Текст книги "Бабье лето"

Автор книги: Людвик Ашкенази

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

Стачка на пятой авеню, классово-сознательный капиталист и растоптанная визитная карточка

На Пятой авеню, неподалеку от отеля, сегодня бастовали служащие магазина шелковых изделий фирмы Бартон. Витрины пылали фиолетовым светом – это излюбленный цвет бартоновского дамского белья. Там стояли немного комичные манекены в голубых, розовых и белых рубашечках из дакрона, их улыбка, по сравнению с улыбками женщин перед витриной, вовсе не казалась искусственной. То была улыбка людей из порядочного общества, точно скопированная, даже с капелькой сарказма, свойственная манекенам, актерам, духовным отцам и кандидатам на выборах, улыбка, сдобренная толикой национального оптимизма.

Перед магазином прогуливался тощий мужчина в пенсне: он был втиснут между двумя негнущимися, точно риза, щитами. На щитах было написано:

Тощий человек в пенсне был явно недоволен своей участью, которой он скрепя сердце покорился, видимо, исключительно из чувства солидарности с коллегами. Было похоже, что он принадлежит к категории служащих, оплачиваемых получше, возможно, это был бухгалтер. Мимо него двигалась надушенная, элегантная толпа Пятой авеню, и наш забастовщик, против своей воли, взывал к ней не только плакатом, но и слегка охрипшим неуверенным голосом:

– Не покупайте, пожалуйста, в этом магазине. Mister Barton is unfair[21]21
  Mister Barton is unfair – Мистер Бартон несправедлив (англ.).


[Закрыть].

Воротник его пальто был поднят, и он старался поглубже упрятать голову. Неожиданно перед ним остановилась дама, одетая с причудливой изысканностью; она покачала красивой американской головкой и укоризненно проговорила:

– That's you, mister Schnitzer?[22]22
  That's you, mister Schnitzer? – Это вы, мистер Шнитцер? (англ.).


[Закрыть]

– Ox, к вашим услугам, – голосом, полным страдания, отозвался несчастный Шнитцер.

Элегантная дама уже не обращала на него внимания и прошуршала дальше, оставив колеблющегося пикетчика в облаке крепкого аромата сирени. Мистер Шнитцер почувствовал себя раздавленным. Теперь он подавал голос только изредка, внимательно приглядываясь к прохожим.

Наконец прибыла подмога: смуглый, явно итальянского происхождения продавец со звучным голосом. Он хлопнул бедного господина Шнитцера по спине и не без иронии во всеуслышание похвалил его:

– Mister Schnitzer, – воскликнул он, – вы знатно квакали, вылинявшая шкура!

– Могу я уйти? – спросил мистер Шнитцер с надеждой в голосе.

– Бог с вами, – ответил итальянец, – бегите домой, старый революционер!

И загорланил голосом, потрясшим Пятую авеню:

– Не покупайте у Бартона, Бартон мошенник!

То была более цельная натура, чем раздвоенный мистер Шнитцер.

Поблизости находился еще и третий актер этой маленькой драмы на Пятой авеню, который в силу каких-то обстоятельств пока держался в тени. Это был розовощекий господин, на чьем лице, как в зеркале, отражалось все, что происходило в его, как видно, самодовольной душе. Он несомненно жестоко страдал от каждого выкрика буйного итальянца, причем на его физиономии последовательно изображались ужас, гнев и под конец решимость. Итальянец перешел тем временем к более действенной форме борьбы против несправедливого мистера Бартона и запел нечто, звучавшее приблизительно так:

 
«Бартон не выполняет договора,
обожди, ты будешь еще горевать,
можешь сохнуть в своем магазине,
никто не придет у тебя покупать!»
 

То было народное творчество, импровизация от души, и человек с более поэтической натурой, чем у краснолицего господина, нашел бы в этой песне усладу. Но этот прохожий напоминал самовар, готовый, казалось, вот-вот взорваться. Он, видимо, не любил ругани, и пристрастие итальянца к шуму выводило его из себя. Он вошел в магазин, провожаемый неаполитанскими ругательствами, и некоторое время спустя возвратился, неся в руках большую белую коробку, вероятно, с дамским бельем.

Сначала он намеревался незаметно проскользнуть мимо разъяренного продавца, но затем в нем проснулась классовая гордость, и он надулся, как индюк.

Итальянец оцепенел. Потом, подчиняясь своему южному темпераменту, со страшной горечью в голосе сказал краснощекому:

– Thank you, thank you.

Тот сделал вид, что не слышит.

– Дамское белье – это главное в жизни, правда? – продолжал итальянец. – А что кому-то нечем кормить семью – это вам безразлично?

– Да, мне это безразлично, – произнес краснощекий господин. – Мне тоже никто ничего и никогда не давал даром.

– Верните это белье, – попросил итальянец, – и скажите, что вы зайдете за ним завтра.

– Я именно потому и купил его сегодня, – ответил человек с розовым лицом, – что хотел продемонстрировать мистеру Бартону свою симпатию. У меня тоже магазин дамского белья.

И он ушел без дальнейших объяснений. Только оставил итальянцу визитную карточку с адресом своей фирмы. Не для того, чтобы ему могли прислать секундантов. Скорее потому, что у него выработалась привычка рекомендовать свой магазин во всех случаях жизни.

Итальянец еще долго и яростно топтал белую визитную карточку.

Когда на нас нападут

Старший сын Брайана Павел, который учится в первом классе, пришел из школы домой и спросил:

– Мамочка, не могли бы мы поехать куда-нибудь, где совсем нет неба?

– Что ты, – сказала Божка, – небо есть всюду.

– Жаль, – протянул Павел, – а может быть, ты просто не знаешь, ведь ты и в правописании делаешь ошибки...

Втайне он надеялся, что где-нибудь все же существует мир, над которым нет неба, что они уедут туда на автомобиле с папочкой Брайаном, мамочкой Божкой и братишкой Дэвидом. Павла вчера знакомили в школе с приемами противоатомной защиты, мальчик прятался под парту и воображал, что он солдат в окопе. Завывала сирена, и игра казалась до жестокости правдоподобной. Некоторым детям она нравилась, другим – нет, но во всяком случае это было занятнее, чем урок арифметики. Павел, который вообще-то любил тревоги, каски и полевые фляги, на этот раз чувствовал себя несколько подавленным и сказал Мэрлин, маленькой девочке, с которой сидит рядом:

– Лин, если я погибну во время этого налета, похороните меня с воинскими почестями.

– Хорошо, – ответила Лин, – а что это значит: с воинскими почестями?

– Это когда на кладбище приходит оркестр.

– Эх ты, глупый, – заметила она, – ведь оркестр тоже умрет.

И они уже больше не говорили друг с другом, а только боялись.

Потом, дома, Павел рассказал обо всем Божке; при этом ему и пришла в голову мысль, что хорошо бы уехать куда-нибудь, где совсем нет неба. Павел, вероятно, видит страшные сны, и голубое детское небо, на котором должно было бы только восходить и заходить солнце, должны светить звезды и плыть добродушный, лукавый месяц из сказок, превращается для него в огненный, душный кошмар разрушения.

– Мама, – кричит Павел ночью. – Божка!

– Спи, – говорит Божка, – что тебе опять приснилось?

Но Павел не спит, он вспоминает об учебной тревоге в школе и о том, как госпожа учительница говорила, что лучше всего ходить в белом костюмчике – ведь белое отражает радиоактивные излучения, – что можно обернуть голову газетной бумагой или сунуть ее в землю; только тогда, дескать, человеку будет «о’кэй».

– Ну, ничего, – думает Павел немного спустя, когда его маленькое сердечко начинает биться спокойнее, – у нас дома есть убежище. Главное – не забыть шарики.

Потом он уже спокойно спит до утра.

А утром говорит отцу:

– Брайан, это хорошо, что ты каждый день покупаешь газеты: когда на нас нападут, у нас хоть будет чем обернуть голову.

Березы

На одном из самых великолепных перекрестков Парк-авеню продает газеты Джоэл Купферберг, человек удивительного характера, обладающий щуплым телом и большой головой, человек, который, как выяснилось, родился в конце прошлого столетия где-то в Литве. У него обыкновенный, ничем не примечательный киоск, почти совсем незаметный на элегантной улице, среди каменных домов; так же незаметен и сам Джоэл Купферберг, человек, который вовсе не стремится к тому, чтобы бросаться в глаза. Он словно плывет со своим киоском в ковчеге, и ему уже больше ничего не нужно, только бы его плавание протекало спокойно. Джоэл Купферберг, как и всякий американец, мог однажды стать миллионером. Никто, однако, не знает, почему Купферберг не стал им: об этом событии, относящемся к тем временам, когда еще была жива надежда, он повествует каждый раз по-новому. Здесь сказывается, вероятно, и то, что он читает довольно много газет: мне не раз казалось, что он смешивает разные истории из газет со своей собственной жизнью – это случается, впрочем, со многими американцами.

Наш первый разговор звучал примерно так:

– Что вы такое? – спросил мистер Купферберг.

– Вы о чем говорите? – ответил я на вопрос вопросом.

– Я спрашиваю, откуда вы прибыли, – пояснил он.

– Из Праги.

– Красный?

– Yes.

Он сказал, что «Дейли уоркер» у него не бывает. Я отвечал, что буду покупать «Нью-Йорк геральд трибюн».

Конечно, пожалуйста, когда угодно. «Мессиз энд Мейнстрим» у него тоже не бывает. Он может рекомендовать «Ю.С. ньюс энд уорлд рипорт», солидный журнал, на прекрасной бумаге, в каждом номере помещаются беседы с выдающейся личностью, порою – с особо выдающейся. Зачем я здесь... А, как же, как же... Объединенные Нации, м-р Купферберг заходил туда. Великолепное здание, Вышинский, молодой Кэбот Лодж, высокий класс, – каждому американцу это стоит десять центов в год. А что толку, mister?

Потом он спросил:

– Вы, конечно, знаете, где находится Вильно?

Я подтвердил это предположение.

– А не знаете, почему теперь его называют Вильнюс?

– Вероятно, по-литовски, – ответил я.

– По-литовски, по-литовски, – сказал м-р Купферберг, – почему вдруг по-литовски? Вильно есть Вильно и всегда было Вильно. Но достаточно прийти красным – и Вильно нет!

– Это старинный литовский город, – заметил я.

– Разве я литовец? – возразил м-р Купферберг. – Посмотрите на меня хорошенько. Литовец я?

Это был аргумент, против которого нечего было возразить. Затем он спросил, знаю ли я Россию. Я сказал, что знаю.

– А в Вильно вы не были?

– Не был.

– Там еще ездят на тройках?

– В Вильно?

– Нет, в России.

Я сказал, что на тройках ездят. Мне удалось даже убедить м-ра Купферберга в этом. И он вспомнил строки из старинной песни о ямщике, который умирал в степи.

– Когда мне было пять лет, – сказал м-р Купферберг, – графиня Воронинова прокатила меня на тройке; повсюду был снег и снег, а по краям дороги наполовину засыпанные снегом стояли березы. Мне больше всего не нравится в Нью-Йорке то, что здесь не растут березы...

Я пытался возразить: вероятно, все-таки растут.

– Может быть, и растут, – согласился м-р Купферберг, – но у кого в Нью-Йорке есть время глядеть на березы?

Пес Помпей и дитя фортуны

Песик был старым и безобразным; коротконогое хмурое существо. Одет он был весьма экстравагантно – в зеленую курточку из тонкой замши. Его представил нам мистер Купферберг, наш поставщик газет, владелец киоска на углу 57-й стрит и Парк-авеню.

– Это Помпей, – заявил м-р Купферберг, – самая замечательная собака на Манхаттане.

На этот раз м-р Купферберг был похож на Бестера Китона[23]23
  Бестер Китон – популярный американский киноактер 20-х годов.


[Закрыть], его голос был полон иронии, а лицо оставалось серьезным.

Пса привела старая негритянка. Она реагировала на экспансивное высказывание м-ра Купферберга усталой и понимающей улыбкой и заметила, что ему не следовало бы смеяться над Помпеем, пусть он, пожалуйста, не делает этого.

– Я ни над кем не смеюсь, – заявил м-р Купферберг, – во всяком случае, не над своими покупателями.

Он продал негритянке вечернюю газету и какой-то кинологический[24]24
  Кинология – наука о породах собак, их дрессировке и т.д.


[Закрыть] журнал с огромной собачьей головой на обложке.

– У этой женщины, – сказал он, когда покупательница отошла, – положение, если хотите знать, привилегированное. Она – дитя фортуны. Живет, представьте себе, на Парк-авеню, тут за углом. Но что будет, когда умрет Помпей?

– Когда умрет Помпей?

– Да, – продолжал м-р Купферберг, – да, с вашего разрешения, эта самая слезящаяся, косматая тварь...

Вот каким образом у нас пробудился интерес к судьбе Джесси Т., дочери фортуны.

В Нью-Йорке живут негры богатые и негры бедные. Есть там негры, которые ездят в собственном кадиллаке, и негры, собирающие объедки хлеба в урнах. Нельзя сказать, что у всех негров в Нью-Йорке одинаковая участь. Есть негры, которым разрешается любить белых женщин, негры, выступающие кандидатами на выборах в городское самоуправление, негры – профессора университета.

– Разные бывают негры, с вашего разрешения.

Но в одном у негров судьба совершенно одинаковая: еще никому из них не удалось до сих пор снять квартиру на Парк-авеню или между 30-й и 90-й стрит. В этом проявляется молчаливый, нигде не зафиксированный сговор между владельцами недвижимости. Владельцы недвижимости тоже бывают различные. Один из них даже подписывается на коммунистическую газету. Но в одном они сходятся: Парк-авеню улица необычайно чистая (на ней даже цветут деревья). Непосвященные полагают, что в этом мире денег за доллары можно получить все. Да, все, но не квартиру для негра между 30-й и 90-й стрит, на Парк-авеню или на Пятой авеню. Это невозможно, абсолютно невозможно. Здесь проходит граница бизнеса.

Поэтому и можно говорить о необыкновенном счастье негритянки Джесси Т., с которой жизнь вообще-то обходилась не слишком ласково. Только на склоне лет, благодаря случаю (а также протекции) ей улыбнулась невероятная удача: Джесси Т. переселилась из Гарлема в один из домов великолепной Парк-авеню; в этом доме – мраморная лестница, и стены его украшены фресками. Джесси Т. обладает большим талантом в области ухода за собаками, кроме того, у нее отличные рекомендации от лучших семейств. Здесь, на Парк-авеню, она стала компаньонкой песика пекинской породы по имени Помпей, который принадлежал вдове богатого дельца миссис Элеоноре Ван Доорен.

Обязанности дочери фортуны Джесси Т. определялись ее профессией: по утрам она покупала печенку и тушила ее с рисом. Затем она ежедневно промывала глаза Помпея опталем, чтобы пес мог предстать пред очи своей госпожи свежим и бодрым. Миссис Ван Доорен кормила его конфетами и называла своим «ненаглядным сокровищем». То была одинокая женщина с чувствительным сердцем, и пес Помпей был для нее дороже всего на свете.

Час, который миссис Ван Доорен целиком посвящала Помпею, Джесси Т. должна была посвящать самообразованию: ей было приказано читать кинологические журналы. Так в эту необыкновенную историю оказался замешан и м-р Купферберг, газетчик.

Около полудня Джесси Т. обыкновенно выводила Помпея на прогулку. С некоторых пор она стала с тревогой замечать зловещую безучастность своего подопечного, равнодушно проходившего мимо самых прекрасных фонарей и самых соблазнительных сук. Джесси Т., этой опытной собачьей воспитательнице, невольно начала приходить в голову мысль о возможности близкой кончины Помпея. А так как она была стара и одинока, то ей становилось не по себе. Вечерами она не раз задерживалась возле киоска м-ра Купферберга, мудрого продавца газет, в ожидании «Дейли ньюс» и участливого слова. Однако мистер Купферберг бывал в это время очень занят, и она терпеливо ждала, пока он, по обыкновению, спросит ее:

– Как поживает ваш господин пес Помпей?

– Вам не следовало бы смеяться над Помпеем, – говорила Джесси Т. – Может быть, он издохнет раньше, чем вы думаете.

– Вполне возможно, – вздыхал озабоченный своими делами м-р Купферберг и спрашивал, не собирается ли миссис Ван Доорен завести себе другую собаку.

– Ну уж нет, м-р Купферберг, – отвечала задетая за живое Джесси Т. – Миссис Ван Доорен слишком любит Помпея, чтобы другой пес мог занять его место в ее сердце!

И она уходила с мрачным, тяжелым предчувствием в душе, пока однажды деловитый м-р Купферберг не сказал:

– Собаки этой породы удивительно похожи одна на другую. Я полагаю, если вы покажете миссис Ван Доорен такую же тварь, но только помоложе, она ничего не заметит. Притом вы всегда можете сослаться на статью И. Геловея «Как улучшить характер вашего пса».

– Вы действительно полагаете, мистер Купферберг, что миссис Ван Доорен так глупа? – простодушно спросила Джесси Т.

– Нет, но в ней живет беспредельная потребность любви, – уклончиво заметил м-р Купферберг.

С тех пор Джесси Т. безмятежно любуется милой ее сердцу Парк-авеню.

Возвращение в Гарлем ей теперь больше не угрожает.

Пес Помпей стал в некотором роде бессмертен.

Билли Грэхем

Утром миссис Бетти убирала комнату довольно долго. Она была чем-то обеспокоена и неразговорчива. Сказала только, что приедет великий проповедник Билли Грэхем и что, к сожалению, его можно увидеть лишь по телевизору, так как все билеты уже распроданы. Говорят, Билли Грэхем уже многих наставил на путь истинный, и после его проповеди в человеке происходит перелом.

– Вам хочется, чтобы в вас произошел перелом? – спросил я.

– Человеку нужна надежда, – ответила она серьезно.

Потом вместе с миссис Бетти мы сидели у телевизора и смотрели на великого проповедника. Он говорил быстро и передвигался по импровизированным подмосткам еще быстрее. У него характерное лицо молодого американского солдата, на шее тугой воротничок. Голос тоже молодой и удивительно естественный, без какой бы то ни было экзальтации – скорее назойливо убеждающий. Он говорил, как хороший американский проповедник. Я его не понимал. Миссис Бетти тоже. Но ей было достаточно духа Билли Грэхема, его голоса, его очей. Она была растрогана до слез.

А юный воин божий с тугим пасторским воротничком окончил свое выступление и застыл в библейской позе с поднятым кверху пальцем: палец этот некоторое время укоризненно торчал на телевизионном экране.

Потом диктор сообщил, что Билли Грэхем начинает крестовый поход (против кого, сказано не было), что во время этой проповеди он отшагал полтора километра и должен был немедленно сменить рубашку. Что он носит рубашки фирмы Эрроу с особым покроем воротничка «Грэхем».

– Что вы на это скажете? – спросила миссис Бетти.

– Любопытно, – ответил я.

– Я будто вновь родилась, – вздохнула женщина. – Словно перевоплотилась... Мне жаль вас, неверующих.

Почему она родилась вновь, миссис Бетти так и не сказала – просто родилась вновь.

Таково воздействие Билли Грэхема, модного евангелиста. Его карьера – одна из многих поразительных американских карьер, непонятных консервативным по своему мышлению европейцам.

Билли Грэхем был самым заурядным студентом захудалого колледжа в Северной Каролине; он играл в бейсбол и баскетбол, водил автомобиль, превышая дозволенную скорость, и отличался непостоянством в своих отношениях с женщинами; но в один прекрасный день он был обращен неизвестным проповедником в истинную веру. Билли охотно взялся проповедовать сам, и оказалось, что эта вера пользуется успехом.

За пять лет своей деятельности проповедник Билли Грэхем приобрел около десяти миллионов постоянных радиослушателей и телезрителей; рубрику «Билли Грэхем отвечает» читают еще пятнадцать миллионов жаждущих спасения. У него собственный штаб, где работает около тридцати секретарей.

Единственное, что Билли обещает верующим, – это духовное воскрешение.

Каждое свое путешествие он именует крестовым походом. Любит большие хоры и церковное великолепие. Одна из его последних проповедей сопровождалась хором в составе пяти тысяч человек и аккомпанементом самых больших органов Америки.

Билли Грэхем ежедневно меняет три пропотевшие рубашки и изнашивает за год четыре габардиновых костюма. За невысокую плату он предлагает людям соответствующие ценности, в основном метафизические: духовное воскрешение, утешение одиноких, которые не хотят быть одинокими и поэтому обращаются к Иисусу. За невысокую мзду Билли Грэхем стремится избавить их от одиночества, но при этом чувство одиночества отнюдь не оставляет их.

Этот пророк не лишен вкуса, он ежедневно бреется. На подмостках жизни он не желает играть в трагедиях, а когда обнаруживает трагедии, старается их не замечать. В организованном производстве чувств и мечтаний, которые вырабатывают кино, телевидение и грампластинки, нашлось место и для пророка.

Моторизованный человек желает иметь пророка по своему образу и подобию. Пророк должен уметь сменить шину.

Любимый цвет костюма Билли Грэхема – цвет незрелых плодов. Каждый день по нескольку часов кряду он слушает пластинки с текстами Ветхого и Нового Завета.

Он говорит: «Я должен насквозь пропитаться библией!»

Билли регулярно играет в бейсбол, женат, у него четверо детей. Ему тридцать пять лет, фигура у него спортивная. Он основал «Союз возрожденных Грэхема» с годовым оборотом в два миллиона долларов и двумястами постоянных служащих. Его лучший друг Клифф Бэрроуз сопровождает проповедь Билли кваканьем на тромбоне.

Мир слышит тромбон Клиффа Бэрроуза и голос Билли Грэхема, современного евангелиста.

В чем заключаются чары пробуждения, знают лишь бог и женщины. Может быть, это знает и Билли Грэхем, которому следует отдать должное. Он первым пережил это чувство.

Вечером я снова спросил у горничной, миссис Бетти, продолжает ли она еще чувствовать себя вновь рожденной.

– Я не люблю коварства, – ответила она с неприступным видом. – Билли Грэхем уже обращал и не таких, как вы!

Она рассказала о последнем деянии Билли Грэхема: владелец табунов скаковых лошадей поднялся вчера на собрании и громогласно объявил, что чувствует себя обращенным.

Потом она сообщила мне, что выходит замуж. А в общем была молчалива, короче говоря, вновь рождена.