Текст книги "Убийства мальчиков-посыльных"

Автор книги: Магден Перихан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

А потом открыл дверь и неторопливо вышел.

Он не такой, как все посыльные, подумал я. У него даже грязь на его щегольских чулках с помпонами. Это ведь невозможно. Или Эсме соврала? И такое возможно?

* * *

На следующее утро я проснулся рано и замечательно позавтракал. В тот день я твердо решил не пить, а если ко мне в контору кто-нибудь придет, решать все вопросы быстро, чтобы как можно скорее разобраться в этой запутанной истории, от которой у меня уже все мозги были набекрень. Бодро прошагав по извилистым улицам, я пришел в контору. На дубовом дедушкином столе все еще стояли наши с Эсме стаканы. Я взял в руку ее стакан и рассмотрел. На нем остались следы ее тонких губ в помаде. Меня это взбесило окончательно. Она мне про все наврала. Но почему, зачем?

«Тебе было бы не интересно заниматься убийствами, которые просто раскрыть». Не интересно заниматься убийствами, которые просто раскрыть! Ее смех звенел у меня в ушах. Ее возвращение в наш город из-за океана. Ее детство в Индии. Ее участие в этом грязном дельце. Ее диссертация по индийским богам. Сильный ожог на ее руке. Ее близко посаженные глаза. Шоколадка с сирийскими фисташками. Вот бы хоть чуть-чуть успокоиться. Вновь наполнив стакан, я залпом выпил его.

Наполнив третий стакан, я выбросил опустевшую бутылку в мусорную корзину под столом. Это была последняя бутылка, оставшаяся со времен дедушки. Время, полагаю, уже близилось к вечеру. Чем бы мне теперь заняться в этой конторе за закрытыми ставнями, где теперь без книг и виски стало по-настоящему тоскливо? Эсме не пришла – да и не собиралась. Совершенно ясно, что она была не из тех женщин, которые ходят туда, куда их приглашают, да еще и в назначенное время. Она была из тех, кто приходит внезапно, когда вы уже обиделись и перестали ждать. Из тех, чья ненадежность до предела действует всем на нервы. Из тех, кто все на свете забывает. Какая мощная цитадель эта забывчивость, какая ужасная, непробиваемая броня! Пока я ждал ее, терзаясь ненавистью и ревностью, я снова подумал о том, как ненавижу тех, кто все забывает. Тех, кто умеет забывать и постоянно опаздывает.

Когда кто-то заколотил в дверь, я уже почти что повеселел. Ну конечно: вместо того, чтобы весь вечер есть себя поедом, лучше спокойно провести его с Человеком в Медвежьей Шапке. Тот изо всей силы колотил в дверь и кричал:

– Откройте! Откройте, пожалуйста!

Чтобы он поскорее замолчал, я крикнул в ответ:

– Дверь открыта, сударь! Всегда открыта, всегда!

Он торопливо вошел, с победным видом размахивая бутылкой виски «Джонни Уокер Блэк Лэйбл», как охотник, только что вернувшийся с охоты, гордо несет за уши убитого зайца. Он суетливо бормотал:

– Как, а? Как? Что скажете? Как, а? Не-ет, вам понравится, понра-авится!

– Да, сударь, – заговорил, наконец, я. – Вы угадали. Я тоже предпочитаю «Джонни Уокер Блэк Лэйбл», как всякий опытный и солидный человек. А из стакана, который вы видите у меня в руках, только что была выпита последняя капля виски в этом кабинете. Так что спасибо вам огромное. Великолепно.

Одним из достоинств виски является то, что выпив его, любой человек начинает вести себя со всеми просто и запанибрата. Думаю, что вы убедились в этом, прочитав мои слова.

Я до краев наполнил стакан, который, казалось, пустел сам собой, и синий стакан моего гостя. Мы стали пить, не сводя друг с друга глаз. Вытащив из внутреннего кармана пиджака фотографию паспортного формата, он протянул ее мне. Это была Лорен Бэколл. Думаю, вы понимаете, как нелегко найти ее фотографию, тем более паспортную.

– Ну вы даете! – сказал я. – Вы на все способны ради нее. Но как вы нашли эту фотографию? Это же так трудно!

– Когда речь заходит о ней, – сказал он, сощурившись, – я забываю о повседневной рутине. Мгновенно забываю. Я теперь совершенно не замечаю – трудна ли, легка ли повседневная жизнь, долго ли все это длится или нет. Мне теперь все равно. Это и есть любовь! Она способна мгновенно перенести нас из этой ску-ску-скучной жизни в прекрасный, сказочный мир.

– Я познакомился с женщиной, влюбленной в Хамфри Богарта, – сказал я. – А еще она жуткая лгунья.

– Господи! – захохотал он. – Будьте со-со-собой, а от женщин – женщин, которые помешаны на Богарте, – держитесь подальше. – Он с трудом договорил, и так хохотал, что, казалось, свалится с кресла.

– Надо же, как вам весело, – сказал я, думая, что такое веселье просто невыносимо.

Внезапно он стал серьезным:

– Женщинам, помешанным на Богарте, не стоит доверять. Это доказано научно.

– Как это научно? – удивился я.

– Н-ну, т-то есть я так ду-думаю, – заикаясь от выпитого, проговорил он и начал опять хохотать, забрызгав слюной полстола.

Это было уже слишком! Меня бесил его бесконечный смех. Я больше не мог этого выносить. Я допил свой стакан и собрался было выставить этого весельчака, но вдруг в дверь кто-то постучал: ровно три раза, с равными промежутками, не медленно и не быстро.

– Дверь открыта, господин Волковед! – крикнул я. – Всегда открыта!

Тот вошел. Вежливо кивнув мне и Человеку в Медвежьей Шапке в знак приветствия, он сел напротив него в кресло. Его пышные и довольно длинные каштановые волосы, подстриженные лесенкой, падали на брови. Почему-то его голова напоминала огромный артишок. Этому человеку надо бы сходить к хорошему парикмахеру, подумал я. Ему бы подстричься, чтобы лучше было видно его красивое лицо.

В руках у него была кожаная сумка, по виду довольно дорогая. Он поставил ее себе на колени и затеребил ручку, время от времени облизывая верхнюю губу. Не глядя мне в глаза, он заговорил своим ровным, звучным голосом, четко и безупречно выговаривая слова:

– Я получил письмо и книгу, которую вы отправили вчера вечером. Благодарю вас, прежде всего, благодарю. Но мне хочется по-дружески предостеречь вас. Предостеречь от скоропалительных выводов и обвинений.

Не успел он договорить эту напыщенную фразу, как Человек в Медвежьей Шапке разразился хохотом. Он так заливался, так гоготал, держась за живот, что я тоже невольно засмеялся. Господин Волковед не смутился. Аккуратно вытерев с лица слюну Человека в Медвежьей Шапке, он холодно взглянул на меня.

– Я в-в-вас слушаю, – сказал я, с трудом сдерживая смех.

– Посыльные – это, прежде всего, бизнес, – начал он. – Быть матерью посыльных в этом городе – считается не только самым престижным занятием, но и одной из самых высокооплачиваемых работ. Что касается отцов посыльных… – запнувшись, он замолчал и высморкался. – Понятия отцовства нет, есть только торговая сделка по продаже. За это платят очень большие деньги, чем мне и пришлось воспользоваться семь лет назад, по необходимости. Я не обязан сообщать вам, раскаиваюсь я или нет; но если говорить о самом институте посыльных, то – да, я против него. И сегодня, мобилизовав все свои материальные и духовные возможности, я противостою Городскому Совету, с которым я не согласен не только по этому вопросу, но и по многим его политическими решениям, которые противоречат…

Тут Человек в Меховой Шапке, все это время прикрывавший рукой рот, пытаясь сдержать смех, расхохотался так, что господин Волковед вынужден был замолчать. Ни разу не взглянув на него, он встал, пожал мне на прощание руку. Ладошки у него опять были потными. Странной торопливой походкой Волковед удалился из комнаты. Его походке не хватало той же тщательности, с которой он говорил. И еще ему обязательно нужно было подстричься.

Человека в Медвежьей Шапке мучил очередной приступ смеха. Брызгая слюной, он начал причитать:

– Это же робот! Робот, робот!

Боюсь, что господин Волковед, закрывая дверь, слышал его слова. Я сначала смутился, но потом подумал: что я могу поделать? Да он и в самом деле прав: этот торговец спермой действительно как робот.

Когда приступ смеха прошел, Человек в Медвежьей Шапке заискивающе, как собака, заглянул мне в глаза:

– Скажите, прошу вас, вы любите «Rolling Stones»?

– Да, сударь, – ответил я. – Я, как и каждый знающий человек, очень люблю «Rolling Stones». Могу предположить, что и для вас они очень важны. Я даже скажу, что вы – их страстный почитатель.

– Ну, тогда так и скажите, – сказал он, почему-то расстроившись. – Да, вы правы, я всегда слишком увлекаюсь. Вот, смотрите: строчку из моей самой любимой песни я записал себе на руку. То есть сделал та-татурировку. – Внезапно он опять повеселел, как раньше и, едва сдерживая смех, добавил:

– Ездил в другой город по делам, там и сделал.

Я не смог не подумать: «Кто согласился бы взять этого человека на работу? Что ему можно поручить?» Наверное, у него какая-нибудь фабрика, в наследство от отца. Скажем, по разведению улиток.

– Ну-ка, угадайте, – сказал он язвительно, – какую строчку я выбрал для татуировки?

–  «I can get no satisfaction», надо полагать, – ответил я с самым равнодушным видом.

– Ха-ха-ха, – рассмеялся он. – Вот и не угадали, не угадали! Вот что я написал на руке: «Don't play with me cause you play with fire».

– Тоже ничего, – сказал я. Мой незваный гость, был, конечно, болтлив и надоедлив, но, признаться, забавен. Все же он мне порядком надоел, да и голова у меня была занята другим, поэтому я спросил:

– А вам сегодня не надо забирать маму откуда-нибудь и куда-нибудь везти? А самому ехать куда-нибудь не надо? Я помню, как вы беспокоились в первый раз.

При этих словах он посмотрел на часы и вдруг вскочил:

– Господи! Уже семь часов! Вы такой молодец, такая умница! Нет, вы должны стать моим помощником и всегда быть рядом со мной! Вы правы, мне надо было забрать маму в шесть и отвезти к доктору! Она такая строгая! Я про-про-пропал!

Схватив плащ и шапку под мышку, он выбежал, крикнув:

– Пока!

По лестнице он спускался с таким грохотом, что мне показалось, будто от его прыжков у меня качается стол.

«Don't play with me cause you play with fire».Я улыбнулся сам себе. Какой бестолковый, взбалмошный человек, надо же! А Эсме так и не пришла. Да и не собиралась, конечно же. Я встал и взял дедушкин макинтош. Сунул руку в карман, вытащил серебряного Пегаса и посмотрел на него. Он был очень красивым, но как-то хитро смотрел на меня, отчего его морда выглядела ехидной и слегка нетрезвой. Но я не собирался придавать этому значения.

Когда Человек в Медвежьей Шапке ушел, мне расхотелось сидеть в конторе. Когда я добрался по извилистым городским улицам до дома, моим глазам предстало незабываемое зрелище: пьяный в стельку Ванг Ю. У индусов есть одни алкогольный напиток, называется «арак». Вот его-то он, душенька, и налакался. Так, что еле на ногах стоял.

– Боже мой, Ванг Ю! – воскликнул я. – Я мог себе представить, что упаду с дерева и сломаю шею, но представить тебя в таком состоянии я не мог.

– Я вспомнил нашего ворона, господин, – сказал Ванг Ю.

– Вашего ворона? – удивился я. – Конечно, как же тут не напиться, если вспомнить ворона! Что за ворон, чей?

– Мадагаскарский ворон, – ответил он.

– Да ты что! Настоящий ворон?

– Ванг Ю очень любил вашего дедушку, – сказал он. – Ванг Ю жизнь бы за него отдал. У нас был ворон. Очень умный ворон. Читал сонеты Шекспира. Это ваш дедушка его научил.

Сколько удивительных, подчас невыносимых, сюрпризов преподносит жизнь! Правда, мадагаскарский ворон, декламирующий сонеты Шекспира, пожалуй, особенно невыносим…

– Ваш дедушка очень любил читать Шекспира, – продолжал Ванг Ю. – Когда он учил меня читать и писать, он заставлял меня зубрить монологи из «Гамлета».

– Гамлет – это пьеса для подростков, – заявил я. – Классика молодежи. – На мгновение я почувствовал себя болтливым мадагаскарским вороном.

– Как же это было… – пробормотал Ванг Ю. – Ах да, вот:

 
Сравню ли с летним днем твои черты?
Но ты милей, умеренней и краше.
Ломает буря майские цветы,
И так недолговечно лето наше! [1]1
  Перевод С. Я. Маршака.


[Закрыть]
 

– Это четверостишие наш ворон читал без единой запинки, – пояснил Ванг Ю. – Первое четверостишие самого любимого сонета вашего дедушки. Конечно, и моего любимого тоже. Я ведь любил то же, что и он.

Нда. Без сомнения, индийский слуга, без запинки читавший наизусть сонеты Шекспира, был не менее удивителен, чем мадагаскарский ворон. Не могу сказать, что не подумал того же, что ты, о мой проницательный читатель: может быть, убийца – слуга?

Той ночью я мог бы разговорить Ванга Ю и узнать все, что хотел. Но хоть меня порядочным человеком и не назовешь, не в моих принципах лезть в душу к пьяному, чтобы выведать его тайны.

– Ложись лучше спать, Ванг Ю, – сказал я, – и не расстраивайся. Хочу тебя только об одном спросить: как звали вашего ворона?

– Ангел, – ответил Ванг Ю. – Мы звали ворона Ангел, и ему нравилось это имя.

Я даже не стал спрашивать, почему его самого назвали «Ванг Ю». А только пожелал ему «спокойной ночи».

Он ответил:

– Спокойной ночи, господин, – и ушел спать.

Той ночью я страшно гордился собой, своим великодушием и благородством.

* * *

Хотя я был измотан телом и душой, а может, именно поэтому, я не смог заснуть до поздней ночи. Я даже не смог толком взяться за биографию моего лошадиного дрессировщика, хотя мне ужасно хотелось, ведь когда я берусь за какую-нибудь книгу, то забываю обо всем на свете, пока она не закончится, и живу только на ее страницах. Я всегда, с самого детства, любил книги. Все же на все девять томов этой биографии требовалось время, а мне хотя и не терпелось ее поскорее дочитать, пришлось бы иногда отвлекаться – лишь от необходимости немного передохнуть, в каких случаях я обычно читал сказки Андерсена.

Когда я погасил мраморный торшер, первые солнечные лучи уже коснулись тяжелых бархатных занавесей в моей комнате. Дважды, пока я засыпал, мне казалось, будто я падал в какую-то пропасть, отчего я вздрагивал и просыпался.

Мне снилось, что какой-то посыльный, задыхаясь, бежал по улицам и кричал: «Мама! Мама!» Это был не обычный посыльный. Это был тот самый малыш, которого я отправлял к Эсме и господину Волковеду; тот самый, у которого запачкался сзади чулок. Он в страхе бежал по извилистым улицам, а мадагаскарский ворон, сидя в клетке где-то вдалеке, пел своим трескучим голосом: «Спал как-то заяц в канаве…» Внезапно на углу возник огромный человек в черном. На ногах у него были расшитые серебром коричневые ковбойские сапоги на высоких каблуках. Он яростно топтал красные кружевные перчатки, лежавшие на асфальте, до меня доносился треск тонкой ткани. Между тем посыльный все бежал и бежал, и наконец очутился в каком-то тупике. Человек в расшитых сапогах продолжал топтать перчатки, которые стонали на разные голоса. Щегольские чулки с помпонами были у посыльного все в крови. Задыхаясь после быстрого бега, он стоял в тупике и кричал: «Мама! Мама! Мама!»

Я проснулся в поту. Вдруг с милым малышом что-то случилось? Злясь на себя за то, что меня не усыпили сказки Андерсена, я с беспокойством спустился вниз.

Ванг Ю, в котором ничто не напоминало о его вчерашнем состоянии, такой же раздражающе-серьезный и манерный, как всегда, будто ни в чем не бывало, накрывал стол к роскошному завтраку.

– Ванг Ю, – спросил я, – скажи мне, Ванг Ю, сегодня ночью или под утро убили еще одного посыльного?

Он с укором посмотрел на меня, словно желал пристыдить за беспокойство, и сказал:

– Вряд ли, господин.

Ясно было, что я в немилости, потому что видел его пьяным и заплаканным.

– Когда вам подать завтрак? – спросил он. – Будете сэндвич с курицей или паштет из мозгов? Апельсиновый сок или чай?

Я едва сдержался, чтобы не ответить ему: «Паштет из твоих мозгов, Ванг Ю». Схватив дедушкин макинтош, я выскочил на улицу. В городской газете ничего интересного не обнаружилось. Никто не умер, не погиб. Тот малыш-посыльный был таким маленьким, таким беззащитным. Когда я добрался, наконец, до конторы, от избытка чувств у меня лились слезы. Ничего не замечая, я застыл в вестибюле делового центра, перед старинным лифтом, вместо того чтобы, как обычно, подняться по лестнице. На железной двери лифта был выгравирован Икар. Счастливый, парящий Икар, совершенно не замечающий, как тают его крылья. Затаив дыхание, я дивился тому, что прежде не замечал такой красоты. И вдруг сзади раздались шаги. Они все приближались, приближались и, наконец, остановились рядом со мной. Это были ковбойские сапоги, расшитые серебром. Я не решился поднять глаза от этих страшных сапог и посмотреть вверх. Сердце мое бешено колотилось от страха.

– Добрый день! – произнес низкий, бархатный баритон. – Давно мне хотелось встретиться с вами. Ваш покорный слуга, профессор Доманья.

Так значит, этот широколицый, с мясистыми щеками и карими, слегка косыми глазами человек в огромной черной шапке и плаще, в ковбойских сапогах, расшитых серебром, и был знаменитый профессор Доманья! Все жители города знали, что в отличие от прочих адвокатов делового центра, чьи конторы состояли из одного, самое большее, из двух кабинетов, профессор Доманья – невероятно известный адвокат, специалист по морскому праву – занимал всю мансарду. Насколько в нашем городе было важно морское право, настолько знаменит в этой области был профессор Доманья. Однажды в лавке мсье Жакоба по какому-то поводу зашел о нем разговор. И мсье Жакоб охарактеризовал его мастерство так: «Он играет морским правом подобно мальчику, что ловко жонглирует мячами». Значит, именно он и носил расшитые серебром сапоги: самый знаменитый, самый лучший адвокат – профессор Доманья!

Он произнес громогласно:

– Ваш дедушка был моим старшим товарищем. Он был мне очень дорог. Я обрадовался, когда узнал, что вы заняли его контору. Ваш дедушка часто говорил: «Любой Ставрогин приносит с собой ветер и мощь океана». Можете не верить, но, как только вы появились, воздух в деловом центре и в самом деле поменялся. Вот вы какие, Ставрогины! Даже в самое скучное и затхлое место приносите свежий морской бриз.

Впрочем, этим успехом Ставрогины по большей части обязаны своим слугам, отметил я про себя.

Мы зашли в лифт, и профессор Доманья, уставившись на меня своими косыми глазами, прогремел:

– Заходите ко мне. Прямо сегодня заходите. Если вы, как и ваш дедушка, неравнодушны к жидким благам этого мира, то у меня есть для вас великолепный сюрприз.

Так это и был тот человек в расшитых сапогах, топтавший перчатки в моем ночном кошмаре? Признаться, профессор Доманья показался мне самым приятным и обаятельным человеком из всех, с кем я познакомился с тех пор, как влип в эту историю.

Лифт остановился на третьем этаже. Профессор Доманья сказал:

– Моя крестница Эсме заходила к вам позавчера. И с тех пор не появлялась, паршивка такая!

Эсме? Он – крестный отец Эсме? Я онемел от изумления. Не смог даже выдавить из себя ни одну из тех дежурных косных фраз, навроде «Мне очень приятно, сударь!», которые присутствуют в словарном запасе каждого. Слава богу, рядом с профессором Доманьей и не надо было ничего говорить.

– Счастливо вам! Счастливо! Так значит, сегодня жду к себе! – прокричал он на прощание. Нет, не прокричал. Просто у него был такой громкий, такой зычный голос, что он звенел, будто эхо в какой-нибудь долине.

Профессор Доманья – крестный отец Эсме! Быстро спустившись на первый этаж, я вошел в маленький магазинчик напротив делового центра. Сказал мальчишке за прилавком:

– Один «Джонни Уокер». «Джонни Уокер Блэк Лэйбл».

Когда дверь вновь без стука открылась, я уже выпил половину бутылки. На ней было узкое, закрытое черное платье, на ногах тонкие черные чулки, замшевые туфли на высоком каблуке, а на плече – маленькая стеганая сумка на цепочке. Распущенные волосы растрепаны. Слишком яркий, с избытком макияж явно остался на лице со вчерашнего дня. Она вошла, покачиваясь, и опустилась в кресло, стоявшее справа от моего стола. Она выглядела очень усталой – видно было, что много выпила. Но как бы то ни было, она все же пришла.

– Что такое ложь? Что мы называем ложью? – задумчиво спросила она. Ее странный, ни на что не похожий голос тоже как будто покачивался. – У индусов не существует понятия лжи, потому что для них окружающего мира на самом деле не существует. Мы живем в неправедном месте, полном страданий, и возвращаемся сюда вновь и вновь, пока не спасемся. И в этом дурацком месте мы вынуждены считаться с рядом понятий – правда, ложь, рано, поздно, удобно, неудобно. Ты рассердился на меня, потому что я опоздала. Если бы вчера я пришла и ответила на твои вопросы, тебе было бы «удобно». Ты рассердился, что я назвала неверные цифры и что сослалась на мсье Жакоба. Он меня к тебе не отправлял. Но разве это важно? Может, он послал меня сюда, сам того не сознавая? Я давно не держу в голове ни цифр, ни дат. Ты представить себе не можешь, сколько я трудилась над собой, чтобы научиться выбрасывать все эти мелочи из головы. И только теперь могу сказать: я не держу в голове эти глупости, не могу держать. Пожалуйста, ну пожалуйста, не сердись на меня! Делай, что хочешь, только не сердись. Я бы смирилась с твоим гневом, если бы знала, что не нравлюсь тебе, если бы я раздражала тебя, если бы ты меня боялся. Но если ты хорошо ко мне относишься, так и относись хорошо: люби и прощай, очень тебя прошу. Не нальешь ли мне немного виски?

Я наполнил ее стакан. Не мне было говорить ей: «Ради бога, не пей больше», – или нечто подобное. Я не собирался смущать ее напоминаниями и предостережениями. Жизнь и так принесла Эсме немало горя. Нужно было быть великодушным, добрым с ней. Но я не смог бы. Невозможно не сердиться, когда так любишь. Не сердиться и не городить ерунды.

– Я так счастлива, – сказала она со слезами на глазах. Не удержавшись, она зарыдала. – Помнишь того посыльного, убитого? Я ходила на похороны. Оказалось, это не мой сын. Мой сын – другой, он живет в доме номер семь. А я всегда ходила в дома номер три и четыре. Потому что думала, что мой в одном из них. Городской совет два раза делал мне предупреждение. Но мне было все равно, я продолжала ходить только туда. В дом номер семь и номер восемь не ходила никогда. В совете есть один бабник – грязный, мерзкий тип. После похорон я пошла к нему выпить и поговорить. Конечно, он разговорился. Сказал, что убитый посыльный – не мой сын. Я так счастлива…

Эсме снова заплакала. Какая несчастная, какая красивая женщина! – думал я. Глядя на нее, я вспоминал все мерзости этого мира. Если бы у меня был сейчас нож, я бы сделал себе харакири.

– Не плачь, Эсме, – попытался утешить ее я. – Мне невыносимы эмоции: слезы, печаль, чрезмерная радость, чрезмерная искренность. Выходит, один из твоих сыновей живет в доме номер семь?

Хлюпая носом, она ответила:

– Да, вроде бы. Мой шестилетний малыш, мой сын, рожденный от дражайшего господина Волковеда, все эти годы живет в доме номер семь. Да, и еще: я тебе соврала. У меня не два сына, а один. Ну и что, что соврала! Я специально это сделала. Если говорить, что родила двоих посыльных, тебе больше веры. Обычно рожают двоих. Это идеально. Особо успешные матери иногда даже троих. Все они, конечно, женщины не без недостатков. Многие – истерички, но ведут себя осторожно. Настоящие курицы. Городской совет допустил ошибку, когда позволил мне стать матерью посыльных. Им впервые попалась такая проблемная мать. Конечно, второй раз мне не предложили. И честь получения самого низкого среди матерей вознаграждения тоже принадлежит мне. Из моей зарплаты то и дело вычитают всяческие штрафы. А тех куриц поощряют не только новыми детьми, но еще и денежными вознаграждениями, и премиями. Какие они жадные! Если бы ты видел их в родительский день, ты бы глазам своим не поверил. Как скромно они одеты! Разыгрывают перед детьми театральную постановку под названием «материнское искусство», самые ее изысканные сцены – любовь, нежность, внимание. Ко всем без разбору. Им даже в голову не приходит выяснить, кто из них чей, кто отец, кто они – эти дети. В голове не укладывается!!! Им даже в голову не приходит! Дети так несчастны, им так плохо! Они даже начали убивать друг друга!

Эсме не смогла удержать слез. Одной рукой она прикрыла лицо, другой пыталась утереть глаза. Мне подумалось, что она и в самом деле беспокоится за детей. Но тут я вспомнил свой сон.

– Оказывается, профессор Доманья твой крестный отец? – спросил я.

– Э-эх, – вздохнула она. – Они с отцом были близкими друзьями. Только не говори ему, что я приходила. Не хочу, чтобы он видел меня в таком состоянии. Не буду к нему заходить. Дядя Доманья не подозревает, сколько я пью.

Дядя Доманья! Дядя Доманья в расшитых сапогах! Он-то, конечно, знал, что Эсме пила. И что душу ее терзали незатянувшиеся раны. Выпивкой она лишь бередила их. Но кто из нас этого не делает?

– Пойду я домой, – сказала она. – Я не ночевала дома две ночи подряд – видишь? – на мне все еще траурные одежды. – Тут она задумалась, уставившись на пустой стакан, который сжимала в руке, и решительно произнесла:

– Завтра пойду, разыщу моего сына. Обязательно разыщу.

– Береги себя, Эсме, – сказал я. В ту минуту она была для меня самым родным и любимым человеком в городе.

Поправив волосы, она показала Муругана с его дьявольскими сапфировыми глазами, сиявшими на невинном лице:

– Смотри, я сделала сережку из твоего брелка. Ключей-то я не ношу.

– Тебе очень идет, – улыбнулся я.

– А журнал с Богартом я вчера вечером потеряла, – грустно сказала она.

– Ну и ладно.

– Конечно, – ответила она. – Пока, ангел мой. Береги себя. Ты ведь целых полбутылки выпил.

Ангел? Впервые в жизни меня назвали ангелом. Она вышла и закрыла за собой дверь.

* * *

Когда она ушла, мне сделалось ужасно одиноко. Невыносимая изжога терзала меня, ведь желудок с самого утра не получал ничего, кроме виски. А еще из-за волнения, что я снова увидел ее. Меня охватила неописуемая тоска вперемешку с глубоким чувством вины. С тех пор, как я вляпался в эту историю, прошло целых шесть дней, а я так и топчусь на одном месте. Вы, наверное, вините меня, что я не занимался ничем полезным, а только надирался и предавался ненужной болтовне. Вы, наверное, думаете, что у меня нет собственного мнения и я не отстаиваю то, что люблю. Пожалуй, я и сам с этим соглашусь. Но знаешь что, читатель? Моя голова не простаивала без дела! Душа моя страдала, и все силы мои были направлены на то, как облегчить эти страдания. Поднимаясь по лестнице к конторе профессора Доманьи, я подозревал всех, даже самого себя. Каждый, каждый, кто попадался мне с тех пор, как началась эта история, мог быть убийцей. Но кто не мог им быть? Должно быть, именно эта мысль выбивала меня из колеи. Именно эта проблема: кто мог, а кто не мог быть убийцей.

Лестница закончилась. Увидев перед собой черную лакированную дверь профессора Доманьи, я почему-то даже не растерялся. Дверь в контору адвоката, разгуливающего в расшитых ковбойских сапогах, конечно же, и должна была быть черной, лакированной, с золотой чеканкой в виде китайского дракона. Так что все было правильно. Дверь открыла смуглая красавица. Секретарша. Добавлю к тому, что пол в кабинете был покрыт толстым ковром рубинового цвета, что повсюду была резьба, позолота, инкрустация и лепка, и что вся эта безвкусица не раздражала, а, наоборот, успокаивала, создавала тепло и уют. Теперь опишу сам кабинет профессора Доманьи. Когда я вошел туда, он сидел ко мне спиной и искал что-то в ящике книжного шкафа, стоявшего за письменным столом, где том к тому выстроились труды по праву. От одного взгляда на этот шкаф становилось ясно, что его владелец сделал все возможное, чтобы тот «выглядел шикарно». Подойдя поближе, я увидел, что в ящике обувь – аккуратно расставленные разноцветные ковбойские сапоги – а сам профессор Доманья занимался тем, что неторопливо выбирал себе другую пару, вместо прежних, расшитых серебром, которые он уже снял. Остроносых сапог на высоких каблуках тут было, по меньшей мере, пар сто: бежевые, бордовые, черные, золотистые, серебристые или даже ярко-зеленого.

– Надо же, как вы меня застукали! Застали прямо над тайником с обувью! – его громоподобный голос звенел от радости. – Садитесь, садитесь, очень вас прошу! Вечером я зван на ужин, вот и решил сменить сапоги. Те, конечно, красивые, но эти-то гораздо лучше!

Он указывал себе на ноги, которые обул в лакированные сапоги ярко-зеленого, как голова селезня, цвета. И те, и другие были одинаково хороши.

– Ох уж эта моя страсть к сапогам! Но разве мы не живем до тех пор, пока живы наши страсти? Прошу вас, скажите! Если бы не наши страсти, что бы от нас осталось? Ваш дедушка – ваш драгоценный дедушка! – вот кто был человеком страстей, да каких! Он то и дело говорил мне: «Ставрогины рождены для страсти! Ибо жизнь без страстей – это тюрьма!» Надеюсь, что не без оснований считаю вас истинным Ставрогиным. Хотя, если не ошибаюсь, вы, как и я, носите фамилию матери?

– Да, профессор Доманья, – ответил я. – Я ношу фамилию матери, но меня можно считать Ставрогиным.

– Ваш дедушка, ваш дедушка… Беседовать с ним было для меня величайшим удовольствием на свете. У него был блестящий ум и живое сердце. Вы ведь почти не застали его? Жаль, ах, как жаль! Как бы я хотел, чтобы вы послушали наши беседы – это словно прочесть Достоевского… А сейчас говорите: что будете пить?

Его раскосые карие глаза сияли нежностью. Голова его была почти лысой, а лицо – широким и круглым. Не дождавшись ответа, профессор захохотал. В его смехе было нечто ободряющее, вселяющее надежду, от чего на душе делалось хорошо. Этот человек знает, что такое уверенность в себе, подумал я. В нем не было самоуверенности, свойственной злобным или властным. Его уверенность в себе была спокойной, отчего и всем вокруг делалось спокойнее и теплее. Рядом с ним казалось, что ты в безопасности. Случись что – и он тебя защитит. И любит он тебя всем своим большим сердцем.

– Ах, не обращайте внимания на мои расспросы! – сказал он со смехом. – Я давно приготовил напиток специально для вас. Роскошный коньяк, любимый коньяк вашего дедушки. Пятьдесят три года выдержки! Увы, его я не мог угостить таким старым коньяком; тогда я только начинал и еще не добился успеха. Мы с ним поспорили на коньяк, я проиграл спор; но такой ценный коньяк купить не смог. А он меня даже не попрекнул. Тогда мы с ним пили коньяк всего-то семнадцатилетней выдержки. Ваш дедушка был утонченным человеком, разбирался в выпивке и в людях, короче говоря, знал толк в жизни. А теперь все знай твердят: «Я не понимаю жизнь, не понимаю жизнь». Можно подумать, они для этого что-то сделали! Можно подумать, они оторвали задницы от кресел, чтобы научиться ее понимать!

Профессора Доманью охватил гнев, и он совершенно переменился. Толкнул ящик с сапогами, и книжный шкаф захлопнулся. Н-да. Понятия одежды и убранства интерьера у профессора несколько отличаются от общепринятых, подумал я и заметил еще одну необычную деталь: когда он рассердился, то стал походить лицом на какого-нибудь злобного индийского божка.