Текст книги "Тигриный след (СИ)"

Автор книги: Людмила Вовченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

– Завтра – снова совет, – сказал Данила в полголоса. – И разговор – может быть, не только с нашими.

– С кем? – не поняла Инна.

– С теми, у кого на руках соляра, – сухо ответил он. – Поговорить сначала надо. А дальше – как пойдёт.

–

Утро обдало дом светом, как из ведра – чисто и щедро. Инна проснулась от ощущения, что воздух стал плотнее, вкуснее. На пороге – ни капли крови, только тонкий след муки исчезал у косяка. Она улыбнулась: словом держу – не хуже гвоздей.

Дом требовал своих ритуалов – вымести, протопить, разбудить чай. Она двигалась неторопливо, чувствуя, как каждая маленькая вещь – гвоздь, половник, откинутая занавеска – держит мир на месте. На стол легла бабушкина тетрадь. Инна раскрыла её – там между «Щи на терпение» и «Кисель из черёмухи на дождь» лежал листок с круглыми словами: «Если тебя зовёт лес – бери хлеб и воду. И ещё – верёвку. Верёвка – чтобы вернуться».

Она сложила хлеб и бутылку воды в полотняный мешок. Верёвка – моток старой бельевой – оказалась как раз на крючке.

– Куда? – спросил Артём, стоя в дверях – не упрёк, контроль.

– К реке, – честно ответила она. – Увидеть день при свете.

– Вместе, – сказал он просто.

– Вместе, – повторил Данила, появляясь с другой стороны, как кошка.

Тропа к реке пахла прошлой ночью. Лес – не тот, что в городе «декорация». Здесь он был как большой живой дом, у которого свои окна – просветы, свои двери – просеки. Птичья болтовня, стрекот, негромкий стук дятла – всё было в рамках. И поверх – тонкая струна: металл. Свежий.

– Левее, – сказал Данила, не оборачиваясь. Инна и сама уже чувствовала – там наверху, за хмызом, тонко пахнуло солярой.

На берегу, у каменных «колен» воды, стояли двое. Курили. Чертыхались. Один ткнул в землю носком, ругаясь на всю деревню разом. Второй достал из сумки… Инна едва не воскликнула: новую петлю, аккуратнее, чем вчерашняя, обмотанную лентой.

– Поговорим, – ровно сказал Артём. – По-человечески.

Он вышел на открытое место так, чтобы его было видно сразу. Данила – чуть позади и левее. Инна – не впереди и не сзади, на полшага позади Артёма, как ученица, которой доверили слушать.

– Мужики, – сказал Артём. – Земля здесь – не пустая. Люди – не глухие. Петли – уносите. Рыбу – оставьте в покое. И забудьте дорогу сюда.

– Ты кто такой, – злобно скривился первый, – чтобы нас учить? Лес – общий. Налоги платим? Платим. На болтовню времени нет.

– Общий – не значит бесхозный, – Артём не повысил голоса. – Хочешь говорить – говори. Хочешь воевать – уходи, пока можешь, и не возвращайся. – Он сделал короткий паузу, в которой послышался шорох – как от кошки на дереве. – А если вернёшься – лес сам с тобой поговорит.

Второй мужчина, тот, что молчал, внезапно посмотрел прямо на Инну. И Инна увидела – не глаза, прищуренные от дыма, а пустоту. Не злую – никакую. Чужой. И от этого по спине побежал ледяной муравей.

– Ты их не боишься, – сказал он вдруг. – А зря.

– Я – не одна, – ответила Инна. – А вам лучше быть поодаль от чужих порогов.

Мужчина усмехнулся, но улыбка вышла злой. Он бросил петлю в траву – с демонстративной небрежностью – и ткнул её носком, будто уходя. Артём не шелохнулся. Данила тоже. Ветер повернул вдоль реки, и Инна ясно почувствовала: от мужчин тянет солярой, табаком и страхом. – не тот, что спасает, а тот, что портит кровь.

– Уйдите, – тихо сказал Артём. – И не испытывайте терпение. Оно у нас крепкое. Но не бесконечное.

Первый сплюнул на камень. Второй ухмылнулся. Они ушли, нарочно громко, хрустя ветками и матерясь, как школьники, уходящие с двора, где их не хотят. Инна смотрела им вслед и не испытывала торжества. Только усталую ясность: это не конец. Это – предупреждение, даже не им – ей.

– Разговор – состоялся, – сухо подытожил Данила. – Смысла – мало. Но лес услышал.

– А я – услышала, – тихо сказала Инна. – И не забуду.

Они сняли петлю, аккуратно смотали ленту, как бинт с раны, и ушли домой – не оглядываясь. И в этом «не оглядываться» было больше силы, чем в любом рыке.

–

День разогрелся, как печь. Деревня жила: коровы звенели ведрами, дети играли в «следы» – ставили шаг в шаг по пыли, женщины на лавке обменивались рецептами и новостями. Инна выскоблила кухню до скрипа, перестирала полотенца, вывесила на верёвке верёвку – бабушкиному совету вняла – и, пока они сохли, села с Фросей на лавку.

– Погляжу я на тебя, – сказала Фрося, – и радуюсь. Не бегаешь в пустую, как городские, у которых и время – в телефоне. Дела делом, взгляд – на месте. И язык – за зубами когда надо. Наш человек. – Она кивнула на лес. – Там тебя тоже уже пометили.

Инна усмехнулась:

– Краской или мыслями?

– Мыслью красят лучше. Дольше держит, – отрезала Фрося. – Но ты помни: не всякая мысль к лицу. Есть мысли, как старые чоботы: удобные, а смотреть стыдно.

– Буду выбирать, – обещала Инна.

Фрося тоже кивнула: «Выбирай. От выбора потом и след остаётся». И ушла, как всегда, будто её тень торопит.

–

К вечеру небо притушило свет. Воздух стал сиреневым, как чернила в детской тетрадке. Алёна послала мальчишку: «Позвать всех, кто на дозор». На крыльцо Инны легла мягкая тень – Данила. За ним – Артём.

– Пойдём с нами, – сказал Артём. – До границы. Увидишь порог лесной.

– Учиться – не стыдно, – вспомнила Инна Ульяну и кивнула. – Пойдём.

Они шли молча, и лес брал их мягко, как вода принимает ладонь. Где-то слева заворчал трактор – далеко, как память о городе. Справа с дерева сорвалась птица – не испуг, просто место сменить захотелось. Дальше тропа начала полнить запахом мокрого мха. Инна вдруг осознала: ступает так, что почти не слышно. И думает – так же: не громко.

– Вот, – Артём остановился и кивнул на невидимую черту. – Порог. Дальше – не место для людей, которые не знают себя. Но ты – стоишь. Посмотри.

Ничего особенного: сосна, потемневшая от времени; камень, как сгорбленный старик; тень, тянущаяся с лугу. И всё же – что-то менялось. Запах – другой: глубже, как густой мёд, в котором прячется горечь. Тишина – полнее. Воздух – плотнее. И где-то – не звук, не свет – узнавание. Как будто кто-то назвал её по имени – внутреннему.

Инна вдохнула. В груди – тихо щёлкнуло. Мир стал чуть полосатее. Она протянула руку и коснулась коры. Под пальцами – тепло.

– Дальше – завтра, – сказал Артём. – Когда солнце встанет за сопкой. Сегодня – ты сказала порогу «да». Этого хватит.

– Хватит, – согласилась она, хотя каждая клеточка просила ещё шагнуть.

Данила смотрел на неё и улыбался не своими насмешливыми, а теми, от которых хочется не краснеть, а выдохнуть:

– Ты не как они, – сказал он тихо. – Но и не как мы – пока. Это «пока» – короткое.

– Даня, – мягко остановил его Артём.

– Молчу, – легко согласился тот. – Я умею.

Они повернули назад. Ветер пересчитал кроны, тропа не стала длиннее от их тишины. Инна, идя, думала о словах Ульяны: «На пороге кровь не оставляй». И вдруг в самом краю зрения – тёмное пятно на траве. Маленькое, но плотное.

Она остановилась. Присела. Запах – железа. Ржавая пряность. Кровь. На травинке – тонкая капля. Свежая. Рядом – вмятина травы, как от лапы, только маленькая.

– Чья? – прошептала.

Артём склонился. Данила тоже. Данила принюхался, как кот.

– Не наш, – сказал он медленно. – Точно не наш. И не зверь обычный. Пахнет… химией. Лекарства, спирт, металл. Как в городе – больницы. И кожа – чужая.

– Смешались запахи, – тихо сказал Артём. – Тени чужие. Смекаешь?

Инна смекнула. И ей стало холодно – не снаружи, внутри. Кто-то водит лес иглой. Чужой. Может, не только браконьеры. Кто-то, кто знает, как пахнет больница и как ставят петли. Она поднялась, сжала ладонь в кулак:

– Скажем завтра. Всем. Пусть знают.

– Скажем, – кивнул Артём.

Они шли домой уже быстрее. В небе вспыхивали первые звёзды, и каждая казалась гвоздиком, которым небеса прибиты, чтобы не сдулись. На крыльце Инны пахло яблоком и чабрецом – дом держал тепло, как ладонь держит горсть зерна.

– Завтра в полдень, – сказал Артём у порога. – Совет. Приходи.

– Приду, – ответила она.

– И… – Данила задержался на полшага, – спасибо за пирог. Это – правильный знак.

– Знак – был в лесу, – сказала Инна. – Пирог – так, чтобы яблоня не обижалась.

Он улыбнулся. И ушёл.

–

Ночь пришла тихо. Инна легла, но сон не шёл, как кошка, которую не зовут. Она встала – не тревожно, правильно. На столе, как специально, лежал моток верёвки, хлеб, бутылка воды. Не сегодня, – сказала она себе и убрала верёвку с порога, помня Ульяну. Порог – чистый.

Она села у открытого окна. Лес дышал. Дом дышал. И где-то – совсем тихо – дышала в ней тропа. Её собственная. Не чужая. Не навязанная. И от этого дыхания мир сдвигался не страшно – свободно. Она улыбнулась в темноту, впервые за долгое время почувствовав к себе уважение. Не жалость, не жалость-в-иронии – уважение. Я держу. Я слышу. Я – не одна.

За лесом ответили. Низко, уверенно. Не угрозой – согласием. И от этого согласия под кожей у Инны тихо и закономерно зазвенела тропа.

Глава 5.

Полосы на ветру

Утро пришло не робко – с характером. Солнце вытолкнуло из дома ночной запах золы, на крыльце запрыгали тёплые пятна, и даже печь чихнула угольком, словно поздоровалась. Инна лежала и ловила, как тело само подстраивается под дом: сначала просыпается слух – различает, где стучит по крыше синица, где в бадье перекатывается вода; потом – нос, с первыми нотами дня: горячее дерево, хлебная корка и далёкий, холодный запах реки. А уже потом – мысли.

Сегодня без «я подумаю». Сегодня – «я делаю». И – да, побольше воздуха в лёгкие, иронии в карман, и не забыть смотреть в глаза, даже если они полосатые.

Она уколола палец об булавку, закалывая волосы, – кровь выступила точкой, яркой и невесомой. «На пороге кровь не оставляй», – отозвалось Ульяниным голосом, и Инна хмыкнула, вытерла каплю льняной тряпочкой и аккуратно положила её в таз, а не на косяк. Учусь.

На завтрак она сделала щи из молодой крапивы – бабушкина тетрадь называла это «щи на бодрый день». Запах вышел зелёный, как сама трава, с каплей чеснока; к щам – ржаные гренки, слегка подкопчённые на решётке печи. Когда на крыльцо тенью скатился Артём, Инна уже стучала половником по крышке кастрюли, как гонгом.

– Пахнет правильно, – сказал он. – Значит, день не пропадёт.

– Не пропадёт, – отрезала она. – Я сегодня хочу идти с дозорами. С любым, кто к реке.

– Пойдёшь, – появившись из ниоткуда, ответил Данила. – Но сначала – ярмарка-несуета у клуба. Старики обещали говорить, а не делать – значит, нужно подливать чай.

– И пирога тебе ещё мало? – подняла бровь Инна.

– Пирога никогда не мало, – повинился он. – Но уговаривают людей не пирогом, а глазами. Твоими. Ты когда «да» говоришь, у тебя зрачок как у кошки – сразу верят.

– Даня, – предупредил Артём.

– Молчу, молчу, – легко согласился тот и, не удержавшись, подмигнул Инне.

–

У клуба было людно, но не шумно – по-своему собранно. На доске объявлений прибавилось записок: «Возьму молоко – самовывоз», «Требуется рука терпеливая, платить буду вовремя», «Пропала собака, нашедшему – банку мёда и спасибо». Воздух висел густой: печёное тесто, древесная стружка, тёплый воск.

Инна несла термос с чаем и на ходу улыбалась людям, у которых в морщинах застряли целые долины. Она уже знала многих по именам – Кирилл, Матвей, Алёна – и все они кивали ей коротко, как своей. Старики спорили над картой, как мальчишки над мраморными шариками: «тут встану я», «а ты к делянке», «с обходом в два часа», «без геройства», – и только Ульяна сидела чуть в стороне, как узелок на нитке, который держит всю нитку.

– Инна, – позвала Фрося, возникнув будто из земли. – Сходи воды наколоти. Чай стынет, а люди говорят лучше, когда у них во рту тепло.

– Есть, – кивнула Инна и пошла к колонке.

На полпути её обогнала лёгкая тень – женщина, хищно-холёная, с высоким хвостом тёмных волос и улыбкой, которая больше напоминала демонстрацию клыков. На ней был серый свитер, сидевший слишком хорошо для деревни, и джинсы, в которых удобно бежать, но ещё удобнее – осаживать. Она подцепила ведро так, будто ведро само попросилось.

– Новая, – сказала женщина не вопросом, а диагнозом. – Инна. Внучка Анисьи.

– Да, – спокойно ответила Инна, набирая воду. Холод ушёл пальцам в кости, приятно и резко. – А ты —?

– Лада, – коротко представилась та. – Я выросла здесь. – И, чуть склонив голову, добавила: – С Артёмом и Даней мы давно знакомы.

Фраза была произнесена как «на этом перекрёстке сворачивай направо», но в ней хватало поводов укусить язык. Инна улыбнулась вежливо, наливая воду.

– У удобных людей много знакомых, – сказала она. – Тяжёлое ведро ждать не станет.

В глазах Лады мелькнул любопытный огонёк – не злой, не добрый, оценочный. Она легко – слишком легко – поставила ведро на камень и провела пальцами по его ободу. Кожа на пальцах у неё была странная – не то свет тени так лёг, не то под ним что-то шевельнулось, будто под коротким мехом пробежала волна.

Оборотница, – отстукивало в Инне, не словом даже – знанием. И не простая – хищная.

– Тебе здесь не город, – сказала Лада, забирая своё ведро. – Здесь воздух надо глотать ровно, без жадности. И не забывать, кто первый пришёл к столу.

– Стол – бабушки, – мягко произнесла Инна. – Я у него не толкаюсь.

– Посмотрим, – Лада улыбнулась уже почти по-человечески. – Главное – не перепутай свою тарелку с чужой.

Она ушла лёгким шагом, плечи пружинили, будто под кожей ходили кошачьи мышцы. Инна выдохнула, поймала себя на том, что пальцы сжали ручку до белых костяшек, и расхохоталась почти беззвучно. Ну здравствуй, местная королева. Будем знакомы.

– Не бойся её, – Фрося возникла рядом внезапно. – Лада добрая, как кошка, которая мышей любит. До первой крови мягкая, потом – как пойдёт. Ты свою миску держи крепко да не завидуй. Зависть – это ложка с дыркой, ничем не зачерпнёшь.

– Не боюсь, – честно ответила Инна. – Я ленивых боюсь. А она – не ленивая.

– Тогда и договоритесь, – резюмировала Фрося и, подхватив второе ведро, понесла его, как портрет на праздник. – Пошли, чайник ждёт.

–

Совет вышел странно спокойным: решили резать петли, ставить дозоры, разговаривать в первую очередь. Инну слушали не вежливо – внимательно. Она описала запахи у реки, чужие ботинки, металлический привкус. Ульяна пару раз кивнула. Савелий сказал: «Понимаешь меру – жить будешь долго». Лада молчала, слегка склонив голову; когда Инна закончила, сказала одно:

– Слышит. Но пусть не бежит. – И перевела взгляд на Данилу: – Ты – следи.

– Следю, – миролюбиво отозвался он. – Не волнуйся, Ладушка, не упущу.

Слово «Ладушка» прозвучало без насмешки – как старая привычка. Инна никак не отреагировала, хотя внутри лёгкое, холодное перышко шевельнулось – не ревность, нет, включение внимания.

После совета они быстро расползлись по делам. Инна – с Артёмом, Данилой и Кириллом – к речной тропе. Лес был не сумрачный – собранный. Он шуршал, как мастерская: тут пилят, там точат, где-то вдалеке вяжут узел. Воздух пах ладаном хвои, холодным камнем и птичьей пылью. И поверх – тонкий химический шлейф, как в коридоре поликлиники.

– Слева, – тихо сказала Инна, и Артём кивнул, даже не удивившись.

Они нашли не петлю – коробочку из зелёного пластика, прикрученную к сосне на уровне груди. Рядом – небольшое блюдечко с серой пористой губкой. От неё тянуло чем-то сладко-гнилым, пристающим к зубам.

– Камера, – сказал Кирилл, недовольно. – И приманка.

Данила снял коробочку ловко, без резких движений, будто боялся спугнуть мысль. На крышке – чёрное стекло, под ним глазок.

– Наши снимать не станут, – сказал он, и в голосе была не злость – усталость. – Это чужие. Но уже не хулиганы – с умом лезут.

– С умом – это сиди в своём городе и умничай, – резко отрезал Артём. – Лес – не театр.

Инна понюхала губку осторожно – и отдёрнула: сладость била в глаза, как духи в маршрутке.

– Химия, – сказала. – И кровь. Старая. Смешанная.

– Видать, поливают, – поморщился Кирилл. – Чтобы тянуть. Гадость.

Они упаковали находку в мешок, как улики; Артём метил карту: «ещё одна точка». Инна стояла рядом и чувствовала, как в ней собирается тугая пружина – не страх, действие. Не дать воткнуть иглу в этот лес. Не дать проколоть, как подушку.

– Ты снова щуришься, – заметил Данила. – Как тигр перед прыжком. Давай без прыжков пока. Мы – рядом.

– Я знаю, – спокойно ответила она. – Я не прыгаю. Я – стою.

– Иногда стоять труднее, – согласился Артём. – Пошли.

–

Дом встретил их сухим теплом и запахом пыли, которую солнце подняло с подоконника. Инна на ходу замесила пшённую кашу с тыквой – сладко, густо; Артём ругался на гвозди, не ругая, Данила пытался починить дверную ручку и одновременно рассказывать историю, как Матвей в юности решил «умом обойти кота», а кот обошёл Матвея по забору.

– Ты вечно делаешь два дела сразу, – заметила Инна, вынимая из печи чугунок. – А потом дела обижаются.

– Дела пусть обижаются, – примирительно сказал он. – Я – нет.

– И не надо, – вмешался Артём. – У нас и так достаточно тех, кто обижается за двоих.

– Кто, например? – невинно поинтересовалась Инна.

– Лада, – честно ответил Данила, не отводя взгляда. – Она – хорошая. Только не любит, когда меняют расстановку стульев в её доме.

– А я что? – Инна пожала плечами. – Я – не стул.

– И не ковёр, – подтвердил Артём. – Ковёр пыль собирает. Ты – выметаешь.

Она внезапно рассмеялась – так смешно легли их слова. И смех снял напряжение так, как щепотка соли снимает приторность каши.

К вечеру небо перепрошилось тучами. Ветер вывернул краешек занавески и положил на стол новый запах – острый, апельсиново-химический. Инна подняла голову.

– Чувствуешь? – спросила тихо.

– Йод, – коротко ответил Артём. – И… лак? Больничный дух.

Они одновременно вышли на крыльцо. На калитке висела лоскутная ленточка – красная, синтетическая, завязанная тугим узлом. От неё пахло тем самым – аптекой и клиникой, где пол моют до скрипа. На верхней перекладине штакетника кто-то мелко процарапал ножом: «Смотри за дверью».

– Вежливые, – заметил Данила, у которого голос от холода стал ниже. – Напоминают, что у нас есть двери.

– Симка бы сказала «романтично», – пробормотала Инна и сама себя одёрнула: нет в этом никакой романтики. Это – отметина. Метка. «Мы знаем ваш дом».

– Снимать осторожно, – приказал Артём. – Ножом не резать – руками. Снимать – наружу. – Он осторожно стянул ленту, как занозу, заворачивая в тряпичный мешочек. – Выбрасывать не здесь. У Алёны сожжём. Смысла много? – Он посмотрел на Данилу.

– Достаточно, чтобы мы разговаривали ровно, – ответил тот. – И чтобы дозоры шли парами.

Инна стояла между ними, и у неё было ощущение странной, но твёрдой опоры: два плеча, два дыхания, два разных тепла. Она вдруг ясно поняла: да, у Лады есть виды, у леса – свои законы, у чужих – наглость. Но у неё – дом. И дом – это не стены. Это – люди, запахи, хлеб, огонь. И – её собственная тропа под кожей.

– Я… – начала она и не договорила.

Потому что с другой стороны калитки что-то тихо скользнуло, как тень, и легло на перекладину. Чётко, глубоко, уверенно – четыре полосы. Свежие. Не человеческий ноготь – коготь, тяжёлый, с весом. Полосы прошли поверх царапины ножа, как подпись поверх зачёркнутого имени.

Инна не дышала. Данила тоже. Артём выдохнул медленно, будто поднимает на плечи бревно.

– Принято, – сказал он тёмной улице. – Услышали.

Тишина ответила тем же – принятием. Где-то левее шевельнулась тень, и в этом шевелении был вес крупного тела. Пахнуло тёплой шерстью, сырой землёй, хвойной смолой – горько и чисто. Потом – как вздох – всё исчезло.

– Он… – прошептала Инна, не то утверждая, не то спрашивая.

– Он, – подтвердил Данила. – Наш. – И глухо усмехнулся: – С такими соседями можно и пироги печь спокойнее.

– А можно и не дразнить Ладу, – заметил Артём. – Она ревнивая не к людям – к правилам.

– Пусть ревнует, – неожиданно твёрдо сказала Инна. – Я ничего у неё не забираю. Я – своё беру.

Артём посмотрел на неё серьезно и чуть кивнул: вот это – правильно.

–

Ладу Инна встретила ещё вечером – неслучайно. Та пришла сама, как тень от сосны.

– Видела, – сказала, даже не поздоровавшись, – твою ленточку. И полосы поверх. Браконьеры любят играть в письма, – губы Лады выгнулись в почти-улыбку, – но чтение им даётся хуже.

– Ты пришла сказать мне «не лезь»? – спокойно уточнила Инна.

– Я пришла понять, куда ты лезешь, – честно ответила Лада и шагнула в лунную полоску. Свет ухнул ей в глаза, и на секунду Инна увидела, как у Лады расширился зрачок, вытянулся тонкой щелью, а по скулам будто пробежала рябь – под кожей что-то шевельнулось, как трава на ветру. Клыки точнули белым, совсем чуть-чуть, как отблеск ножа в воде. – Чтобы, если что, догнать.

Инна поймала себя на том, что вместо страха чувствует… интерес. И ещё – злость, правильную, вытрезвляющую.

– Я лезу домой, – сказала она. – У кого кухня – у того и дом. – И улыбнулась, без вызова: – Приходи завтра на щи. С крапивой. Они «от ревности» полезны.

У Лады дрогнули уголки губ – то ли улыбка, то ли оскал смягчился.

– Приду, – сказала она. И добавила уже очень серьёзно: – Идёшь ты правильно. Только не беги. Бегущих – гонят.

– Я уже слышала это, – кивнула Инна. – И всё равно учусь идти быстро. Но – идти.

Лада развернулась и ушла, не оставив на дорожке ни одного звука. Инна смотрела ей вслед и думала, что слово «соперница» – слишком огрублённое. Это – не про мужчин. Это – про право дышать в одном лесу, не мешая друг другу.

–

Ночью ей снилась вода – холодная, это была не река даже, а звук воды, прокатывающийся где-то в голове. Она шла по тропе, и тропа то становилась шире, то вдруг – тонкой ниткой, по которой нужно идти, расправив руки. Рядом шёл кто-то большой – не человек, мягкий и тяжёлый одновременно. Она не видела, только знала, как знаешь имя, которое никто не называл. Иногда это «кто-то» задевал её бедром – тёплым, шершавым. Она смеялась во сне, и смех бежал по деревне, как запах пирога.

Проснулась рано, ещё до первых птиц. Порог был чист. На подоконнике – крупинка смолы, хрустальная, как конфета. Она взяла её на язык – горько, сладко, терпко. Живём.

– Сегодня утром я сама, – сказала она вслух печи, ставя на неё чугунок. – А вечером – посмотрим. Вечером у нас совет, и я скажу про кровь с химией. А ещё – у меня на кухне две ложки, и ни одна не с дыркой.

Печь вздохнула – по-хозяйски довольна. С улицы тихо, бесшумно донёсся знакомый шаг. Инна улыбнулась заранее: кто бы ни вошёл сейчас – она уже знала, что будет держаться за своё не когтями, а руками. Но если придётся – и полосы на ветру сложит в своё имя.

Где-то в тайге коротко, как утренний звонок, откликнулись. Не зов – обещание. И от этого обещания у Инны внутри легла кость – новая, правильная, на которой держатся движения.