Текст книги "Тигриный след (СИ)"

Автор книги: Людмила Вовченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Глава 10.

Имя на пороге

Утро строилось не спеша: печь дышала тихо, как младенец, вода в бадье блестела новым серебром, и даже скрип ступени прозвучал не «ой», а «ну здравствуй». Инна плеснула на лицо ледяной воды и поймала в стекле окна собственный взгляд – янтарь стал чуть глубже, зрачки – тоньше. Делаем. Дышим. Не бегаем.

Она достала из миски подошедшее тесто – тёплое, тяжёлое – и бросила на стол. Ладони пошли сами, как будто это не руки, а две опытные птицы: хлоп – разровнять, щёлк – подогнуть край, шуршание муки, мягкий хлопок – и будущие лепёшки уже лежали, как солдаты на перекличке.

– Если тесто по тебе скучает – липнет, – сказала она в пространство и улыбнулась. – Не скучай слишком. Я вся здесь.

– Мы заметили, – отозвался от двери ровный голос Артёма. Он стоял в проходе так, что комната становилась на место. За его плечом, как положено тени при свете, возник Данила: улыбка в полгубы, рука на притолоке, будто мир – ему знакомый косяк.

– Кофе? – спросил Данила с надеждой.

– Чай, – ответила Инна. – И хлеб ещё не родился.

– Тогда я сделаю вид, что это кофе, – согласился он и ловко зажёг печную «свечку» – маленькую щепу для пламени, – словно ритуал.

Артём уже резал на доске зелень для щей – он делал это так, будто режет не листья, а лишние слова. В доме пахло тёплой мукой, чабрецом и тем, что Фрося называла «настроением».

–

Ели быстро и правильно: горячий хлеб с хрустящей коркой, щи «на бодрый день», пахнущие зелёным и землёй. Данила шутил, как кот, что тщательно выбирает, куда наступить словом. Артём молчал, но молчание у него было добрым – как длинная тёплая скамья.

После завтрака взялись за дела. Полка в сенях сдалась под руку Артёма – ровный звук, ровное плечо, ровный взгляд. Инна держала доску; вибрация от шуруповёрта заливала ладони приятным «дззз». Данила, ковыряясь с дверной ручкой, отшутился раз пятнадцать, пока отвертка не сорвалась и не мазнула Инне по пальцу – тонко, словно кошка цапнула, проверяя связь.

На пороге кровь не оставляй.

Инна инстинктивно прижала палец к губам – и столкнулась взглядом с Артёмом: он уже рядом. Тёплые ладони перехватили её руку, вода – тёплая, пахнет листьями, повязка – не жмёт, узел – как слово, сказанное вовремя.

– Больно? – коротко.

– Горячо, – честно.

Их пальцы были близко – не обещанием даже, самой простотой: держать. В этот момент Данила со своего угла деликатно не смотрел, но этим «не смотреть» смотрел ещё внимательнее. Инна заметила – и улыбнулась обоим: тепло разошлось по ключицам, как мёд по тёплому хлебу.

–

К полудню во двор вкатился «мир бумажный»: начальник участка с человеком «из района», вежливые лица, папки под мышками, дождливая речь. Ерофей пришёл от леса, Савелий – от мастерской, Алёна – от трапезной с чайником, Ульяна – просто из воздуха, как буква, без которой фраза перестаёт складываться.

– Мы проводим согласованные работы, – сообщил «район» в вежливых рукавах. – Уведомления разосланы, печати стоят.

– Печати – холодные, – сказала Ульяна спокойно. – Руки, что ставили, хлеб крошат. Лес не бумага. Здесь – порог без крови.

– Мы уберём ваши железки, – сухо подытожил Савелий. – А остальное – через совет. Не шумите. Дети спят днём.

Слова были ровные, но в них стояло крепкое «мы». Ближе к вечеру люди «из района» уехали – не побеждённые, а, скорее, разомлевшие под взглядом деревни. На ветках остались пару ленточек-мусора – их сняли дети, гордо и весело. Инна выдохнула – внутри стало просторнее, как в комнате, где наконец сняли лишний стул.

– Это не победа, – сказал Артём, когда они остались на крыльце втроём. – Это порядок.

– И хорошая пауза, – добавил Данила. – Для пирогов.

– Для жизни, – поправила Инна и ощутила, как дом в ответ кивнул ей тёплой стеной.

–

Лада появилась на границе огорода – не хищная, а собранная. На ней был зелёный свитер и взгляд, который больше не мерил Инну «в сантиметрах». Она слушала дом.

– Я умею ревновать, – сказала прямо. – Но умею и признавать. – Она перевела взгляд с Инны на Артёма и Данилу и обратно. – Ты их истинная. Не «между», а «к». – Уголок губ дрогнул. – Могу понравиться себе ещё больше и сказать «я не буду мешать», а могу – сделать честнее: буду рядом. Рядом – это не «внутри». Рядом – это «по делу».

Инна посмотрела в её глаза и впервые увидела не соперницу, а лезвие ножа, которое не для подранков – для хлеба.

– Рядом – это правильно, – сказала она. – А внутри… у нас внутри и так много. – Она не краснела. Слова стояли легко, как тарелки на полке. Артём кивнул, Данила выдохнул весело, но тихо.

– Тогда у нас одно дело, – резюмировала Лада. – Дом.

И ушла в лес – не спиной, лицом, как те, кто уважает. Инна улыбнулась: иногда у ревности есть воспитание.

–

Днём стирали у реки. Вода – холодная, чистая, с каменным привкусом. Инна, засучив до локтей рукава, полоскала простыни и смеялась над собственным упрямством, а рядом – Артём вкатил тяжёлый таз так, словно это не вес, а ответственность. Они молчали, но молчание было не пустым. Когда Инна потянулась за бельевой верёвкой, пальцы соскользнули, она зябко втянула воздух – и тут же на её плечи легла тёплая куртка. Артём не сказал «замёрзла?». Он просто прикрыл.

– Спасибо, – она ощутила запах – сухая кожа, хвоя, чуть-чуть дыма. Тепло не «на», а внутрь. Он улыбнулся очень маленькой улыбкой, от которой мир странно уравновесился.

– Не благодарят за должное, – отозвался он. – Просто держи себя в тепле.

Данила возник из ниоткуда – с мокрым рукавом, бахромой травинок на штанине и выражением лица «я ничего, просто рядом». Он опустился на корточки и, не глядя, окунул ладонь в воду – брызги полетели солнцем. Пара капель – на щёку Инне.

– Это нападение? – подняла бровь она.

– Это проверка, – невинно. – На реакцию.

– Реакция – вот, – ответила Инна и с ловкостью городского партизана щёлкнула ему мокрой верёвкой по запястью. Данила тихо «ай» – больше смешной, чем страдательный. Артём хмыкнул.

Смеялись втроём. Смех был лёгкий, тёплый, свой. Рука Данилы случайно-коротко скользнула по её талии – не хватая, а спрашивая. Она не отстранилась. Ответила тем же – лёгкой точкой на его руке. Взгляд Артёма зацепил её – не ревностью, а… согласием? Инна вдруг поняла: здесь нельзя быть «между». Здесь есть «вместе».

–

Вечером – совет. На столе – мешочек с железками «из больницы», банка с дротиком, который теперь больше никого не испугает, и круглый каравай, от которого пахло сюжетом. Савелий сказал «по району отписались, но на себя рассчитываем», Ерофей – «дозоры – по минимуму, без геройства». Алёна – «людей кормить – по максимуму, без скромности». Ульяна молчала до последнего; когда тишина стала готовой к словам, подняла глаза на Инну:

– Порог ты держишь. Дом – держишь. Слово – держишь. Теперь – держи себя. – Она чуть усмехнулась. – Есть обряд – старый, как песня. Без крови. Называется «имя на пороге». Когда свои становятся нашим. Трое – если лес позволяет.

Слова легли в комнату как тёплое одеяло. Кто-то переглянулся – без кривых улыбок, без шёпота. Здесь знали: хлеб и слова – одинаково важны.

– Сейчас – слишком людно, – продолжила Ульяна. – Ночью, когда печь уляжется. Ты – между ними. Ладони – чистые. Соль – на кончик языка. Мёд – на губы. Хлеб – под ладонь. Скажете слово – не «клянёмся», а «держим». Если лес услышит – оставит знак. Не на коже. На дому. – Она посмотрела так, что у Инны внезапно завелась дрожь в коленях. Тёплая, правильная.

– А если не услышит? – спросил Данила тихо.

– Значит, не время, – ответила Ульяна. – Но я-то слышу уже сейчас. Печь твоя давно знает.

–

Ночь пришла ровно. Снаружи деревня шумела мягко – как море в чашке. Печь дышала мерным жаром, на столе стояла маленькая миска мёда, на блюдечке – щепотка соли. Ломоть хлеба – свежий, ещё тёплый – лежал в полотняной складке.

Инна стояла лицом к двери. Артём – справа, Данила – слева. Не «караул», а «крылья». Сердце билось не громко – отчётливо.

– Имя на пороге, – сказала она едва слышно, и голос не дрогнул. – Моё имя – дом.

Указательный палец – в соль, на язык. Солёная точка разбудила все вкусы. Кончик губ – в мёд, сладость мягко накрыла горло. Ладонь – на хлеб, тёплое «держу». Она подняла голову:

– Я держу вас двоих. И себя – с вами. Без обмана. Без «между».

Артём не стал говорить долго. Он взял её левую ладонь – крепко, но так, что дыхание свободно. Данила взял правую – горячо, но без рывка. Их пальцы сомкнулись над её пальцами – трое сложились в один узел, в котором нет узла.

– Держу дом, – сказал Артём. – И вас – как дом.

– Держу смех и огонь, – сказал Данила. – И тебя, Инна, – как правду.

Слова не сверкали – стояли. Печь вздохнула глубже. Где-то в хребте дома прошёл едва слышный треск – но не тревога, а как если б доска легла точно в паз.

Тишина держалась минуту, две… и вдруг снаружи тихо, но уверенно полоснуло по калитке: раз, два, три. Не когтём по дереву – рисунок. Инна знала это ощущение без глаза: три широкие, мягкие полосы пересеклись в одной точке и разошлись веером. Лес слышал. Дом принял. У неё перехватило горло – не плачем. Дыханием.

Данила наклонился и коротко коснулся губами её запястья – там, где бьётся пульс. Это был не «поцелуй», а причастие: «я слышу». Артём подался ближе, выдохнул ей в висок – тёплый ветер – и его губы нашли край её брови, вовсе не «эротически», но так, что тело ответило целиком. Инна закрыла глаза. Внутри неё что-то расправило крылья – спокойно, без театра.

Она не думала «кому». Она думала «как». Вот так. И ладони у неё были заняты, но мир – свободен.

– Порог – чистый, – сказала через мгновение. – Можно жить.

–

Утро обнаружило на калитке знак – не чужой нож, а мягкие полосы, как отпечатки тёплых пальцев. На «плече» двери проступили три аккуратные насечки, будто невидимый резчик провёл ножом «для памяти». Фрося, заглянув «чисто случайно», обняла взглядом дом и удовлетворённо хмыкнула:

– Вижу, вижу. Без крови и без глупостей. Молодцы. – И, не удержавшись: – Только не забудьте пить. С утра – воду. Днём – чай. Ночью… ночью сами знаете.

Инна рассмеялась – от счастья, не от смущения. Данила покрасил заметно, Артём – незаметно.

День пошёл по делу: хлеб, вода, огород, козьи переговоры. Лада забежала с порога: «Рой ведёт себя прилично, а я – ещё лучше». Алёна прислала весточку: «На ужин приходите, у меня уха». Ерофей махнул с дороги: «Спокойно». «Больничные» машины на горизонте не показывались – не исчезнув, но и не мешая. Фон – как луг за околицей.

А в доме – менялось важное: зримое и незримое. Инна двигалась свободнее; плечи – расправлены не напоказ, а чтобы дышать. Артём, проходя мимо, оставлял на её плечах ладонь – тёплую, короткую, как метку «я здесь». Данила касался смехом – в виске, у шеи, там, где уязвимость переходит в желание. И всё это не разделяло, а сшивало.

Иногда вечером они сидели на крыльце втроём. Инна – посередине, чтобы слышать оба дыхания. Она училась этому новому «мы»: не подавлять одно ради другого, не играть чужими правилами, не бояться собственной жадности до счастья. Жадность – как дрожжи. Немного – к росту. Много – горчит. Держать меру.

Однажды ночью, когда в печи потрескивали яблоневые щепки, Данила, смешной и серьёзный, провёл кончиком пальца по полоске повязки на её запястье, положил ладонь ниже – там, где кожа тонкая, – и спросил почти без звука:

– Можно?

Она кивнула – очень маленьким кивком. Его рот нашёл её кожу осторожно, тепло встало под кожей столбом, дыхание пошло шире, ниже. В тот же миг Артём подошёл сзади и положил ей на плечи ладони – не удерживая, держась. Его губы коснулись её виска – и это оказалось сильнее любого «правильного» поцелуя. Трое сложились и не распались.

Инна смеялась тихо, неожиданно, и смех не мешал желанию – он его согревал. Она уже знала: графиков не будет, списков, «кому когда». Будет дом. И в доме – ночь, в которой никто никому не препятствие.

Они остановились там, где нужно остановиться, чтобы завтра хотеть ещё сильнее. Не потому что «нельзя», а потому что так вкуснее.

–

Под утро она вышла на крыльцо босиком. Воздух был прохладный, с привкусом реки. На калитке – свежие полосы, как новую подпись положили поверх вчерашней. Лес молча кивнул – звуком в груди, не в ушах. За яблоней шуршнула коза Мурка, явно обсуждая с пчёлами последние новости. Дом держал тепло, как ладонь держит зерно.

– Значит, так и будет, – сказала Инна тёплому косяку. – Дом – наш. Мы – дом. Без «между». С «вместе».

Печь вздохнула – согласно. Из комнаты вышел Артём – тише, чем большой человек имеет право; из тени вытянулся Данила – мягче, чем тень имеет право. Они стали рядом – не закрывая её, а поддерживая.

– У нас сегодня работа, – напомнил Артём. – И пироги на вечер.

– И уроки, – добавил Данила. – Я обещал научить тебя не ронять чашку, когда тебя целуют.

– У меня крепкая посуда, – отрезала Инна и улыбнулась. – И нервы тоже.

Они рассмеялись втроём. Деревня проснулась. Быт пошёл в такт. Фон – лёгкий, как свежевыстиранная простыня. А главное – в центре: женское «я» и это новое «мы», где тепло не делят на троих, а множат.

Имя на пороге держалось крепко. Дом – держался. И впереди было ещё много дня – и ночей – чтобы жить это «вместе» на вкус, на запах, на кожу.

Глава 11.

Узел из тепла

Утро сложилось аккуратно, как свежесложенное полотенце: дом был тёплый, воздух – чистый, а печь дышала мирно, без капризов. Инна вытащила из миски тесто – тяжёлое, тёплое, живое – и отбила ладонью так, чтобы оно вспомнило форму. Запах муки и дрожжей поднялся и расправился по кухне, будто кто-то улыбнулся без слов.

Делаем. Дышим. Живём. – сказала себе она и услышала, как дом согласился древесным скрипом в правой стене.

– Пахнет как следует, – по-деловому констатировал Артём у двери. Он вошёл без шума, но вместе с ним комната стала ровнее. За его плечом, как запятая к законченной фразе, прокатился Данила – лукавая прядь, улыбка на полтона.

– Я принёс кофе, – торжественно сообщил он и поставил на стол банку с чёрным чаем. – Если верить, то сработает.

– Верить надо в дом, – отозвалась Инна и, не глядя, попала Даниле мукой по щеке. – А чай пусть будет честным.

– Дом – верит в тебя, – спокойно добавил Артём, уже нарезая зелень: нож у него резал не только стебли – лишние мысли тоже уходили ровными ломтиками.

Завтрак прошёл правильно: хрустящий хлеб, щи с чесночной тенью, тёплые кружки в руках. Данила шутил вовремя, не перебивая тишину, Артём молчал вовремя, не туша смех. Инна сидела между – не «между», а вместе: ей нравилось слышать два дыхания сразу.

–

Днём решили «делать дом шире», как выразился Савелий: пристроить к крыльцу длинную лавку «на троих и на гостей». Артём мерил и отчерчивал, Данила пилой выгрызал зубастые улыбки у досок, Инна держала, подавала, подпевала молотку ладонями. Солнце сушило доски так, что смола сладко отзывалась на ногтях.

– Руку дай, – попросил Артём, и Инна без слов подала – ладонь легла в его ладонь, как ложка в выемку. Он не держал дольше, чем требовалось, но тепло отпечаталось, будто запомнило кожу.

– А мне – глаз, – сказал Данила и кивнул на линию: – Ровно идёт?

– Чуть левее, – Инна присела, взгляд лег на доску, как уровень. – Ещё вдоль меня.

– Вдоль тебя – самое любимое направление, – пробормотал он, не уследив за шуткой, и уткнулся в работу, пряча улыбку.

Лавка получилась длинная, как хорошая дорога, – ровная, широкая, с мягким краем. Инна провела ладонью по древесине – гладко, как по плечу того, кому доверяешь. Сядем вечером втроём. И не будет тесно.

–

Лада пришла, как всегда, не стуча – но не «в дом»: остановилась на границе, где яблоня даёт тень.

– Узнала, – сказала коротко, чуть кивая на новую лавку. – Дом расширяется – правильно. – Потом, совсем по-другому: – Я принесла воск. Пасечник дал. «Чтобы что-нибудь слепить». У вас, похоже, всё и так лепится.

Инна приняла тёплый жёлтый брусок – пах воском и солнцем.

– Останешься чай пить? – привычно.

– Останусь «рядом», – уточнила Лада. – Сегодня мне так удобнее. – И, уже уходя: – Инна… ревность – это соль. По щепотке – вкуснее. Больше – горчит. Ложку с дыркой не держи.

– Держу меру, – улыбнулась Инна. Лада ответила быстрым, человеческим взглядом и растворилась в зелени, как тень от облака.

–

Ближе к полудню Фрося привела Мурку «в цивилизацию»: коза ухмылялась, как будто только что выиграла спор у забора. Инна дала ей яблоко, и Мурка, виновато-горделиво постукивая копытом, признала власть пирога.

– К вечеру в баню идите, – распорядилась Фрося, как начальник расписания. – Я бочку уже набрала. Воду солнце нагрело. А пар – как разговор: сначала осторожно, потом – по делу.

– По делу, – согласилась Инна и почувствовала, как мурашки от предвкушения и тепла побежали под кожей.

–

Баня в этот раз была походная – бочка на подставке у стены, тёплая вода из-под солнца, чистое льняное полотенце и аромат можжевельника. Ветер шевелил занавесь из простыни, в просветах блестели поздние пчёлы.

– Я первый, – заявил Данила, будто всерьёз, и тут же уступил: – Ладно, ты первая. А мы – «рядом».

– «Рядом» умею, – пообещал Артём.

Инна сняла рубашку, осталась в тонкой майке – ткань сразу сделалась прозрачней от пара. Она смеялась, потому что плечам было тепло, а коже – хорошо. Данила плеснул из ковша – вода прошла по ключицам, как лёгкая ладонь, струйки сеяли мурашки.

– Осторожнее, – хмыкнул Артём, подавая другое полотенце. Он не глядел «в лоб», он берег. С его пальцев пахло деревом и железом. Он отжал край полотенца, провёл по её плечам – не вытирая, укладывая воду. Инна закрыла глаза на полсекунды, чтобы не забыть это ощущение: горячо и спокойно.

– Кожу щиплет? – спросил Данила, уже мягче, без куража.

– Щиплет, – призналась она. – Но это хорошая острая – как когда хочешь, страшно и смешно.

– Тогда ещё – каплю, – он плеснул меньше, и вода легла туда, где хотела её кожа.

Артём скользнул полотенцем по её затылку, собрал капли с волос, и его большой палец коротко коснулся основания черепа. Электричество побежало к солнечному сплетению. Данила ладонью остановил струю у ключицы, задержал на мгновение – спросил, не беря. Она кивнула – «да» такое маленькое, что его хватило на весь вечер.

Они делали всё просто: тёплая вода, чистое полотно, тёплые пальцы. Ни театра, ни поз. Но тело запоминало: вот так – без рывка, без «кому больше», без «подожди моё». В этом «рядом» ей было не тесно, а правильно.

– Хватит, – сказала она вдруг себе и им, улыбаясь. – Иначе у нас тесто убежит. А ему нельзя. Дом голодный – это преступление.

– Согласен, – Артём спрятал полотенце. – Пойдём, хозяйка.

– Я не хозяйка, – возразила Инна и засмеялась. – Я – дом. А вы – моя мебель.

– Я – мягкий диван, – тут же вызвался Данила.

– Ты – табурет, – отрезал Артём. – Который всё время переставляют.

– Табурет с характером, – примирительно кивнула Инна и поцеловала обоих – легко, по касательной: Артёма – в щёку у скулы (там, где у него спрятана улыбка), Данилу – в уголок рта (там, где у него прячется серьёзность). От этих двух быстрых точек по коже пошла та самая честная дрожь, когда хочется прямо сейчас, но умеешь ждать – потому что «так вкуснее».

–

Вечером деревня пахла ухой у Алёны, выпечкой у Инны и травяным дымком у пасеки. На новой лавке было именно как задумали – на троих и на гостей: Фрося присела «на секунду» и просидела полчаса, старик-резчик с яблоневой ложкой сказал «хорошая рука у того, кто строгал», Алёна принесла горшочек сметаны «для мира» и строго проверила, что все ели.

– Я люблю, когда люди едят, – заявила она. – Сытые люди реже делают глупости. А вы… – она перевела взгляд с Инны на мужчин и прищурилась, – вы теперь вообще обязаны есть регулярно. У вас план – долгий.

Смех был правильный, тёплый. Инна ловила себя на том, что взгляд постоянно возвращается к их рукам: вот Артём кладёт нож, вот Данила подаёт миску, вот их пальцы почти соприкасаются на скатерти – она с трудом удержалась, чтобы не накрыть обе ладони своей. Потом – не удержалась. Накрыла. И мир не развалился. Мир сел удобнее.

–

Когда стемнело, в доме стало только трое и печь. Инна поставила чайник, достала из духовки пирог «на добрый вечер» – яблочный, чуть коричный. На стол легла бабушкина тетрадь, сама выползла из угла – как память с ножками. Между «Щами на терпение» и «Киселём на дождь» нашлась записка – старым почерком:

«Если дом – наш, не забывай благодарить. Соль – на язык, мёд – на губы, слово – на порог. И спина – под ладонь тем, кто в этом доме держит тебя. Спина – это доверие».

– Удобно, – сказал Данила так, будто специально читал чуть вслух, – бабушка пишет инструкции. Прямо для нас.

– Для всех, – поправил Артём и посмотрел на Инну спокойно, без нажима: готова?

Она кивнула. Без театра. Просто повернулась к нему спиной – в майке, где лопатки проступают, как правильные крылья. Артём положил ладонь между ними – тёплую, тяжёлую. Тело ответило облегчением – как будто камень, который сама носила, аккуратно сняли. Данила шагнул ближе, стал напротив, положил пальцы ей на запястья – не держать, быть вместе. Их дыхание сошлось: у Артёма – длинное, у Данилы – короче, у неё – между. В этом между не было одиночества.

– Вот так, – сказал Артём. – Здесь – твой центр. – Большой палец лёг ниже, где у неё иногда «щёлкает» от тревоги. – А мы – по краям. Но не стены. – Он улыбнулся своим краем рта. – Берега.

Данила мельком коснулся её ключицы губами – очень мягко, как слова на ночь, – и не стал продолжать, хотя в его плечах дрожал тот самый кусочек нетерпения, без которого мир скучнее.

– Спина – доверие, – напомнила Инна полушёпотом и внезапно засмеялась – тихо, от счастья.

Они остановились там, где нужно остановиться, чтобы завтра хотеть ещё сильнее. Не потому что «нельзя», а потому что дом любит меру.

–

Ночью, когда печь тонко потрескивала, а окно было темно и честно, Инна проснулась от ощущения, что в доме что-то «легло». Она вышла на крыльцо – босиком, в льняной рубахе. Воздух пах яблоней и мокрой пылью. На калитке – свежие полосы. Но не обычные ленивые «раз-два». Три широкие линии сходились у середины и расходились веером, как ладони, сложенные вместе. Узел.

Инна положила пальцы на тёплую древесину. Дерево отозвалось теплом – как живая спина. За спиной у неё по полу прошёл мягкий шаг – Артём. Следом – тише, чем трава, – Данила.

– Видишь? – спросила она.

– Вижу, – ответил Артём.

– Красиво, – сказал Данила почти неслышно. – Как будто лес умеет писать. И пишет: «мы».

Они стояли в ночи втроём, ничего не доказывая и ни у кого не отбирая. Инна вдруг ясно поняла: ей не приходится больше выбирать, где её место. Её место – там, где две ладони держат её спину, а третья – сама её ладонь. И лес – рядом. И дом – вокруг.

– Пойдём спать, – предложила она, и это «спать» было не про «закрыть глаза». Это было про то, чтобы лечь в этот узел и держать его изнутри.

–

Утро – без сюрпризов и как лучший подарок. Печь живая, вода холодная, коза Мурка обиженно спорит с забором. Лада махнула издали – «рядом» – и ушла на свой круг. На лавке – следы вчерашних сидевших: соль, мука, царапина от ножа – память.

Инна замесила тесто «на долгий день», насыпала в ладонь щепоть соли, лизнула кончик языка – вкус есть. Данила вошёл без стука – как тёплый воздух – и сразу поцеловал её в висок: коротко, бережно. Артём, проходя мимо, положил ладонь ей на плечо – точно в тот «центр», куда вчера ложился палец. Всё встало на место.

– Сегодня у нас работа, – сказал Артём. – И люди зайдут.

– И у меня пироги, – добавила Инна. – На «мы».

– И я научу тебя, – подмигнул Данила, – не ронять чашку, когда тебя целуют. Научная программа. Без «больницы».

– Научная – это когда потом можно повторить опыт, – отрезала Инна и улыбнулась, глядя на обоих. – С вами – точно.

Дом тихо засмеялся в щели заслонки. Лес за порогом коротко кивнул своим не-голосом. И день пошёл дальше – по узкой, но своей тропе, где каждый шаг – это не «или», а «и». Где соль – щепоткой, мёд – в меру, а тепло – столько, сколько помещается в трёх ладонях сразу.