежего мяса в духе голландских натюрмортов, с полосками белого жира, посыпанными цветной крошкой толчёных пряностей. Рядом – битая птица, вяленые цыплячьи тушки, от которых приятно и сытно пахнет, яйца в плетёных корзинах, какие-то плоды, фиолетовые, бурые, бледно-зелёные… Здесь слишком много всякого народу – мне кажется, что занятые торговлей люди не обращают на нас особого внимания. В пылу платки скидывают с голов, клянутся всем святым, бранят и расхваливают горшки и плошки, чеканные медные блюда и кувшины, корзины из золотистой лозы, предлагают попробовать слоистый сыр, фигурное печенье, украшенное жёлтыми орехами, мёд в сотах – большими сочащимися кусками, а над ним и над покупателями кружатся разлакомившиеся шмели… Битые и потрескавшиеся плоды сложены на куске мешковины в сторонке – их клюют чёрные и серые птицы, не боясь толпы людей вокруг.

Верблюды стоят в загоне из жердей. Они и вправду уморительные: гораздо выше лошадей, хоть и ниже, пожалуй, земных верблюдов, с одним задранным горбом, с коленчатыми длинными ногами, заканчивающимися трёхпалой мозолистой ступнёй, с угрюмыми вислоносыми харями – бивни торчат сквозь нижнюю губу, как у кабанов. Вид у них флегматичный и презрительный. Мы спешиваемся, предоставляем южанам торговаться с высоким, лукавого вида, парнем, сравнивающим верблюдов с медовыми пирожными, золотыми самородками и звёздами небесными, а сами – я, Ри-Ё, Ар-Нель и Юу – собираемся поглядеть на все здешние диковинки.

Невооружённым взглядом видно, что скоро верблюжьи торги не закончатся – а помочь мы всё равно не сможем: что мы понимаем в верблюдах! Анну бросает на нас быстрый взгляд, хмурится, но не спорит, только кивком головы отправляет десяток волков – и волчиц – нас сопровождать.

Вроде бы ни к чему в тихом городе – но на всякий пожарный случай.

– Ар-Нель, – говорит Анну, – в полдень я жду вас всех у водопоя.

Ар-Нель улыбается в ответ, мы принимаем к сведению – и отправляемся глазеть. Есть на что.

Мои северяне любуются оружием, а Ар-Нель упражняется в лянчинском языке. Он обсуждает с оружейником, мускулистым орлом со скептической миной, сравнительные достоинства выложенных на прилавок ножей – и оружейник, похоже, не слишком смущён беседой с язычником.

Я пытаюсь наблюдать за толпой.

Волки, принадлежащие свитам разных Львят, держатся хозяевами положения, высокомерно, пожалуй, глумливо: «Да таких денег не стоит твой младший сын! Видит Творец, честных среди плебса нет, одно жульё – учёны мало?» – демонстративно хватаются за оружие, издевательски хохочут. Торговцы стараются с ними не спорить – и сделки изрядно напоминают грабёж денной. Даже богатых купцов не защищает статус – волк забирает ремень с серебряной пряжкой, украшенной бирюзой, а перед бывшим его владельцем бросает горсть медяков: «На, подавись!» Зато друг с другом плебеи веселы и предупредительны – с оглядкой на власть имущих. Торговля держится плебсом, ремесленниками и земледельцами разной степени состоятельности – мне снова не отвязаться от мысленного сравнения лянчинской аристократии с оккупантами.

Впрочем, бесплотным наставникам отдают сами. Без звука. Хоть бы и даром. Этих боятся, кажется, даже больше, чем вооружённых до зубов волков. Наставники самодовольны и вальяжны, разговаривают елейно – но в тоне почти всегда ощущается скрытая угроза. Неладно в датском королевстве…

На нас посматривают с любопытством, но в разговоры не вступают – лянчинцы всё-таки не слишком доверяют таким шикарным мальчикам, как мои северяне, к тому же из-под шёлкового платка милого-дорогого Ча выбилась светлая прядь. Чужие – этого не скроешь. Мы интересуем купцов, но не только. Я замечаю в сторонке под навесом парочку странных молодых людей: вооружены весьма основательно, пистолетами и тяжёлыми мечами, одеты по-особому: синие штаны, заправленные в высокие сапоги, и довольно длинная, до середины бедра, широкая синяя куртка с капюшоном, накинутым на голову… но самое необычное – их фигуры и лица. Они уже давно не подростки, высоки, хорошо сложены – но в телосложении есть что-то… детское, что ли? Или девичье? Впечатление дополняют тонкие женственные лица – этакие недоделанные валькирии…

Они, конечно, бесплотные, но не обычные бесплотные. Когда-то Эткуру, показывая мне бедолагу-Соню, говорил, что вот такой приблизительно типаж, «игрушка», человек-фенька, женственная статуэтка, получается, если обрезать ребёнка, не достигшего Времени Любви. Но худенький Соня, сильно смахивавший на девушку, изрядно отличался от этих суровых бойцов с жёсткими холодными взглядами, профессионально сканирующими толпу…

– Что ты там рассматриваешь, Ник? – спрашивает Ар-Нель. – Я догадываюсь, что увиденное тобой весьма экзотично, но вряд ли настолько. Ри-Ё, мне кажется, нужен твой совет.

– И я выслушаю совет, – бормочет Юу. – Отвратительно.

Отвлекли меня. Мы стоим у палатки работорговца. Мне тоже отвратительно.

Признаюсь, я это иначе себе представлял. Каких-то обнажённых прелестниц, танцующих на помосте в ожерельях и браслетах, этакий Бахчисарайский фонтан по-лянчински… приступ больной фантазии после года простой безгрешной жизни.

Ничего подобного. Всё прозаично, буднично и дико.

Они сидят на вытертом до залысин старом ковре, брошенном прямо на землю под полотняным навесом. Демонстрировать себя совершенно не рвутся. Их – человек семь, молодых женщин, одетых в рваное тряпьё, заскорузлое от запёкшейся крови. Они тщетно пытаются запахнуть на груди куртки, которые вовсе не рассчитаны на женскую грудь, и отводят глаза от волков, которых тут больше, чем около других палаток. Волки и есть потенциальные покупатели – рядом больше никого не видать.

Торговец – обычный бесплотный, не вызывающий странных ассоциаций: похож на квадратную немолодую дамочку. Но есть ещё и охрана – трое крепких и основательно вооружённых парней, вполне «телесные». Кроме мечей и пистолетов у них – хлысты с металлическими рукоятками, и видно, что не только для красоты и впечатления: у худой девчонки с очень тёмным, как у мулатки, лицом и отчаянными глазами, на которой всей одежды – штаны, еле сходящиеся на бёдрах – длинный рубец через грудь и плечо. Впрочем, по сравнению с довольно грубо зашитой раной под рёбрами справа, едва начавшей заживать, след хлыста выглядит не очень страшно…

– Отребье! – фыркает красавчик-волк в чёрной проклёпанной замше. – Прайд опять бросил волкам кости… смотреть не на что!

– Никого не заставляем, – улыбается бесплотный. – Что поделаешь, войны нет. По всей земле примирение вышло, даже на границе с Шаоя тихо… Девки либо старые, либо случайные. Вот будет война…

– Штопанный хлам, – говорит другой волк, постарше. – А денег хочешь, как за здоровых, целых и свежих. Эй, ты! Да, ты, шаоя! Встань!

Плотная девочка с копной косичек в засаленных цветных ленточках, прикрытая какой-то замурзанной рубашонкой, тяжело поднимается и делает два шага вперёд, подволакивая ногу. На колене и выше – багровый шрам, нога плохо сгибается. Волк в сердцах сплёвывает:

– Еретичка – хромая!

– Так и прошу полторы тысячи, это ж не деньги за боевой трофей, – невозмутимо возражает бесплотный. – Хромота не помеха, родит нормально…

– Ага, хромая не сбежит, безрукая ножом не пырнёт, а безголовая вообще сокровище, а не рабыня – лежит себе тихо, ни есть, ни пить не просит! Ври, да знай меру!

– Смотри-ка, а вон та, сзади… Молоденькая…

– Ты, глазастая… подойди-ка!

Совсем юная девочка с тяжёлой волной косичек почти по пояс длиной, действительно глазастая, как котёнок, прикрывая руками грудь под распахивающейся вышитой безрукавкой, с трудом встаёт. Её штаны не сходятся на животе, слишком большом для тоненькой фигурки.

– Ах, гуо тебя подери совсем! Эта же – беременная! Сколько ж её брали все, кто хотел! До, после и во время! Ты, бесплотный, совесть потерял!

– Будто тебе лишний раб помешает, – бесплотный пожимает плечами, утрируя удивление. – Подумаешь! Все женщины рожают…

– Мне нужно, чтобы моих детей рожала, дубина ты!

– Стоп! – красавчик ухмыляется. – Сколько за беременную девку?

– Тысяча «солнышек».

– Пятьсот. И я её возьму. И не спорь – всё равно она тебе ни к чему. Жрёт ведь, как не в себя, а? Так вот, пятьсот – рискну. И она у меня родит прямо сейчас – а если выживет, пригодится моим людям.

– Идёт. Эй, ты… купили тебя.

Девочка шарахается назад, охранник толкает её к волку, а я успеваю подумать, что моё личное время наблюдать кончилось и надо вмешаться – и тут Ри-Ё стремительно бросается вперёд, выхватывая меч на ходу:

– Не смей её трогать, скот! – выкрикивает он волку в лицо, оттолкнув девчонку в сторону и заслонив собой.

Волк поражён. Похоже, понял, несмотря на невозможное произношение Ри-Ё.

– Откуда ты взялся, язычник? Она моя! – и едва успевает парировать удар.

– Остановите их! – визжит бесплотный пронзительно.

– Ник, присмотри за женщинами, – командует Ар-Нель, обнажая свой вассальский клинок, а наши волчицы, не сговариваясь и не дожидаясь приказа, хватаются за оружие.

Доля секунды – и я в центре драки. Единственное, что я могу сделать, это убрать беременную – я хватаю её в охапку и тащу в сторону. Она лёгонькая, как ребёнок, цепляется за меня тонкими пальцами, я подхватываю её под колени – на руках надёжнее – а Юу с мечом в правой руке и ножом в левой прикрывает нас с ней от чужих бойцов, которые непонятно откуда взялись.

– Уйди, уйди с ней отсюда, я прикрою! – кричит Юу.

Я успеваю заметить, что Ри-Ё рубится с красавчиком, и они сворачивают стойку навеса. Девочка на ломаном лянчинском просит: «Поставить меня, человек! Поставить Хинки-Кью на земля!» – но я бегу с ней к ювелирным рядам, где почти безлюдно, почему-то думая не об опасности, а о птичьей невесомости её тела. Юу вспарывает щёку и шею какому-то набежавшему верзиле, так и не успевшему перезарядить пистолет – и хромая еретичка лупит бесплотного работорговца откуда-то выдернутым колом, ломая ему протянутые руки – кто-то дико кричит, кто-то стреляет – и волчица-лянчинка с северной косой падает на колени, схватившись за грудь, а её подруга сносит голову стрелку – точно и легко, как с манекена – кровь фонтаном…

Базар превращается в дурдом или поле битвы. Я теряю из виду своих друзей, девочка гладит меня по лицу и жарко шепчет в самое ухо: «Человек, дать нож Хинки-Кью ради Творец!» – чужие волки крушат лотки и прилавки, летят лепёшки, побрякушки, цветные тряпки. Полуголая девчонка с зашитой раной рубится мясницким тесаком с высоченным волчарой, её рана открылась и кровь течёт, но на её лице – свирепый азарт. Мирный селянин, улучив момент, надевает на голову подвернувшегося стражника с хлыстом корзину с сущёными плодами, и ударяет сверху по корзине двумя сцепленными кулаками, и улыбается улыбкой чистого экстаза и небесной детской радости. Волчица добивает раненого, втыкая лезвие в его горло. Эткуру отшвыривает ногой треснувший горшок и вытирает чистым платком окровавленный меч – увидев его, я понимаю, что к нашим подоспело подкрепление.

Это – не базарная драка, это – наш первый бой, похоже на то. И наши одерживают в этом бою уверенную победу. Плебс, прячась за грудами корзин и горшков, за штабелями тюков и свёртков ткани, наблюдает за нами упоённо, только что не аплодирует. Самые смелые пользуются моментом и сводят счёты: мужик, продававший муку и зерно, мешком, как пращой, сбивает волка с ног и пинает каблуками: «Помнишь моего Геллу, помнишь, а, пиявка ты ползучая?!» Где-то за грудой корзин скулит покалеченный работорговец.

Анну с обнажённым и окровавленным мечом в руке идёт по проходу между торговыми рядами, давя рассыпанные плоды, лиловые, похожие на баклажаны, и наступая в кровавые лужи. Плебеи поднимают с земли тело волчицы, красавицы в крутых кудряшках, распоротое под левой грудью, и кладут на пушистый ковёр в райских розах. Ко мне подходит Ри-Ё, размазывая кровь по лицу; за ним, сильно хромая, идёт девчонка из Шаоя, держа мясницкий нож, как боевое оружие – половина её лица превратилась в сплошной синяк, но она жестоко улыбается.

Я, наконец, ставлю Хинки-Кью на землю. Подошедший Олу накидывает на её плечи плащ из бархатистой дорогой материи – торговец тканями, владелец плаща, не думает возражать. Разошедшийся шов полуголой девчонки пожилой селянин мажет чем-то жирным и серым из маленького горшочка – и бинтует чистой полосой белого полотна. Молодой парнишка зачерпывает воду из круглого бассейна в синих изразцах широкой глиняной миской, протягивает Ри-Ё и Юу – они умываются и смотрят друг на друга. Юу говорит: