Текст книги "Убийства мальчиков-посыльных"

Автор книги: Магден Перихан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Он наполнил стаканы. Напиться, что ли? Я жадно взялся за дело, наслаждаясь ароматом великолепного пятидесятитрехлетнего коньяка.

– Из-за чего вы поспорили с дедушкой, профессор Доманья? – полюбопытствовал я.

– Если помните, в возрасте пятидесяти лет ваш дедушка вернулся в Индию, – сказал он. – На пике карьеры он внезапно закрыл свое бюро и вернулся в Бомбей, где провел свою молодость. Говорят, что те, кто уезжает в Индию, обратно не возвращаются, а даже если и возвращаются, то душой навсегда остаются там. Но такой его неожиданный и внезапный отъезд очень всех удивил. «Не уезжайте, – просил я его. – Ведь если вы уедете, то больше не вернетесь». – «Спорим, что вернусь», – ответил он. – «Не беспокойтесь, я вернусь. Моя поездка – всего лишь антракт». Вот мы и поспорили на этот коньяк. Как мы удивились, когда три года спустя он действительно вернулся, да еще и с этим тощим индийским пареньком, просто щепкой! Но адвокатскую практику ваш дедушка забросил навсегда. Последние семнадцать лет своей жизни он приходил в свою контору, чтобы пройтись, посидеть в одиночестве, выпить, почитать журналы о кино. В каком-то смысле я выиграл спор, ведь можно сказать, что он так и не вернулся. А особенно этот его индийский паренек – вот уж странный был! Как тень за ним ходил. Как больной бездомный щенок. Дрожал все время, когда оставался один.

– Ванг Ю, что ли? – воскликнул я дрожащим от волнения голосом.

– Да-да! Ваш дедушка назвал его этим странным китайским именем. Ванг Ю! Да, несчастный, такой несчастный был паренек!

Несчастный индийский паренек! Несчастный Ванг Ю! Меня покидали последние силы. Казалось, я вот-вот потеряю сознание от сюрпризов, которые преподносила жизнь. Что за тайну скрывал Ванг Ю? Отчего он все время дрожал? Из-за какой тайны дедушка привез его из Индии, как какую-то вещь?

Мой стакан опустел. Я встал и вежливо попрощался. Уже когда я направился прочь, профессор вдруг спохватился, сделав вид, будто только вспомнил:

– Да, к вам сегодня Эсме заходила. Ко мне не зашла, негодница! Она слишком много пьет. Губит себя. Это меня очень беспокоит. Материнство разбило жизнь моей красавице.

Я увидел в его глазах неописуемую тоску и подумал: «Как он любит Эсме». Дядюшка Доманья ужасно любит Эсме.

– Доброй ночи, профессор Доманья, – повторил я. – Спасибо за коньяк. Самый лучший из всех, что я пробовал за свою жизнь.

– Всегда вам рад, заходите в любое время.

– Доброй ночи, – в третий раз повторил я. – Счастливо, профессор Доманья.

Я бегом спустился по лестнице. И едва ли не галопом, задыхаясь, бросился домой. На ужин приготовили все мои любимые блюда: плов с креветками по-китайски, курицу с миндалем и персиковый компот. Ванг Ю сидел на кухне и читал газету.

– Поужинай сегодня со мной, а, Ванг Ю? – попросил я. – Ты знаешь, как я не люблю есть один.

– Как вам будет угодно, – поклонился Ванг Ю. Всем своим видом он словно хотел показать, что я обязан рассыпаться в благодарностях, раз удостоился такой чести с его стороны. Ну и пусть! Я откупорил бутылку красного вина.

– Твое здоровье! – обратился я к Вангу Ю. – Или, как говорят японцы: «Кампаи»!

– Кампаи! – отозвался он с таким видом, будто потешается надо всем на свете, и прежде всего над самой жизнью. Он даже улыбался, как матушка.

Ему не нравится делить маму со мной, подумал я. Но сказать, что я ему совсем не нравлюсь, тоже нельзя…

После ужина я разложил на круглом столе красного дерева, стоявшем в центре моей комнаты, морские раковины, которые когда-то собрал на побережьях Карачи, Гоа и Пенанга. Я по обыкновению долго рассматривал их, как делаю всегда, когда хочу успокоиться. Вдруг в дверь два раза постучали. Ванг Ю заглянул внутрь и сообщил:

– Внизу ждет посыльный.

Дело было далеко за полночь, и я разволновался.

– Немедленно давай его сюда, Ванг Ю! В такой час может случиться что угодно…

Ванг Ю ввел его в комнату, и я не поверил своим глазам. Передо мной предстал не посыльный, а обычный уличный мальчишка. Его грязные кружевные манжеты, в отличие от белоснежных и накрахмаленных манжет остальных посыльных, были разорваны в клочья. Казалось, он специально разодрал их об стены, пока шел ко мне. Его светлые курчавые волосы, казалось, были не мыты вот уже несколько дней, в глаза бросались следы помады на щеках. Вероятно, какая-то женщина излила на него все избытки своей нежности.

– Я принес вам сообщение, сударь, – сказал он и протянул мне крохотный конверт.

На конверте неразборчивым почерком значилось мое имя. Сердце заколотилось:

– Это от Эсме? – спросил я.

– Ага, – отозвался он с безразличным видом.

Ни один другой посыльный так себя не ведет. Это был тот самый мальчишка, которого днем раньше я отправлял к господину Волковеду и Эсме. Без сомнения, это он: посыльный с грязными чулками! И кого же напоминало это его «ага»? Эсме! Это сын Эсме! Совершенно не похожий на остальных посыльных.

– Сколько тебе лет, малыш? – взволнованно спросил я.

– Мне шесть лет, сударь, – ответил он, не отрывая взгляда от раковин на столе.

– В каком доме ты живешь?

– В седьмом.

Нет, это не посыльный, это самый обыкновенный мальчишка. Сын Эсме, сын Эсме! А как ему раковины мои понравились! Я собрал их со стола и сложил в бархатную сумку.

– Держи. Я еще насобираю.

– Но постойте, сударь, постойте! – изумленно воскликнул он. – Это раковины с берегов Пакистана, Индии и Малайзии. Прошу вас – посыльные не могут – не должны! – принимать подарки. Благодарю вас, сударь. Вы очень добры, очень, очень добры.

Казалось, он вот-вот расплачется. Он походил то на обычного посыльного, то вдруг казался простым ребенком. Ему хотелось взять мой подарок, но он знал, что нельзя, вот и мучился. Совсем как Эсме. Его мать.

– Пожалуйста, возьми раковины, – произнес я. – Когда тебе будет скучно или грустно, будешь на них смотреть. Знаешь, это очень успокаивает.

Но подействует ли на посыльного? Впрочем, посыльные тоже люди. Пусть даже они и чудеса генной инженерии, пусть даже они совершенные создания, все равно они люди. Дети. Неужели Эсме знает? Неужели она знает, что этот мальчик – ее сын?

– Не подождешь немного? – спросил я. – Я хочу отправить с тобой ответ.

– Конечно, сударь, – ответил мальчик. Все-таки он взял бархатную сумку с раковинами.

Хорошо, подумалось мне. Все-таки малыш не смог отказаться от раковин. Мне захотелось обнять, приласкать этого ребенка. Быстро разорвав конверт, я начал читать.

Мне не по себе. Хорошо, напишу правду: мне страшно. Я должна кое-что сообщить тебе. Вот села, пишу. Значит, так: сегодня меня пытались убить. Когда я ушла из твоего бюро, то пошла прямо домой, так как очень устала. Там я легла и отключилась. Проспала бы целую вечность…

Моя соседка напротив – очень милая пожилая женщина, я часто оставляю ей ключи и прочие мелочи. По ее словам, из моей квартиры она почувствовала сильный запах газа, попыталась открыть мою дверь, но не сумела. Ей пришлось сломать замок. Все конфорки на плите были включены на полную мощность, а окна и двери заткнуты тряпками. Уверена, что здесь замешан Городской совет, сам знаешь почему. Я пишу тебе сейчас из дома одного друга. Не отвечай. Завтра я зайду к тебе, тогда и поговорим. Береги себя!!!

С любовью, Эсме.

Ее пытались убить. Городской совет, убийства посыльных, Эсме, ищущая своего сына…

– Я могу идти, сударь? – спросил мальчик.

– Да-да, иди, – ответил я. А потом спохватился и почти что с ужасом крикнул вслед: – Оставайся лучше здесь! Ты же знаешь, что посыльных…

Он ласково улыбнулся и сказал:

– Пожалуйста, не беспокойтесь, сударь. Нам разрешено ночевать только в доме посыльных. Доброй ночи. Большое спасибо за раковины.

И быстро вышел. Мне казалось, я сойду с ума. Эсме, сын Эсме, таинственные убийцы, которые включают газ и затыкают все щели тряпками, Городской совет, убийства посыльных… Я не ожидал, что усну этой ночью. Я ошибался. Не прошло и десяти минут, как я уже сладко спал.

* * *

Проснулся я очень рано, на улице накрапывал дождик. Спал крепко и потому не запомнил, что мне снилось. На сердце было отчего-то легко: наверное, мне все же снилось что-то хорошее. Почему-то страшные, грустные сны всегда запоминаются лучше. Как будто мало им терзать нас ночами – и днем они продолжают крутиться в памяти вновь и вновь, как старый фильм. А хорошие сны запоминаются реже всего, хотя от них делается легко на сердце и мы просыпаемся счастливыми – но вспомнить их не можем.

Я быстро оделся и, зажав под мышкой дедушкин макинтош, тихонько спустился по лестнице. Мне не хотелось завтракать дома, не хотелось видеть Ванга Ю. Чувствовал я себя превосходно. Я двинулся прямо к деловому центру. Кажется, даже посвистывал себе под нос.

В лавке на углу купил сэндвич с тунцом и жасминовый чай, рассудив, что прелесть жизни в портовом городе заключается именно в этом – возможности в любое время купить сэндвич со свежим тунцом. С чего вдруг я об этом задумался, не знаю, но точно помню, что так и было.

В деловом центре меня ждал выгравированный на железной двери лифта Икар. Дедушкина контора в то утро казалась прекрасной, как никогда. «Какой замечательный у меня был дедушка, – сказал я сам себе. – Не такой, как я. Замечательный. Благородный и утонченный».

Я сел за стол и только принялся за сэндвич, запивая его жасминовым чаем, как вдруг в дверь тихонько постучали.

– Входите! – крикнул я. – Дверь открыта, входите, пожалуйста!

– Сидите, сидите, прошу вас! – сказал мой гость, входя. Это был тот самый пожилой и почтенный господин с третьего этажа, который уже заглядывал раньше и всячески восхищался Вангом Ю.

Я вскочил и указал на кресло слева от стола:

– Будьте любезны, присаживайтесь, пожалуйста. – Считаю, что невежливым можно быть лишь тогда, когда ты в дурном расположении духа.

– Удивительно! – сказал он. – Никогда еще вы не приходили в такую рань.

Он был очень худым и старым. Совершенно седые волосы, на руках – четкие бороздки вен, отчего его руки казались почти синими. Наверное, в молодости он был рыжим. Только не спрашивайте, почему это пришло мне в голову. Вот если бы мы с вами пили за одним столом, я бы обязательно спросил и вас тоже: «Вы, наверное, в молодости были рыжим?» Но у этого пожилого господина аристократического вида я, слава богу, не стал спрашивать ничего бестактного. Я лишь глубоко вздохнул и принялся почтительно ждать, когда он заговорит о деле.

– Я зашел к вам, чтобы рассказать тайну Ванга Ю, – начал он. – Наверное, вам будет интересно.

Помню лишь, как я вцепился руками в подлокотники. С такой силой, что назавтра на ладонях проступили синяки.

– Я несколько слукавлю, если скажу, что сам решил все рассказать. Правильнее сказать – мы решили. Мы с Жакобом…

Он умолк, тщательно взвешивая каждое слово. Почтенный пожилой господин весьма разговорчив, язвительно сказал себе я. Надо же – столь почтенный человек, такой изысканный и утонченный, столь осторожный в разговоре, зашел именно для того, чтобы поведать мне тайну Ванга Ю!

– Вчера под вечер я заглянул к Жакобу. Он мой старинный друг, я частенько к нему захаживаю. Очень хороший человек. Отличный букинист.

Я, закусив губы, с трудом сдержал себя, чтобы не воскликнуть: «Именно из-за него со мной случилось все, что случилось, и все, что еще случится!»

– Вы же знаете нас, стариков: слово за слово, вот и договорились до вас. И решили, что вам, наверное, интересна тайна Ванга Ю.

Я не выдержал:

– Вы правы, сударь. В этом городе сумасшедших, где каждый то скрытничает, то болтает обо всем напропалую, тайна Ванга Ю будоражит мое воображение больше всего. – Все это я произнес поспешно, потом запнулся и замолчал.

– Прошу вас, избегайте того, что просто понять, – сказал он. – Это вообще редко заслуживает внимания. К тому же некоторые вещи бывают до того просты, что сбивают с толку людей, способных к размышлениям. Ибо такие люди копают гораздо глубже, чем надо, – тут он умолк ненадолго и, наконец, продолжил. – Будем справедливы к нашему городу, мой юный друг. Согласитесь: это один из прекраснейших и старейших городов мира. Это настоящий лабиринт, наверное, один из древнейших лабиринтов в мире. В молодости, когда я был полон амбиций, совсем как вы теперь, я то и дело повторял себе: «Господи, неужели единственный способ выбраться из этого города – моря, которые его окружают?» Однако этот лабиринт, этот город, который, как вы считаете, сводит вас с ума, – живой. Он живет своей жизнью и поддерживает ее в своих жителях.

Старик ласково улыбнулся. В улыбках женщин и стариков есть что-то беззащитное, располагающее, такое, что делает их правыми во всем.

– Вы правы, – ответил я, глядя перед собой. – Вы правы, сударь.

– Что касается тайны Ванга Ю, – сказал он, – то Ванг Ю был хиджрой.

– Хиджрой?! – воскликнул я.

– Да, вы не ослышались, – кивнул он. – В одиннадцать лет у Ванга Ю умерла мать, и родственники начали плохо обращаться с ним, всячески издеваться и обижать. Он удрал из своей деревни в штате Махараштра и решил сбежать в какой-нибудь крупный город, но вместо того, чтобы пойти в близлежащий Бомбей, подался далеко, очень далеко. После тяжкого пути, полного испытаний, он добрался до Нью-Дели. И в первый же день бедный малыш угодил прямо в лапы к хиджрам. Те встретили его хорошо. Напоили и накормили, даже на карусели покатали. Ночью он проснулся от страшной боли: хиджры окружили его со всех сторон и пытались оскопить, криками приветствуя рождение нового хиджры. Ко всему прочему, это напомнило ему родственников. Ванг Ю был очень впечатлительным ребенком; он так никогда и не сумел забыть ужас той ночи. Три месяца он терпел мучения, но убежать ему никак не удавалось. За это время он научился танцевать и петь, выступал на свадьбах. Дважды Ванг Ю пытался покончить с собой, из-за того, что ему приходится заниматься таким недостойным делом. В конце концов одна пожилая хиджра пожалела паренька и помогла ему бежать. Освободившись, Ванг Ю нашел пристанище там, куда прежде боялся идти, – в Бомбее. Но пережитое было для него таким потрясением, что ваш дедушка нашел его, когда тот умирал на улице от тяжелой болезни. Ваш дедушка выхаживал его много месяцев, сидел ночами у изголовья кровати, когда тому снились кошмары. Чтобы успокоить и развеселить мальчика, он купил мадагаскарского ворона и обучил птицу нашему языку. Однако два года спустя ваш дедушка решил вернуться в наш город. Тогда паренек принялся умолять не бросать его. Он плакал, кричал, что мечтает стать его слугой и что ничего другого ему от жизни не нужно. Дедушке же вашему мысль о слуге была не очень по душе. «Зачем мне такой слуга, как ты? В книгах вот все слуги китайцы. Зовут их Ванг Ю или как-то в этом духе, и к тому же я не из тех, кому нужен слуга. Не понимаю, зачем вообще нужны слуги. Ты же знаешь», – говорил он. Но имя «Ванг Ю» запало пареньку в голову. Он не унимался: «Отныне меня зовут Ванг Ю, и я ваш слуга». Дедушка ваш оказался в затруднительном положении, но не решился покинуть мальчонку и разбить тому сердце. Так, внезапно обзаведясь слугой, он вернулся в наш город. Это и есть тайна Ванга Ю! К тому же вам следует знать, что он безумно влюблен в вашу мать. Когда она выходила замуж, то от невыносимых душевных терзаний Ванг Ю изгрыз всю ручку на двери вашего дома. Дедушка ваш потом говорил, что эти следы не получилось ни закрасить, ни замазать. Ах, какая любовь! Спустя семь лет ваш дедушка умер, а матушка вернулась в отчий дом. Видели бы вы тогда глаза Ванга Ю. У него очень сильный характер, очень гордый. Он безупречно выполняет свою работу. Кроме того, Ванг Ю – один из лучших шекспироведов в городе. Раз в месяц, по вечерам, мы собираемся в лавке уважаемого Жакоба, и Ванг Ю читает и комментирует нам Шекспира.

Так вот что скрывал Ванг Ю, мой любопытный читатель!

Закончив рассказ, сосед попросил позволения откланяться.

– Как вам будет угодно, сударь, – ответил я. – Всегда милости просим.

Я проводил его до двери. Когда я возвращался к столу, у меня дрожали колени, так взволновал меня рассказ про Ванга Ю. От всего сердца я подумал: милый Ванг Ю! Милый, милый, милый Ванг Ю!

Когда я очень волнуюсь или расстраиваюсь, то моментально выбиваюсь из сил: мне сразу хочется спать. История Ванга Ю повлияла на меня так же. Не прошло и пяти минут после ухода моего почтенного соседа, а я уже лежал на столе и спал.

Мне снились разряженные хиджры в шелковых сари и с густо размалеванными лицами. Они кружились в танце, пронзительно покрикивая, перед дверью какого-то дома, где шла свадьба. Занавески на окне второго этажа осторожно раздвинулись – на них с ужасом смотрела голубоглазая, светлокожая девочка. Одна из хиджр заметила ее и, подняв свою огромную, раскрашенную хной и замотанную в тряпку руку, ткнула в ее сторону пальцем. Вслед за ней хиджры молча указали на девочку, а потом начали танец «проклятая невеста». Из-за этого танца девочка будет проклята до конца своих дней. Сначала она зарыдала, а потом, распахнув окно, принялась бросать на головы танцующих на улице хиджр все, что попадалось ей под руку. Фотографии в рамках, кружева, чернильницы, несколько курительных трубок… она швырялась всем подряд, а под конец засветила в голову старшей из хиджр фарфоровую куклу. И – невероятно! – попала в цель. Из головы пожилой хиджры льется кровь, остальные в волнении обступают ее. Невероятно красивое лицо маленькой девочки искажается кривой, злобной улыбкой, и она кричит: «Эсме! Меня зовут Эсме!»

Я проснулся от стука в дверь. Кто-то стучался с такой силой, что едва ее не сломал. Человек в Медвежьей Шапке.

– Вы что, опять спите? – с порога крикнул мне он. И затрясся в хохоте.

Господи, подумал я. Опять смех без причины, крики и плевки; опять этот тяжелый человек… Чего он все время ходит ко мне?

Усевшись в кресло справа от стола, тот закинул ногу на ногу:

– Я принес ваш журнал.

Вытащив из внутреннего кармана плаща старый киножурнал, он швырнул его мне. Тот самый журнал, который потеряла Эсме, с Хамфри Богартом на обложке.

– Спасибо, – сказал я. – Могу я спросить, где вы нашли его?

– Спрашивайте, спрашивайте! Мне ответить не-не-не трудно! Ей-богу, не трудно, – с трудом выговорил он. И тут же его обуял такой приступ хохота, что мне стало жутковато.

Человека в Медвежьей Шапке можно было называть самыми забавными, самыми идиотскими, самыми смешными и неожиданными прозвищами на свете. Разговаривать с ним было все равно, что идти по полю, заминированному хохотом. Совершенно невозможно догадаться, когда, после каких слов он начнет лопаться от смеха.

Постепенно его хохот превратился в какие-то всхлипывания. Наконец, он, кажется, заметил кислое выражение моего лица. Внезапно успокоившись, он сконфуженно опустил голову. Ну вот, расстроился, подумал я. Наверное, решил, что я – очередной робот. Иногда я умею быть злым; но быть безжалостным мне никогда не удается. Расстроившись, что огорчил его, я не выдержал и дрожащим голосом сказал:

– Послушайте, сударь. Я, кажется, говорил вам, что отдал этот журнал женщине, влюбленной в Хамфри Богарта, и когда вдруг увидел его у вас…

Он просветлел. Его глаза засияли, как у веселого щенка:

– Хотите знать, где я его нашел? В пивной, где работают карлики! И называется она… Знаете, знаете, как называется та забегаловка?

– «Белоснежка», наверное, – предположил я, пытаясь казаться безразличным, но любезным.

– Нет, дорогой мой! В нашем городе место, где работают одни карлики, называется «Пещера».

– Понимаю, – ответил я, опять не понимая ничего. – Понимаю.

Я хотел сказать что-то еще, но не мог. Словно ком в горле застрял. Где побывал этот журнал? Где и с кем пила Эсме? Кто знает, где и с кем она успела побывать в своем узеньком траурном платье за те две ночи, когда не ночевала дома? Когда она ходила в эту самую «Пещеру»?.. Вот и сегодня не заглянула ко мне, ясно, что и не собиралась приходить. Несомненно, то письмо, которое она отправила мне вчера ночью, для нее ничего не значило, и сейчас она пила неизвестно где и с кем, не вспоминая ни обо мне, ни о своем сыне, забыв и посыльных, и саму себя. Мои печаль и обида внезапно превратились в ярость. Если бы сейчас Эсме появилась в дверях, я бы набросился на нее и принялся оскорблять самыми страшными ругательствами, которые только пришли бы в голову, мог бы даже пару затрещин залепить.

Эй, читатель! Знаешь ли ты, как называется этот самый короткий, самый бессмысленный переход от грусти к злобе? Ревность! Нет другого чувства, которое так же роняло бы человека в собственных глазах, вынуждало бы его бороться и предавать самого себя. Нет другого такого уродливого, ядовитого, заразного чувства. Оно вырастает из страсти, как наглый сорняк, забирает в свои лапы душу и губит ее, и пока сердце, едва цепляясь за жизнь, задыхается от боли, этот подлый сорняк коварно набирается сил, жиреет, ехидно скалится, сводит вас с ума, а в итоге и вовсе убивает. Будьте бдительны, берегите душу! Помните: никто не застрахован от ревности и безумной страсти!

В тот момент мне казалось, что от страсти и ревности я задохнусь. Слава богу, рядом был Человек в Медвежьей Шапке с его мерзкими манерами, которые так выводили меня из себя. Слава богу, он был рядом.

– Мне пришлось уйти с работы, – сообщил он. – Теперь волей-неволей придется продолжать академическую карьеру. Я во-возвращаюсь в Университет. Что скажете? Неплохо?

– Вас что, с работы выгнали? – удивился я.

– В каком-то смысле, да, – сказал он и вновь разразился хохотом. – Вынудили уйти. Я рассказывал, что приключилось со мной во время командировки? Так вот, именно из-за того, что произошло на той выставке…

Он не договорил и вновь затрясся в хохоте, одной рукой вытирая слезы, а другой – держась за живот.

Отвратительные тучи, от которых на душе моей было так мрачно, внезапно рассеялись. Я вспомнил свой сон. Эсме наверняка прокляли. Она не такая, как все, – очень красивая и несчастная. Вдруг на меня нахлынула необъятная любовь и сострадание к ней. Как бы я хотел быть знакомым с той маленькой девочкой из сна! В детстве любить людей куда проще. Проще ли? Не знаю. Я знал одно: Эсме не шла у меня из головы.

– По-пойду я уже, – выговорил мой гость.

– Опять мама?

– Не-е. Сегодня я никуда не тороплюсь. Просто хочу вовремя уйти.

– Счастливо. Берегите себя.

Он встал – и тут же согнулся в три погибели от смеха.

– В-в-вы так смешно разговариваете! Мне очень весело с вами.

– Мне тоже.

Трясясь от хохота, он вышел на лестницу. Он так хохотал, что мне показалось, будто от его хохота трясутся стены.

* * *

Когда Человек в Медвежьей Шапке ушел, я почувствовал, что больше не в состоянии сдерживаться. Это, безусловно, было отголоском моего нетерпения, как нетерпеливая птица хлопает крыльями, мечтая поскорее взвиться в небо. Я решил, что дольше так сидеть не смогу, вскочил из-за стола и, схватив макинтош, помчался прочь, бродить по извилистым городским улицам. Вечером я вернулся домой, и в глазах Ванга Ю, встречавшего меня на пороге, прочитал: мама вернулась с дачи.

– Ваша драгоценная матушка приготовила вам прекрасный обед, – сообщил он. – Оставила записку и легла спать. Она так устала, так устала…

Я невольно пытался разглядеть следы зубов на дверной ручке – те самые, которые, по словам дедушки, невозможно было ни закрасить, ни замазать. Драгоценная мамочка, вернувшись с дачи, взялась за готовку и так умаялась, что упала спать. Обычно она спала крепко, как заигравшийся ребенок, что казалось Вангу Ю прекраснейшей вещью на свете. Что бы ни делала матушка, все для него было прекрасным. Вот какая любовь! Страстная любовь. Такая сильная! И такая трудная!

На столе из красного дерева, стоявшем в центре моей комнаты, лежала ее записка. Неразборчивым, коряво-торопливым почерком, который мало кто умел читать, мама писала:

Я наготовила тебе всякой вкусной еды. Садись, поешь на здоровье. Устала так, что не передать, и ложусь спать.

Скучаю, твоя мама.

Почему-то мне не захотелось есть «всякую вкусную еду» драгоценной мамочки под пристальным сияющим взглядом Ванга Ю – сияющим от любви и того, что объект обожания снова рядом. Сделав бутерброд с курицей, я поднялся к себе. Я чувствовал, что дело близится к концу, что убийства мальчиков-посыльных будут раскрыты совсем скоро, а точнее, дело решится само собой. Но чувство это было не приятным и успокаивающим, а, наоборот, я сделался из-за него вялым и расстроенным. Наверное, потому, что Эсме так и не пришла! Больше всего на свете я не люблю, когда мое счастье начинает зависеть от кого-то другого. Именно это многие годы терзало Ванга Ю. Лично мне жутко скучно часами размышлять о любви. Я решил почитать сказки Андерсена.

Усевшись было в кресло с бордовой, расшитой розами обивкой, я взял в руки книгу, но тут в дверь постучали. Вошел Ванг Ю. Было видно, что он расстроен.

– Опять посыльный, – сообщил он. – Принес очень важное известие.

– Я сейчас спущусь, Ванг Ю, – сказал я. – Передай, чтобы он подождал.

Натянув свитер, я прихватил макинтош; без сомнения, меня должны были куда-то позвать. В ту ночь меня просто обязаны были куда-то позвать.

Даже пришедший за мной посыльный пребывал в панике. Все посыльные как-то странно изменились: теперь они не скрывали своих эмоций – радость, гнев или беспокойство. Надо полагать, они впервые начали их испытывать. Мой дорогой дедушка однажды написал в каком-то письме: «Нет чувства, которое нельзя было бы скрыть, скрыть можно только бесчувственность. Что может быть легче – прятать то, чего не существует?»

– Меня отправил мсье Жакоб, – произнес посыльный. – Он просит вас немедленно прийти к нему в магазин.

– Уже иду, – сказал я. – Вот видишь, я уже макинтош захватил.

– Пожалуйста, поторопитесь, сударь, – попросил он.

– Что случилось, мальчик?

– Ничего не случилось, ничего, – ответил он. И выбежал на улицу.

«Надо же, – подумал я. – Впервые вижу посыльного, который убегает, не сказав обычных слов вежливости, не пожелав хорошего вечера или чего-то подобного». С посыльными явно было что-то не так. Что-то такое, о чем никто не догадывался, не мог и не пытался понять.

Я быстро зашагал по извилистым улицам. Когда я поравнялся с лавкой мсье Жакоба, то едва не задыхался. Мсье Жакоб сидел в кресле-качалке, стоявшей в дальней части магазина, и выглядел страшно растерянным.

– Мсье Жакоб, мсье Жакоб! Что случилось, что произошло?! – воскликнул я.

– Убили бедного моего, – всхлипнул он. – Еще одного посыльного убили. Самым бездарным способом! Обставили как самоубийство! Я не могу, я больше не могу! Сделайте же что-нибудь, умоляю вас, сделайте! – он затрясся от рыданий.

Из-за рыданий Жакоба на меня накатила жуткая тоска. Будто кто-то осудил меня на вечное одиночество, на самое суровое наказание. Его слезы не пробудили во мне ни печаль, ни сочувствия, ни отчаяния, а только тоску: тоску от того, что я совершенно один в этой лавке, в этом городе, на всей планете. Я терпеливо ждал, пока он успокоится.

– Он повесился как раз в нашем дворе, во Дворе букинистов, на платане. То есть это поначалу мы подумали, что он повесился. Вы его знали, это был самый старший из посыльных. Николай, так его звали. У них, оказывается, имена есть. То есть они сами их придумывают, берут себе имена героев из любимых романов. Вот вы могли бы себе такое представить?

– Мог, – ответил я. – Мог и давно представил. Не думаю, что посыльные когда-либо называли себя «Номер 478», «Номер 613» или «24 Августа».

Признаюсь, я вел себя довольно неучтиво.

– Ах, тело только что унесли, – продолжал причитать он. – Знали бы вы, что это такое – видеть, как раскачивается бездыханным на дереве это милое, крошечное тельце! Поверьте, зрелище это невыносимо.

Я уже слышал от кого-то эти слова, произнесенные именно так, именно в этом порядке. От кого же, от кого я их слышал? От господина Волковеда. Конечно, от господина Волковеда. Значит, господин Волковед и мсье Жакоб встречались так часто, что даже повторяли одни и те же фразы в схожих ситуациях… И к тому же скрывали это от меня! А может, весь город повторяет одно и то же, как огромный хор? Они все время встречаются, обсуждают то, что произошло или то, что должно произойти, что-то скрывают от меня – от постороннего, возможно, единственного приезжего в этом городе, хотя он и родной мне, – да еще и ждали, чтобы я раскрыл убийства посыльных! Это нечестно. Чего они все от меня хотят? Чего?!

– Откуда вы узнали, что его зовут Николай, мсье Жакоб? – спросил я. – Конечно, если это случилось сегодня…

– Ах, – вздохнул он. – Первым его заметил посыльный, проходивший мимо. Он бросился к дереву с криками «Николай! Николай!». Мы увидели, что он плачет и причитает над телом. Тело, вероятно, кто-то принес, когда стемнело, и повесил на дереве, чтобы выдать это за самоубийство. Доктор, как только прибыл на место происшествия, сразу понял, что к чему: Николая отравили, он мертв, предположительно, со вчерашней ночи. Но кто его повесил и как мы не заметили вешавших, непонятно. Наверное, из-за темноты, из-за дождя. Да и большая часть лавок к тому времени уже закрылась. Я свою не закрыл, потому что на сегодняшний вечер у нас было намечено собрание шекспироведов. Мой любезный друг – ваш сосед, уже, конечно, рассказал вам: наш друг Ванг Ю собирался читать и комментировать отрывки из «Сна в летнюю ночь».

– Надо же! – удивился я. – В самом деле? О том, что Ванг Ю – знаменитый шекспировед, я узнал только сегодня утром. Мне бы непременно хотелось воспользоваться его драгоценными познаниями, тем более, мы живем в одном доме…

– Мой юный друг, – сказал мсье Жакоб. – Мой юный друг, как же вы нетерпеливы. Не стоит обижаться на то, что жизнь имеет свои тайны. Ибо эти тайны и делают жизнь прекрасной, придают ей ценность и смысл. Подождите немного, и жизнь сама раскроет их перед вами одну за другой. Распутает все узлы. Не скажу, что в молодости не бунтовал так же, как вы, что мое нетерпение не сменялось безудержным гневом…

– Даже держу пари, мсье Жакоб, – перебил его я, – что в молодости вы думали: «Господи, неужели единственный способ выбраться из этого города – моря, которые его окружают?»

Жакоб засмеялся.

– Вы очень внимательны, – сказал он. – И подозрительны. Какие хорошие качества! Однако эти достоинства могут отравить вам жизнь, если вы не научитесь чувствовать меру. Да, мой юный друг, иногда у близких друзей может быть одинаковая манера разговаривать. Вплоть до того, что они забывают, кто из них что сказал, да и не хотят помнить об этом. Один становится проводником чувств другого: их взгляды совпадают, их мысли совпадают, и говорят они одинаково. Я желаю, чтобы и у вас когда-нибудь появился такой близкий, такой важный друг.