Текст книги "Черешни растут только парами"

Автор книги: Магдалена Виткевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Я посмотрел на эти результаты. Я не заметил, когда кто-то вошел в кабинет. Магда.

– Магдусь, у меня сейчас будет пациентка.

– Доброе утро, пан доктор, – сказала моя жена. – Меня зовут Анна Ковальская, и только что ваша медсестра принесла вам результаты моих анализов. Не поможете ли вы мне их понять? – улыбнулась она.

– Я не понимаю.

– Доктор, как это вы – да не понимаете? Кому все это понимать, как не вам? – В ее вечно смеющихся глазах я увидел такую радость, что…

– Магдусь… Магдусь… То есть? Что это значит?

– Доктор, что же вы спрашиваете меня, что это значит? – Она хотела еще что-то сказать, но я крепко ее обнял.

– Сумасшедший, раздавишь меня! – сказала она.

– Что все это значит? – спросил я.

– Сюрпра-а-айз! Ну как, получился у меня сюрприз? – Она засмеялась еще громче. – Мне очень хотелось, чтобы ты осмотрел меня. А еще я хотела сделать тебе сюрприз.

– Я тебя когда-нибудь задушу!

– Ты этого не сделаешь, – покачала она головой. – Слишком любишь меня.

– Очень! – я сказал. – Я тебя осмотрю.

Магда приготовилась к осмотру.

Через некоторое время я услышал и увидел биение сердца моего ребенка. Я почувствовал все, что чувствуют тысячи женщин, которых я изучил до сих пор. Честное слово, не ожидал я от себя такого урагана эмоций.

– Похож на папу, – констатировал я, указывая на монитор.

– Вылитый, – кивнула она головой в сторону монитора. – Главное – такое же умное выражение лица.

Это было наше самое прекрасное Рождество. Возвращаясь из клиники, мы поехали в магазин и докупили еще селедки. Мы всё переживали вместе, даже желания у нас были одинаковые.

Больше всего нам понравилась селедка, что с изюмом и помидорами. Потом та, что с оливками в прованских травах. Не проигнорировали мы также и селедку в горчице.

21

Беременность Магды протекала гладко. Я бы всем пожелал такой пациентки. Единственным спорным моментом было то, что я рекомендовал ей подать заявление на отпуск, в крайнем случае уволиться, а она утверждала, что беременность – это не болезнь и что она может спокойно ходить на работу.

Конечно. Могла бы. Если бы она работала не в поликлинике и если бы к ней каждый день не приходила дюжина маленьких сопливых пациентов. Она пережила сезон ветрянки, скарлатины и некоторых других заболеваний, однако ранней весной ангина уложила ее в постель. Сначала мы пробовали лечение домашними средствами, но это не дало результата. Она слегла с высокой температурой, и у нее все было на пределе.

Утром она приняла антибиотик из домашней аптечки. Там оставалось несколько таблеток, остальное я собирался привезти, возвращаясь с работы, совсем скоро: в тот день я планировал принять только двух пациенток. Во время приема я обычно не отвечаю на звонки. Старался я придерживаться этого правила и в тот день. Даже когда краем глаза заметил, что звонит телефон, продолжал терпеливо отвечать на вопросы пациентки. Однако в третий раз я решил ответить. Не успел – Магда уже отключилась.

Когда разговорчивая женщина вышла, я безуспешно попытался дозвониться жене.

Я принял еще одну довольно быстро. Перекинулся шуткой с Яцеком, с медсестрой.

– А ты, Яцусь, еще долго? – спросил я.

– До утра, – ответил он.

– Женщину лучше поищи, а не до утра на работе.

– Придется на работе поискать! – засмеялся он.

Кажется, именно тогда он начал подбивать клинья к медсестре, которая через год стала его женой.

* * *

Я сел в машину. По дороге заехал еще в магазин за мандаринами (со стадии селедки Магда плавно перешла на стадию цитрусовых) и за лекарствами.

По дороге я пытался ей дозвониться. Она упорно не отвечала.

Тогда я впервые почувствовал беспокойство. Но я объяснял себе, что, возможно, она спит или находится в туалете. Когда кто-то болен, он должен отдыхать, не так ли? И спать как можно дольше.

Я открыл дверь. Было слышно радио. Снял куртку, вымыл руки и вошел в спальню.

На кровати раскинувшись лежала Магда. Я взял ее руку проверить пульс. Почти неощутимый. Она задыхалась. У нее была сыпь по всему телу.

Анафилактический шок. У меня не было адреналина в доме. Я совсем забыл, что у Магды аллергия на этот чертов антибиотик. Она, видимо, тоже забыла. Это было неважно. Я взял ее на руки и понес в автомобиль. Я не помню, что там происходило по дороге. Я просил ее дышать, я считал вслух, я пел ей песни. Я чувствовал, что с каждой минутой все больше и больше теряю с ней контакт.

Конечно, я позвонил Яцеку, чтобы он был готов принять ее.

Когда я подъехал, врачи уже ждали нас. Я не должен был терять голову при любом пациенте, но тогда я готов был отстранить всех и сам бороться за нее. Мне не разрешили. Я просто смотрел, как они вкололи ей адреналин, подключили к капельнице, ввели стероиды, отвезли в реанимацию. Она была без сознания. Через некоторое время начались реанимационные действия. Увы! Я видел, как теряю ее. Ее и моего ребенка. Все во мне кричало. Смотреть на то, как умирает любимый человек и осознавать, что ты больше ничего не можешь сделать… это худшее чувство в мире.

Реанимация длилась час.

И все это время я был там с ней.

Потом я увидел лицо завотделением. Он качал головой. Я все понял.

– Смерть в четырнадцать тридцать, – услышал я.

После этих слов я больше ничего не слышал… и не видел… и не чувствовал.

Говорят, обо мне сразу позаботились. Мне дали какие-то лекарства. Если бы не Яцек, я не знаю, как бы я пережил все это.

Я был на длительном больничном. Затем я отгулял весь отпуск. И все равно я не мог работать.

– Яцек, я не могу дальше работать, – сказал я однажды, когда мы сидели у меня за «нашим с Магдой» столом.

– Почему?

Я покачал головой.

– Я не могу продолжать вредить людям. Я уже две жизни разрушил.

– Шимон, погоди. Я тебе как врач заявляю: есть все основания продлить тебе больничный. Посиди, приди в себя, подумай.

– Нет. Я уже подумал. Продам акции и поищу себя в чем-нибудь другом. Это не моя работа.

– Ты прав в оценке ситуации на данный момент. И это хорошо. Значит, ты не лишен рассудка. Значит, просто нужно время.

– На что время? – спросил я.

– На жизнь.

– А что это за жизнь без воздуха, когда дышать нечем?

22

Иногда мне хотелось умереть, чтобы встретиться с ней. Как можно скорее. Я переживал разные состояния. От ярости на себя, что у меня вообще этот чертов антибиотик оказался дома, до большой тоски по ней, выбравшей мир иной.

Теперь я благодарен Яцеку за то, что он не позволил мне продать свою долю. Я продал дом, наш с Магдой дом. Не мог в нем больше жить.

Иногда я хожу туда погулять. В саду недавно повесили качели и сделали песочницу. Из-за забора доносится радостный смех. Я часто останавливаюсь на другой стороне улицы и смотрю оттуда на бывший наш дом, смотрю и представляю, что там внутри живет мое счастье. Вот только счастье мое ушло навсегда.

Мне не пришлось долго искать себе жилье. Когда Яцек женился, освободилась его квартира. Он сам предложил мне пожить в ней до тех пор, пока я не куплю свою. Вот я и живу в ней. Через год я почувствовал необходимость общаться с людьми. Я даже хотел им рассказать свою историю. Хотел говорить, выбросить из себя всю свою обиду на весь мир за то, что он сделал со мной. Все мои близкие уже много раз слышали мои жалобы и больше не могли. Устали.

Я зарегистрировался водителем на «Убере».

– Ты с ума сошел, – сказал Яцек. – Совсем спятил. Один из лучших специалистов в Лодзи работает водителем «Убера». Ты сошел с ума, – не унимался он.

– Разве что самую малость… – согласился я.

– Если хочешь поговорить с людьми, возвращайся на работу. Все спрашивают о тебе.

– Я не вернусь, – твердо сказал я. – Один раз я уже стал причиной боли. Я не могу позволить себе это второй раз.

– Шимон, ее смерть – не твоя вина, – пытался утешить меня мой друг.

– Моя. Я должен был держать эти лекарства от нее за километр. Кроме того, я не смог спасти ее, – коротко отрезал я.

Я действительно больше не хотел лечить людей. Если я не сумел спасти женщину, которую я любил больше всего на свете, то как я мог спасать других? Если я не смог помочь родиться своему собственному сыну, то как мог я помочь другим детям появиться на свет?

Я предпочел ездить на «Убере» не из-за денег. Деньги у меня были, как у акционера клиники, – я так и не продал свою долю, наверное, просто не успел. Я работал по ночам. Я все равно не мог заснуть. Ночью мир выглядит по-другому. Люди более склонны говорить правду. И сами с большей готовностью прислушиваются к кому-то. Я много говорил. Я возил всех, начиная со священников, профессоров, актеров и знаменитостей и заканчивая проститутками. Каждый из них – человек, у каждого свои проблемы, все жаждут любви, и никто не хочет быть одиноким в этом мире.

Я тоже не хотел быть одиноким. Я так не хотел быть одиноким!

* * *

Однажды я возвращался из-под Ченстоховы. Ночью отвозил какого-то актера в Ольштынский замок. Очень длинный маршрут. Выгодный. Я бы с удовольствием отдал его кому-нибудь, но другого водителя поблизости не было.

Когда я возвращался, то увидел в лунном свете собаку, лежащую посреди дороги. Резко затормозил. Молодой лабрадор, девочка. Кто-то сбил ее и сбежал. На ней не было ошейника. Я начал подозревать, что ее просто выбросили из машины. Она доверчиво глядела на меня, позволила себя осмотреть. Я осторожно перенес ее в машину и позвонил Яцеку.

– Старик, что случилось? Ты знаешь, который час?

– Где круглосуточная ветеринарная клиника? – спросил я.

Я решил, что если у Яцека есть собака и кошка, он должен такие вещи знать.

– А что? Ты меняешь работу?

– Я нашел собаку на улице. Лабрадора. Кто-то сбил ее. Думаю, что не сильно, но… Но я в собаках не разбираюсь.

– Хорошо, сейчас, – и Яцек продиктовал мне адрес клиники.

Я сразу поехал туда. Молодой врач очень ловко справился с собакой. Осмотрел ее, сделал рентген, УЗИ, проверил, есть ли переломы. Из всех возможных травм осталась только психологическая – испуг. Потом ветеринар выписал рецепт и подробно объяснил, какое лекарство от чего. В отдельные моменты я видел в нем себя. Себя давнишнего. Полного надежды и полного веры, что всё в моих руках и что если захочу, то смогу изменить мир. Что ж, я это сделал, изменил его, в худшую сторону. А вернее – не смог сделать ничего, чтобы этот мир остался таким, какой он есть.

– Как ее зовут? – спросил доктор, почесывая собаку за ухом.

Я растерянно посмотрел на него. А через некоторое время вспомнил умные собачьи глаза, смотревшие на меня в лунном свете.

– Лу́на. Ее зовут Лу́на, – сказал я. А еще я понял, что пусть и не изменю всего – но могу спасти одну собачью жизнь.

Впервые с тех пор, как не стало Магды, я почувствовал, что снова могу о ком-то заботиться.

Я вернулся домой не один, с Луной. У меня не было для нее миски. Мы ели из одних и тех же тарелок. Я заботился о ней, и она отвечала мне большой любовью. Мы ходили гулять, а потом я даже брал ее на работу. Я всегда сообщал, что еду с собакой и что если кому-то это не нравится, то нет проблем, можете вызвать другого водителя. Потом у меня появились постоянные клиенты. Они радовались, когда видели ее, и очень любили ездить именно в моей машине.

И так шли дни. Все спокойнее. Все размереннее. У нас с Луной были свои ритуалы, любимые места. Я подружился с людьми, живущими на Попёлах.

Здесь совсем другой мир. Я часто просиживал у пана Анджея, который своих кур любил так же, как и я теперь уже свою Луну. Конечно, мир тесен, и люди узнали, что я врач. Иногда кто-то приходил ко мне за советом или останавливал меня у магазина, чтобы пожаловаться на самочувствие. Никто не подавал виду, что слышал мою историю, но я понимал, что они ее знают, здесь вообще все всё знают. Я принял несколько родов, когда женщины слишком долго откладывали посещение больницы, лично отвез несколько человек в отделение неотложной помощи. Мир без Магды был, конечно, уже не тем, но и он стал постепенно устаканиваться. Я не ожидал, что такое когда-нибудь настанет. Никто не заполнил пустоту, которую она оставила после себя. Но я научился жить, не заглядывая слишком часто в те уголки своей души, которые так хорошо помнили ее. Это похоже на огромный дом, в одной из комнат которого хранились воспоминания и памятные вещи. Ты не заглядываешь туда часто, иногда проходишь мимо, не открывая дверь. Иногда, однако, ты ломаешь дверь, которую предварительно закрыл на несколько замков, и сидишь в этой комнате, пока кто-нибудь не вытащит тебя оттуда. Я теперь чаще проходил мимо этой двери, не открывая ее. А когда заглядывал туда, все чаще улыбался воспоминаниям.

Я ловил себя на том, что есть в жизни вещи, которые доставляют мне удовольствие. Мне нравилось водить машину ночью, мне нравилось гулять с Луной. Я учился у нее необузданной радости. Именно из-за нее я смеялся чаще всего.

* * *

И вот тогда в мой упорядоченный мир вошла Зося. Вернее, я сам ее туда затащил. Я заметил ее беспомощность, когда она стояла и смотрела на спущенное колесо своего автомобиля. У меня было ощущение, что она вот-вот заплачет. Она обезоружила меня этим своим взглядом, выражавшим самое черное отчаяние. Может быть, я к ней и не подошел бы, но у нее открылся багажник, из которого высыпались яблоки. Я машинально поднял с земли несколько штук и передал ей… Господи, сколько раз уж говорено, талдычено, заучено, что даже одно яблоко может стать поводом для изгнания из рая, для начала Троянской войны и тысячи других напастей, а я кинулся собирать целый мешок… А потом все пошло-поехало, да так быстро, что я уже совсем естественно поменял ей колесо, даже два, отвез их на вулканизацию, а вечером мы снова встретились. Что-то тянуло меня к ней. Создавалось ощущение, что мы знаем друг друга много лет. Мне было хорошо с ней рядом. Магда всегда говорила, что есть люди, у которых хорошая энергетика. Я не соглашался с ней.

– Магдусь, нет такой вещи, как хорошая энергетика. Есть солнечная, механическая, электрическая энергия…

– Тра-ла-ла-ла! – отвечала она тогда. – А почему тогда ты влюбился в меня?

– Потому что ты идеальная.

– Ну, это само собой, – хмурила она свой веснушчатый нос. – Но ты просто чувствовал хорошую энергетику. Почему ты подружился с Яцеком и не влюбился ни в одну из его девочек?

– Потому что Яцек хороший парень. А те? – Я делал кислую мину. – Те были плохие женщины, – говорил я, подражая Богуславу Линде.

Только сейчас я понял, что имела в виду Магда. Зосю я совсем не знал, но захотел за ней ухаживать и помочь ей устроиться здесь. Тем более что, как владелица одной из самых красивых вилл в Руде Пабьяницкой, она была «своей». Несмотря на то что ходили слухи, что хозяйка она никакая, потому что совсем не заботится о своей вилле.

Она старалась сохранить хорошую мину при плохой игре, но я не мог оставить ее одну той ночью. Я чувствовал, что могу быть нужен. Так оно и оказалось.

После этого было приятно видеть, как кто-то хлопочет в твоем доме. Было приятно войти в ванную, которая пахла чем-то отличным от мужского дезодоранта. Я долго стоял и вдыхал этот запах женщины. Я не думал, что так по нему скучал.

У меня даже не было угрызений совести по поводу памяти о Магде… Как-то раз мы говорили с ней о смерти. Нам это казалось очень далеким и абсурдным.

– Если я умру раньше тебя, обещай мне, что ты быстро влюбишься, – сказала она.

– Вряд ли быстро, – удивился я.

– Нет, именно что быстро, – покачала она головой. – Я знаю, как тебе плохо, когда ты один. Как ты страдаешь, когда я на дежурстве. А потом, когда я прихожу домой, моя подушка пахнет тобой, потому что ты, как я подозреваю, спишь на ней.

– Надо же, я думал, ты этого не обнаружишь.

– А я вот обнаружила, – рассмеялась она. – А когда ты ночью на дежурстве, я сплю в твоей футболке…

– Один – один, – сказал я.

– Ну так что? Ты обещаешь мне?

– Магдусь, зачем мы вообще говорим об этом?

– Потому что я хочу, чтобы ты, независимо ни от чего, умел наслаждаться жизнью. И чтобы у тебя был кто-то, кто повернет тебя ночью на другой бок, когда ты захрапишь, или разбудит от дурного сна.

Я не ожидал, что вскоре после этого вся моя жизнь станет дурным сном без возможности пробудиться от него.

Вот почему я почувствовал себя очень хорошо, когда Зося появилась в моем доме.

Яцек сделал уже несколько попыток устроить мою личную жизнь. Он заботился о том, чтобы ни одна вечеринка не обошлась без меня, и всегда сажал меня рядом с какой-нибудь очень красивой девушкой. Это было мило, приятно. Иногда я даже провожал их домой, но никогда не заходил выпить чаю или чего покрепче. Я возвращался к Луне. Она всегда ждала меня и радовалась моему приходу так, будто я принес ей лучший в мире подарок, а я всего лишь «приносил» себя. Эта собака тоже стала для меня подарком судьбы.

23

Затем мой мир снова рассыпался. Когда я отвез Зосю в больницу, у меня было дежавю. Я позвонил Яцеку и вспомнил тот день, когда я кричал в телефон, чтобы они ждали меня в больнице с адреналином.

Я знал, что угрозы ее жизни нет, но я хотел спасти того маленького человечка, который был важен для нее. Я не думал тогда, что раз она беременна, то где-то там есть кто-то, кого она, может быть, любит. Но даже если он и был, то, черт возьми, он должен быть рядом с ней, а не оставлять ее одну где-то далеко.

– Смотри, как это несправедливо, – сказала Зося со слезами на глазах. – Кто-то еще не успел пожить в этом мире, а его уже прибирают. Рано, слишком рано.

– Многие ушли слишком рано. – У меня перед глазами была Магда. – Причем чаще всего это самые для нас дорогие. Мы никогда не привыкнем к этому. И думаю, никогда не научимся жить с этим.

– Шимон. Эта медсестра назвала тебя «господин доктор». Ты что, врач? – спросила она.

– Был когда-то.

* * *

Должен ли я рассказать ей всю историю? А что, я уже многим незнакомцам рассказал. Если даже пассажиры моего такси знали, то почему она не должна была знать?

Половину ночи я просидел у ее кровати, рассказывая о своей жизни. Она говорила о своей. О пани Стефании, которая была важна для нее, о родителях, с которыми она сблизилась только тогда, когда повзрослела, и о мужчине, который даже не знал о том, что она беременна.

– В больничном написано, что это беременность, не так ли? – спросил я.

– Мои родители врачи, и Марек был уверен, что я так хитро устроила себе больничный. За беременность платят больше.

– И не спросил? – удивился я.

– Нет.

– А ты скажешь ему?

– Сейчас? Зачем? Мне нужно заново обустроить свою жизнь. Я подам заявление, организую свое дело. Я уже полноправный архитектор, постараюсь найти клиентов здесь. У меня чуть меньше времени на это, чем я предполагала, – опечалилась она. – Я думала, что только после декретного отпуска будет возможность заняться профессиональной деятельностью. Судьба внесла в мои планы свои коррективы.

– Она часто это делает. Поэтому, если хочешь рассмешить Бога, расскажи Ему о своих планах. Загад не бывает богат.

* * *

Тогда я даже не знал, насколько я был прав. Вскоре судьба сломала мои планы. Впрочем, даже не планы… Может, мечты? Мечты, чтобы наконец-то засыпать с мыслью, что в мире есть кто-то, кому ты нужен? Мечты снова полюбить? Пусть уже не такой юной, первой любовью, пусть слегка другой, более зрелой.

Когда Зося потеряла ребенка, я подумал – впервые с того момента, когда принял решение, что никогда больше не буду вредить людям как врач, – что снова хотел бы им помогать. Тогда, в тот момент, я хотел «вести пациентку» вместо Яцека, хотел оттолкнуть его, сказав, что сделаю это лучше. Когда я спешил в больницу с Магдой, я вспоминал как раз те случаи, в которых мое участие оказалось критическим и я помог. Вспоминал усталые, но радостные лица тех, чью беременность я сумел спасти. Может, я еще на что-нибудь сгожусь? Может, это не моя судьба – быть водителем до конца дней моих?

В течение пяти лет я имел право вернуться к работе в клинике, а прошло всего два. Достаточно было только сказать об этом Яцеку. Он предлагал мне это почти при каждом разговоре. Конечно, два года отсутствия в медицине – это очень много. Вечность. А то, что я мимоходом следил за новостями, не в счет. Мой друг подбрасывал мне последние отраслевые журналы: «Гинекология после диплома», «Практическая медицина», «Гинекология и акушерство», «Польская гинекология». Привозил он и материалы симпозиумов, на которые его приглашали. Как будто случайно оставлял их у меня в туалете, среди газет, которые я обычно там читал. Ненавязчиво так…

Однако я не хотел приступать к работе под влиянием момента. Момента, который был так важен для Зоси.

Зося заснула. Я знал, что ей будет нелегко. Я хотел быть рядом с ней, когда она проснется. Я чувствовал, что должен помочь ей принять ту пустоту, которую она будет ощущать в себе еще долго.

Из соседней комнаты я принес одеяло и расстелил его на ковре рядом с ее кроватью. На него тут же улеглась Луна и сделала вид, что спит глубоким сном и в принципе ничто не в состоянии сдвинуть ее с места. Я похлопал ее по спинке, слегка подвинул и лег рядом. У каждого из нас был свой багаж опыта. Я потерял женщину, которую любил больше жизни; Зосю подвел мужчина, а потом она потеряла ребенка, а Луна была брошена кем-то, кто, наверное, был для нее целым миром.

Я смотрел то на спящую Зосю, то на посапывающую рядом Луну и думал, возможно ли такое вообще – попытаться сшить наши разорванные в клочья сердца. И смогут ли наши раны настолько затянуться, что от них останутся только воспоминания.

В ту ночь я очень надеялся, что Вселенная начнет нам благоволить и что у истории, которую пишет нам судьба, будет счастливый конец. Но даже и при счастливом исходе на все нужно время. А тогда я еще не был готов к большим жизненным переменам. Потом были моменты, когда я очень жалел о своей неготовности менять жизнь.

Ведь жизнь устроена не так, что у нас на все есть время и что мы можем медлить с принятием важных решений. В жизни все так же, как с последней конфетой в конфетнице на столе у любимой бабушки. Если ты не отважишься первым схватить конфету, ее может забрать твой брат или противный кузен. А ты останешься ни с чем. И тогда ты должен только себе предъявлять претензии, что в нужный момент не воспользовался удобным случаем.