Текст книги "Черешни растут только парами"

Автор книги: Магдалена Виткевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Я не хотела поднимать трубку.

Я не хотела получать подтверждение неприятной мне истины.

Я предпочитала оставаться в неведении и мечтать, что она позвонит и я услышу ее голос: «Малыш, купи еще этот золотистый крученый шелк, у меня он только что закончился, и еще какое-нибудь хорошенькое пирожнице, а то так замоталась, что ничего не успела испечь».

Увы. Звонила мама и бесстрастным голосом сообщила мне, что пани Стефании не стало.

У меня не было сил плакать.

Я чувствовала, как мир внезапно остановился, а я как будто вообще потеряла способность двигаться. Через какое-то время я начала механически, как робот, выполнять все, что положено. Если бы кто-нибудь спросил меня про дни с момента ее смерти до похорон, я не смогла бы ответить, что делала, о чем думала, где находилась. У меня было ощущение, что я пребываю в небытии; при этом я постоянно была занята делами – так занята, что даже поплакать спокойно не могла.

* * *

Я совершенно не понимала, почему так внезапно, почему так рано. В тот вечер я плакала, уткнувшись маме в плечо.

– Как же это несправедливо – умереть от гриппа или какой другой простуды!

– Зося, – тихо сказала мама. – Простуда или грипп – все это неприятно, но не в них дело. Она была серьезно больна.

– Больна? Чем больна? Она фонтанировала здоровьем, оптимизмом! Я бы точно знала, если бы она была больна!

– Она просила не говорить тебе, – вздохнула мама. – Она не хотела тебя волновать.

Я смотрела на маму так, словно та говорила со мной на неизвестном мне языке. Я ничего не понимала.

– Как это была больна? Чем? – спросила я.

– Множественная миелома.

Два слова. Информация, которая поразила меня как гром среди ясного неба.

– Я должна была это знать, – помотала я головой.

– Я тоже так думаю, дорогая, – обняла меня мама. – Однако пани Стефания была тверда в своем решении.

Я закрыла лицо ладонями.

– И давно ты это знаешь?

– Совсем недавно. Причем узнала случайно. Она проходила обследование. У нас в больнице.

– Когда?

– Когда ты ездила на свадьбу в Быдгощ, – сказала она. – Сначала были обычные базовые анализы. Они мне не понравились, и тогда я направила ее к специалистам.

– Ты понимаешь, если бы я знала, то успела бы попрощаться с ней.

– Да, но это ваше совместное время не было бы для нее таким радостным. А так она умерла счастливой.

* * *

На следующий день я пошла на квартиру пани Стефании. Позвонила по привычке нашим условным звонком – три коротких и один длинный.

Тишина.

Никто не открыл дверь. Я не услышала шарканья ее стоптанных тапочек и не увидела ее улыбчивых глаз.

Я достала из сумочки ключи и открыла дверь, а открыв, почувствовала себя очень странно, как незваный гость. У меня всегда были ключи от ее квартиры, но никогда раньше мне не случалось пользоваться ими. Она всегда стояла на пороге и всегда приветливо встречала меня.

В ее квартире привычно пахло ванилью и шоколадом. На столике стояла тарелка с шоколадным печеньем. Я невольно улыбнулась. Рядом с пустой чашкой лежали письмо и конверт. На нем ручка. Может, мне и не стоило читать это письмо, но я села в кресло и взяла его в руки.

Какой красивый почерк был у пани Стефании! Теперь такой встречается нечасто. Тогда еще я не знала, кому было адресовано это письмо, но, видимо, это был очень важный для пани Стефании человек. Теперь я знаю, кто был ее адресатом. Для меня этот человек тоже стал очень важным.

Дорогой, видать, не суждено нам быть вместе. Еще не сейчас. Я не могу приехать в начале года, потому что мороз страшный, а я так не люблю холод!

От него у меня кости ломит, а еще иммунитет у меня очень слабый. Я в последнее время чувствую себя неважно. Не хочу беспокоить ни тебя, ни Зосю, но, видимо, придется лечь в больницу и пройти основательное обследование. Тогда я буду знать, что делать дальше. Я уже предварительно поговорила с Зосиной мамой, как ты знаешь, она врач, у нее есть связи, и она наверняка мне поможет.

Сил совсем нет. Неужели человек в моем возрасте всегда так себя чувствует? Ведь это несправедливо. Не могу поверить, что Бог так все управил. Когда у нас много энергии, то нет разума, который подсказывал бы нам, куда направить эту энергию. Когда мы уже старики и разум при нас, совершенно не старческий, нам не хватает силы. Что это может значить? А то, что мы должны направлять энергию молодых в нужное русло. Беспокоюсь за Зосю. Она, мне кажется, использует свою замечательную энергию совершенно неправильным образом.

Хочется стать моложе и научиться справляться с этими чудесными современными штучками. Я бы тогда написала это письмо на Зосином компьютере, и оно было бы у тебя уже через несколько секунд. Представляешь? Я смеюсь, потому что и тебе тогда тоже пришлось бы научиться, как получать такие письма. Так что, может быть, остановимся на традиционной переписке. Не мог бы ты купить себе мобильный телефон? А то очень трудно с тобой связаться. Знаешь, иногда нужен быстрый контакт. Сначала я тоже была против, но Зося меня переубедила. Так что, пожалуйста, купи себе телефон.

Стефания

На конверте даже имени не было. Из письма я сделала вывод, что она писала его еще до того, как узнала о заболевании. Или, может быть, не хотела волновать адресата? Не знаю. Она не успела отправить свое сообщение. Нет, я знала, куда собиралась ехать пани Стефания в начале нового года. Она что-то говорила о Руде Пабьяницкой, но ничего не сказала о человеке, который должен был ждать ее там. Ну да, видимо, эта загадка так и останется неразгаданной. Только какое это могло иметь теперь значение? Ведь главное было то, что мне больше не было суждено ее увидать. И как только я поняла это, разрыдалась.

7

После смерти пани Стефании я долго приходила в себя. Я вспомнила, что квартира вроде как была отписана мне. Мы как-то говорили об этом. Так оно и случилось. Я нашла написанное от руки завещание, заверенное нотариусом, в котором пани Стефания указала, что я – наследница всего ее состояния: квартиры на десятом этаже, дома в Руде Пабьяницкой, всех сбережений. Я не могла в это поверить.

– Ты теперь богачка! – улыбнулся Марек.

– Я бы предпочла не быть богатой, лишь бы она жила, – пожала я плечами.

Мы сидели с Мареком в доме пани Стефании в новогодний вечер. Я в легинсах и простой тунике, он в фирменных синих джинсах и белоснежной рубашке. Полдня он уговаривал меня, чтобы мы наконец вышли из дома. Я знаю, он делал это из лучших побуждений, чтобы я смогла расслабиться. Но трудно расслабиться, когда ты только что вернулась с похорон своей подруги, попечительницы, названой бабушки и самого главного для тебя человека в мире. Это ничего, что подруга старше в несколько раз. Все равно она была для меня самой главной.

– Марек, я не пойду ни на какую вечеринку, – сказала я в очередной раз в тот вечер.

– Я понимаю тебя. Ну а мне-то что делать? Все-таки Новый год… Ты не возражаешь, если я схожу? Один?

Я согласно кивнула. Мне тогда действительно все было безразлично. Теперь мне кажется, что это неправильно, когда мужчина, в котором я должна чувствовать опору, просто бросает меня в трудный момент и уходит на танцы. У него это легко получалось. Что поделаешь, если он всегда считал, что пани Стефания стоит на пути нашего счастья. Ну, стояла… Значит, так судьба ее поставила… А зачем? Поди спроси судьбу. Ответит, но не сразу. Для этого нужно набраться терпения и жить. Просто жить…

Марек пытался поговорить со мной о том, что я собираюсь делать с наследством:

– Я проверил в Интернете. За такую виллу можно прилично взять, – сказал он.

– Марек, я пока об этом не думала.

– А ты подумай. Сантименты сантиментами, а к любому делу надо подходить практично: дом рушится – не сегодня завтра развалится, жить ты в нем все равно не будешь.

– Пани Стефания ремонтировала этот дом.

– Да что она могла там ремонтировать, она туда даже не ездила. Как бы она за всем этим уследила?

– Кто-то, видно, ремонтировал.

– Тогда надо съездить посмотреть, – сказал он.

– Ты что, согласен поехать туда со мной? – спросила я.

– Да, конечно! – ответил он без колебаний. – У тебя было столько переживаний, всего такого… Уик-энд – это то, что тебе сейчас надо.

Я прижалась к нему. Очень удивилась, что он сам предложил поехать. Но в тот момент я то ли забыла, то ли еще не знала, что у Марека во всем, за что бы он ни брался, был какой-то интерес.

Так было и на этот раз, однако я, все еще очень влюбленная в него, этого не замечала.

* * *

– Мы проведем чудесные выходные, – сказал он несколько дней спустя. – Я забронировал апартаменты на Княжьей Мельнице. Просторные лофты на старой фабрике. Тебе должно понравиться. Кроме того, мы посмотрим, походим по тем тропинкам, по которым ходили предки пани Стефании. Или ее друзья. Окунемся на мгновение в другие времена.

У меня было ощущение, что я разговариваю с принцем из сказки. Немного незнакомым, но таким, какого хочет встретить любая девушка.

* * *

Эти выходные, а вернее поездка, оказались полной неожиданностью. В Лодзь мы приехали в пятницу, ближе к вечеру. На втором этаже прекрасно отремонтированного старого фабричного здания нас уже поджидали апартаменты. Марек заранее всё продумал. На столе стояли бокалы, шампанское, ваза с букетом роз. Естественным продолжением этих чудес было бы такое: он достает кольцо и просит моей руки. Во всяком случае, я ждала этого момента и, конечно, сказала бы «да». Но такого продолжения не последовало. Может, оно и к лучшему? Может, если бы у меня было на пальце обручальное кольцо, я потом пережила бы все еще хуже? К счастью, Марек ничего такого тогда не сделал. Я не то чтобы сильно обиделась, но легкое разочарование испытала, хотя на что тут можно рассчитывать – сюрприз он и есть сюрприз.

Мне было двадцать пять, я закончила вуз, работала в бюро у Марека, вела архитектурную документацию. К тому же я только что унаследовала квартиру и дом. Это был момент, когда следовало хорошенько обдумать, как строить дальше свою жизнь. Переехать ли для начала в квартиру пани Стефании или уже думать о совместном будущем с человеком, которого я любила?

Когда я думаю о том, почему я была так влюблена в Марека, я вспоминаю эти выходные в Лодзи. Там он снова был таким, каким я его любила. Обаятельный, вежливый, романтичный и ласковый. Это было замечательное время, далекое от всех проблем.

Субботнее утро мы начали с осмотра города. Княжья Мельница, Кошачья Тропа, прогулялись по Пётрковской. Закрыв глаза, я представила движение и шум, который царил на этих улицах сто лет назад. К полудню мы пошли к «Белой фабрике», где провели много времени, потому что Мареку обязательно надо было ознакомиться с работой всех механизмов, начиная с паровой машины и заканчивая ткацкими станками, которые там можно было увидеть в действии. Я ограничилась изучением старых фотографий и документов.

Очень интересно знать, о чем на самом деле думали те люди в момент, когда садились перед фотоаппаратом. Усатые мужчины, молодые работницы, в сущности девушки, которые, будь они нашими современницами, если о чем и думали бы, то не о работе, а скорее о том, что надеть на свидание или успеют ли они выучить слова к очередному зачету по английскому.

Да, времена изменились, люди тоже. Но неужели у тех молодых девушек совсем не было таких же забот, как у нынешних? Не было желания найти свое счастье?

Каждая из них после тяжелой смены на фабрике возвращалась домой, по кому-то скучала, кого-то любила. У каждой была своя жизнь. А момент, запечатленный на снимке, ничего не говорил об их повседневных заботах. Глаза, смотрящие прямо в объектив, часто без выражения, не давали шанса угадать, что происходило в их сердцах. Но я уверена, что каждая из них хотела любить и быть любимой. Это неизменно с сотворения мира.

Вот и я тоже больше всего на свете хотела любви. С детских лет я была убеждена, что жизнь в одиночестве не имеет смысла. Тем не менее по своему характеру я была одиночкой. Мне было непросто завязывать дружеские отношения. Я предпочитала иногда уединиться, заняться рисованием, вязать крючком или на спицах. Иногда мы могли долго просидеть так вдвоем с пани Стефанией. Могли просто молчать дуэтом. Нам нравилось проводить время вместе.

Марек не был любителем ленивых вечеров. Он стремился действовать, ему нужны были жизненные стимулы. В основном все время он проводил в движении. Мне же иногда хотелось молча полюбоваться жизнью. Он не любил тишину. Иногда мне казалось, что постоянный шум ему нужен для того, чтобы заглушить свои мысли. Он даже засыпал под включенный телевизор или радио. Когда я их выключала среди ночи, он всегда говорил: «Я не сплю».

У него была какая-то потребность ощущать себя центром событий, быть в центре города, центре внимания, центре жизни. Он жил на сто процентов, отрывался на сто процентов, работал на сто процентов. Он не ждал сложа руки, что ему принесет судьба. Он тянул эту немилосердную судьбу за собой. Очень быстро принимал решения, иногда слишком быстро. И случалось, не совсем честно. Об этом я узнала только позже. Я не думаю, что он делал это намеренно, – но из-за простого желания черпать из жизни полными горстями он просто запутался.

* * *

В Руду Пабьяницкую мы поехали на следующий день. Белый снег прикрыл все недостатки местности, а припорошенные белым пухом деревья были прекрасны. Мой новый старый дом под первым выпавшим снегом выглядел так, будто я смотрела на него сквозь кружевную занавеску.

Марек притормозил перед домом. Я быстро открыла дверь и выскочила из машины.

– Мой дом, – тихо сказала я. Я вообще-то не очень сентиментальная, но на этот раз у меня к глазам подступили слезы. – Надо же, мой дом. Не верю.

– Твой, твой, успокойся, – сказал Марек.

– Не могу в это поверить, – мотала я головой.

С одной стороны, меня переполняла радость и ожидание неизвестной красоты. А с другой – я жалела, что не смогла приехать сюда с пани Стефанией.

– У меня совесть нечиста, что я радуюсь, – сказала я тихо. – Я не должна радоваться. Этот дом мой только потому, что ее больше нет среди нас. Хотя, наверное, она хотела бы видеть меня счастливой.

На этот раз Марек вошел со мной внутрь и внимательно все осмотрел. Ну вот, теперь он мог убедиться, что в доме был ремонт. Стены покрашены, на кухне новый кафель. К счастью, камин и изразцовая печь остались в целости и сохранности.

– Еще тысяч двадцать придется здесь вложить. Если не больше, – оценил он.

– Я вложу.

– Может, не стоит? – засомневался он.

– Почему не стоит? – удивилась я.

– Может, лучше продать его таким, какой он есть? – Он открыл шкаф под раковиной и осмотрел установку.

– Но я не хочу продавать его! – крикнула я.

– Как это не хочешь? – удивился он. – А чего же ты тогда хочешь?

– Не знаю, я об этом еще не думала, – помотала я головой. – Но я не могу его продать!

– Почему не можешь? – Марек совсем не понимал меня.

– Потому что это место было для нее важно, – сказала я просто.

– Это сентиментальность. Что ж, бывает. Мне всегда казалось, что ты не такая сентиментальная.

Он испортил мне настроение.

– Да ладно, Зося, не злись. Жизнь – она ведь разная бывает, и с домом и без дома. Просто я прошу тебя подумать, что для тебя лучше.

– Представляешь, пани Стефания всегда говорила мне: «Умножая имущество свое, ты умножаешь заботы свои». Кажется, я только сейчас понимаю, что она имела в виду… Может, сдать его в аренду? Или переехать сюда жить? – Я дерзко взглянула на Марека.

– Сюда? Жить? А как же работа?

– Работа не волк, в лес не убежит.

– Да черт с ним, с этим волком… Я тебя о другом спрашиваю – ты чего, на самом, что ли, деле думаешь перебраться сюда? Ведь это очень непрактично.

– А ты бы скучал?

– Ну а как же, ты еще спрашиваешь. Конечно, скучал бы.

Я прижалась к нему, он поцеловал меня. Вдруг скрипнула дверь.

– Стефания, ты здесь? – раздался мужской голос.

Я вскочила с дивана. На пороге стоял пожилой господин и всматривался в темноту комнаты.

– Я не Стефания, я Зося, – протянула я мужчине руку. – Зофья Краснопольская.

– Анджей Репекк. – Он крепко пожал мою руку и улыбнулся. – Вот, значит, какая ты, Зося. Стефания много о тебе рассказывала. Она не приехала сейчас?

Я словно окаменела.

– Нет… Пани Стефания… Пани Стефании больше нет в живых…

– Как это? Что значит «Стефании нет в живых»? – Он взглянул на меня, на Марека. – Моя Стефания? Нет в живых? Ведь все было так замечательно. Мы же собирались строиться вместе.

Он вдруг схватился за сердце, облокотившись о стену. Через некоторое время он сполз на стул и спрятал лицо в ладонях. Все время он держался за сердце и пытался сделать глоток воздуха.

– Стефания… Боже. Поздно. Все слишком поздно. – Он качал головой. – Иногда жизнь дает нам шанс, но мы слишком поздно его замечаем. Иногда мы можем прикоснуться к своей мечте, но почему-то откладываем этот момент. Откладываем его на потом, на часок, на месяц. На тот срок, к которому мы будем для своей мечты прекрасно подготовлены. А иногда нужно жить моментом, ловить миг удачи. Неважно, что сейчас мы не во фраке и не в бальном платье, второй раз жизнь может не дать нам шанса. А наша мечта, которая была в пределах досягаемости, может улететь словно бабочка. Поздно. – Он встал со стула. – Когда-нибудь я загляну к тебе. Поговорим. Я живу в нескольких домах отсюда. Приходи как-нибудь навестить старика. А теперь мне нужно побыть одному.

Он пошел к двери. Сейчас он казался гораздо старше, чем еще несколько минут назад, когда только заглянул в дом: при вести о смерти пани Стефании этот человек за несколько коротких мгновений постарел на много лет.

– Думаю, это ему она писала письма, – тихо сказала я.

– Письма?

Ах да, я ведь ничего не говорила Мареку о письмах.

– Я нашла одно очень даже романтическое письмо пани Стефании к кому-то. Ни адреса, ни имени. Я прочла его и спрятала в ее бумагах. Думаю, ее адресатом был этот Анджей.

– Любовное письмо? – Марек удивился. – В таком возрасте?

– А ты думаешь, у молодых монополия на любовь? Я уверена, что в любом возрасте можно любить. Неважно, тридцать тебе лет или семьдесят. И всегда одно и то же.

Я была уверена в этом, потому что человеку всегда хочется любить и быть любимым. Не имеет значения, сколько тебе лет, – двадцать пять, семьдесят, восемьдесят, и неважно, в какое время ты живешь, – наш ты современник или смотришь на мир, как та молодая девушка со старой фотографии, висящей на стене внутри «Белой фабрики» Людвига Гейера.

* * *

Сразу после нашей поездки в Лодзь я решила переехать в квартиру, доставшуюся мне от пани Стефании. На сей раз я попросила отца перевезти секретер. Не хотела еще раз просить Марека. Наверняка он не сдержался бы и выдал тираду о том, что однажды он возил этот хлам в совершенно противоположном направлении. Как он не понимает, что эта вещь всегда должна быть рядом со мной! Я с сожалением покидала комнату, в которой прошло мое детство, прошла юность – вся моя жизнь. Но все правильно: мне пора жить самостоятельно.

– Марек переезжает к тебе? – только об одном спросила мама.

– Нет. Я ничего об этом не знаю, – сказала я, не глядя в ее сторону.

– Вы что, поссорились?

– Нет, мама. Все в порядке. Почему ты так думаешь?

– Нет, ничего, – покачала она головой. – Просто мне показалось, что в последнее время вы видитесь реже.

– Нет, мама. Все в порядке. Может быть, немного больше работы. Марек постоянно выигрывает тендеры, один за другим, продолжают появляться новые люди в офисе. Работы вагон.

– Это хорошо, – улыбнулась она. – А тебе не будет там слишком одиноко?

– Мама, ты же знаешь, мне нравится быть одной.

– Да. Ты как и я. Но это очень хорошо. Это значит, что ты любишь себя. Если бы ты себя не любила, ты не хотела бы проводить все время в одиночестве.

Действительно. Хотя и не очень этого хотела, я все больше и больше становилась похожа на свою маму. Мама тоже часто производила впечатление растерянной, нерешительной, но всегда добивалась поставленных перед собой целей. Я бы, наверное, тоже достигла своих целей, если бы они у меня тогда были. Пока что единственный план состоял в том, чтобы переехать в квартиру пани Стефании и получить индивидуальную лицензию архитектора. И первое, и второе было вполне достижимым.

8

В квартиру на десятом этаже я переехала в марте. Одна. Марек не захотел жить в доме-волне.

– Да ты что, это ж почти крыша мира! Разве что предложишь мне что-то совсем крутое? – спросила я несколько провокационно.

Конечно, я имела в виду его двухкомнатную квартиру в новом доме на Оливе. Увидев эту жизненную «вилку», он дал задний ход:

– Хотя… ты права… Или ты будешь киснуть со старичьем, или будешь жить здесь.

Мне не нравилось, когда он называл так моих родителей. И они, и пани Стефания учили меня уважать пожилых.

– Ну, вот видишь. Так что не пытайся любой ценой очернить в моих глазах эту квартиру. Скоро она будет такой, как я захочу. Если только я не перееду к тебе, – закинула я еще раз удочку.

– Ко мне?

Мне показалось, что в его глазах я увидела страх.

– А что, разве у меня есть кто-то другой, к кому я могу переехать?

– Ну, нет…

– Тогда что тебя так удивило?

– Что, что… Потому что я… Просто мы никогда не говорили об этом.

– Расслабься, я пошутила, – тихо сказала я.

Пожалуй, это был единственный способ сохранить лицо. Я ни в коем случае не хотела его ни к чему принуждать или навязывать ему свое мнение. Однако мне стало немного грустно. Для Марека все было здесь и сейчас. Никаких общих планов на будущее. В данный момент мы шли по одному пути, но, видимо, он не был уверен, какое слово судьба скажет через минуту.

Мы больше не возвращались к этой теме. А у меня сложилось впечатление, что Марек даже вздохнул с облегчением. Мы встречались в основном только у меня. И в большинстве случаев тогда, когда этого хотел он. В офисе мы почти не виделись. Фирма процветала, дела шли в гору, у него была масса мелких заказов и несколько крупных, он снял помещение в небольшом офисном здании, но чаще всего работал дома в одиночку. Сейчас я думаю, что какая-то странная была наша любовь, а может, и не любовь вовсе. Тогда я точно не знала, что такое любовь. Да и откуда мне было знать? Любовь в исполнении моих родителей заключалась в том, что, сидя с двух противоположных концов за столом, заваленным бумагами, они разговаривали друг с другом вполголоса. Она, любовь эта, состояла в том, что они по очереди подливали друг другу кофе. Пили только кофе по-турецки, из таких старых стаканчиков, которые помнили еще времена ПНР. Чтобы не обжечь руки, они поместили эти стаканчики в вязаные подстаканники. Те самые, что я связала им, когда мне было пятнадцать лет. Несомненно, эта их любовь была больше нашей, имевшей место раз в неделю на старом диване пани Стефании.

* * *

Все лето я только и делала, что работала. В Руду Пабьяницкую мне удалось съездить всего один раз. Я хотела найти человека, который приходил в мой дом, когда мы с Мареком заезжали сюда зимой, хотела поговорить с ним. Я взяла машину у отца и выехала очень рано, чтобы не оставаться на ночь. Марек на этот раз не поехал. Слишком устал на работе.

– Съезжу одна, ты отдохни, – сказала я. – Ты слишком много работаешь.

Действительно, он очень уставал. Даже в те редкие дни, когда он оставался у меня на ночь, он засыпал сразу, как только его ухо касалось подушки. Я не упрекала его и не совсем была в курсе, какие у него заказы, потому что некоторое время назад он сказал мне, что непрактично держать дипломированного архитектора на должности секретарши и нанял для этого Патрицию. Она была совершенством буквально во всех отношениях. Но это только потом выяснилось, что буквально во всех.

В Руду я приехала в прекрасный апрельский день, когда в моем саду зацвели нарциссы. Больше всего мне нравились белоснежные, с желтой серединкой. Таких было больше всего. Никто, кажется, не сажал их специально прошлой осенью, должно быть, остались от прежних обитателей.

Вид цветов радовал глаз. Мне даже показалось, что состояние виллы получше, чем когда я видела ее в последний раз. Я вошла внутрь. К сожалению, ничего не изменилось. А что могло измениться? Само собой ничего не сделается, под лежачий камень, как говорится… И тем не менее я решила, что сейчас не время для уборки. Потому что на этот раз я приехала не за этим.

Я покинула виллу и пошла вверх по дороге вдоль леса. Через некоторое время я увидела небольшой домик, а перед ним на маленькой деревянной скамейке сидел тот самый мужчина, которого я видела зимой. Рядом чинно вышагивали две курицы и клевали то, что он им бросал.

– Доброе утро, пан Анджей! – крикнула я издалека.

Мужчина поднялся со скамьи. Какое-то время пытался вспомнить, кто я, а когда понял, то улыбнулся.

– А, панна Зофья! От Стефании! – Было видно, что он обрадовался.

– Да, это я. Вы узнали меня!

– Как же вас не узнать! Соседку мою!

– Да уж больно дальняя соседка получается, – улыбнулась я и села рядом с ним. – Понимаете, пан Анджей, у меня угрызения совести.

– Чего бы вдруг? Зачем совесть дразнить?

– Я в тот раз не зашла к вам, не рассказала кое-что важное, а у меня есть что-то такое, что по праву должно принадлежать вам.

Пан Анджей удивленно поднял брови.

– Мне? Но мне больше ничего не принадлежит, кроме этого маленького домика и нескольких курочек, с которыми я вполне сдружился.

Я достала из кармана сложенное письмо.

– Вы ведь переписывались с пани Стефанией? – спросила я. По тому, как он смотрел на кремовый лист бумаги, я могла предвидеть ответ. Я протянула ему письмо. – Пожалуйста. Это вам.

Некоторое время он держал его в натруженной руке, после чего развернул листок, прищурился, потом достал очки из кармана рубашки, надел их и начал читать. По его щекам потекли слезы.

– Иногда в жизни так бывает, что только после смерти ты можешь связать свою судьбу с кем хочешь. Я верю, однако, что это произошло с какой-то целью. С какой конкретно – пока не знаю. Но я действительно надеюсь, что такое случается ради чего-то.

Я положила руку на его ладонь.

– Я любил ее. Как я ее любил. Но только совсем недавно я узнал, что у меня было право любить ее. Не как сестру, а как женщину. Мы слишком долго прособирались. В определенном возрасте нужно резко сократить все ухаживания. Потому что нет времени, нет времени… – Он задумался и посмотрел на дорогу. Как раз пробегал какой-то мужчина с большой собакой. – Добрый день…

– Добрый, добрый, пан Анджей! – крикнул тот. – Что-нибудь нужно?

– Да нет, вот только маленькие беленькие у меня кончаются! Но на сегодня еще хватит!

– Сделаем! – сказал мужчина, махнув рукой, и побежал дальше.

– Вот видишь, деточка. Теперь мне только таблетки остались. И эти курочки, которых я даже не могу съесть.

– Почему?

– Не стану же я варить суп из друзей. – Он пожал плечами и сыпанул горсть зерен на траву. – Когда-нибудь и они умрут от старости. Как люди. Одна уже умерла. Бальбина. Наверное, им грустно без подружки. Хотя, говорят, две бабы ладят всегда лучше, чем три. Может, и с курами тоже так. У каждой свой характер, свои вкусы и привычки. И что потом со мной будет, когда я тот бульон сяду есть и буду знать, что это Мальвина? Нет, не смогу. Предпочитаю купить мясо в супермаркете. Но такое мясо, которое совсем не похоже на курицу.

* * *

Я проговорила тогда с паном Анджеем примерно час, попросила его присмотреть за моим домом и пообещала, что в ближайшее время его точно не продам, а если и продам, то он будет первый, кто узнает об этом. Пришлось возвращаться в Гданьск, хотя желания возвращаться у меня не было никакого.

– Так красиво цветут цветы. Жаль их оставлять, – улыбнулась я.

– Красиво, правда? – сказал пан Анджей. – А кто посадил? Анджей посадил. У Анджея легкая рука.

Я поняла, что он говорит о себе.

– Осенью?

– Да. Я хотел, чтобы у Стефании весной было красиво. Она так любила весенние цветы.

– Она наверняка все видит оттуда, сверху, и радуется, – сказала я.

– Ты так думаешь, дитя мое? – покачал он головой. – А вот я думаю, что если бы Он существовал – Он бы по-другому устроил этот мир. Не допустил бы многого. Мог бы иногда и иссушить руку человека, прежде чем тот бед каких натворит. Я не верю, что Он существует. Стефания – та верила. Мы часто ссорились из-за этого. Хотя сейчас я бы предпочел, чтобы Он существовал. Да и вообще – чтобы что-нибудь существовало после этой жизни, по крайней мере, была бы надежда, что мы с ней еще увидимся. И что еще несколько писем друг другу напишем.

Я попрощалась с паном Анджеем и пошла к дому.

– Зося! – крикнул он вдогонку. – И все же я уверен, что Его нет!

Я остановилась.

– Мои предки очень много чего натворили за свою жизнь. Мне придется отмаливать их грехи. А меня вот встретило счастье. Она полюбила меня. Если бы Он существовал, Он, конечно, не запланировал бы для меня такой награды. Разве что Он это все так специально управил. – Анджей посмотрел на курицу. – Когда у меня не было кур, мне было даже хорошо. А теперь они у меня есть. Если бы кто вдруг забрал их у меня, я бы почувствовал себя очень одиноко.

Кажется, что-то в этом было. Не лучше ли иметь любовь и внезапно потерять ее, чем никогда в жизни не познать настоящего чувства?

Я думала об этом всю дорогу, пока ехала домой.

* * *

В то лето мы с Мареком никуда не поехали. Я училась и работала. Мне хотелось в декабре сдать экзамен и получить свою лицензию. Конечно, я его сдала.

– И что теперь? – спросила я Марека, когда мы лежали в постели и отмечали мой успех.

– Теперь я буду называть тебя пани архитектор, – улыбнулся он.

– Как это мило с вашей стороны, пан архитектор.

– Я сделаю тебе печать, – торжественно объявил он.

– Это самое главное, – я сделала очень серьезное лицо.

– Самое, – подтвердил он.

– А на что я буду ставить ее? – спросила я.

– На все, – сказал он, медленно раздевая меня. – Поздравляю, малышка. Я горжусь тобой, точно так же, как и тогда, когда ты бежала от меня на море, – и поцеловал меня в шею.

Марек никогда не говорил, что он гордится кем-то, и никогда никого не хвалил. Он был таким руководителем, который стремился все проверить лично и поставить последнюю точку даже на самом малозначимом документе, выходящем из фирмы. Работать с ним было нелегко. И, наверное, так же нелегко было жить. Вот только можно ли наш союз назвать совместной жизнью? Не факт.

Как-то раз, когда мы лежали в постели, он вдруг спросил:

– Слушай, а может, тебе стоит сейчас поработать самостоятельно, попытаться начать собственное дело?

– Как это – собственное? – Я от неожиданности даже присела на кровати.

– Открыть свой бизнес, иметь свой собственный офис…

– Ты что, гонишь меня с работы? – удивилась я.

– Нет, ну что ты, – возразил он. – Неужели не понимаешь: это сразу расширит твои горизонты, связи, откроет новые возможности.