Текст книги "Тигриный след (СИ)"

Автор книги: Людмила Вовченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

Глава 12.

Пламя и хлеб

День прошёл будто нарочно медленно, будто сам мир готовил их к вечеру. Солнце шло низко, длинными шагами, и от каждого луча деревня пахла сушёным сеном и яблоками. Инна работала на огороде: копалась в грядках, трогала землю пальцами, вытягивала редьку, и вся её кожа чувствовала дом. Под ногтями была земля, в волосах – запах дыма, а внутри – ожидание, тяжёлое и сладкое, как мёд в сотах.

К вечеру печь наполнила дом густым теплом. В духовке тихо шипел пирог с яблоками и корицей, на столе ждал хлеб – круглый, с трещиной в боку, как улыбка. Фрося заглянула ненадолго, принесла банку мёда и сказала с хитрым видом:

– Сегодня вечером у вас будет не ужин, а пир. Смотрите, чтоб пирог не подгорел, а то будет дым – и соседи прибегут.

И ушла, оставив за собой запах травяного отвара и улыбку, которой хватило на всю кухню.

–

Они сели втроём за стол: Артём справа, Данила слева. Пламя свечи металось в миске, разливаясь по стенам, и дом был будто меньше, чем днём, но при этом тесноты не было. Было ощущение, что стены – их крылья.

Инна резала хлеб, и каждый ломоть был как кусок сердца. Она раздавала им хлеб, а её пальцы цеплялись за их пальцы дольше, чем нужно. Артём смотрел спокойно, но в его спокойствии было напряжение, как в натянутой тетиве. Данила – не скрывал: его улыбка дрожала, словно пламя свечи, и от неё в животе у Инны то сводило сладко, то отпускало.

– За что пьём чай? – спросил Данила, словно не мог молчать.

– За дом, – просто сказала Инна. – И за то, чтобы держать. Не рвать. Не выбирать. Держать.

– Держим, – кивнул Артём, и его рука легла на её колено, спокойно, тяжело, уверенно. Данила протянул свою ладонь поверх её кисти, легко, как искра. Их тепло сошлось на её коже. В этот момент Инна поняла: больше нет «по очереди». Есть «вместе».

–

После ужина свечи стали гореть ярче, или это глаза привыкли к их языкам. Печь тяжело вздохнула, будто и сама знала, что время теперь другое. Инна встала, поправила скатерть, но руки её дрожали – не от усталости. Она подошла к окну, открыла створку: запах ночи ударил в лицо – сырость, хвоя, холодная река. Закрыла – и повернулась. Они оба стояли и смотрели на неё.

– Я… – начала она и замялась.

– Не надо слов, – мягко сказал Артём.

– Мы сами слова, – добавил Данила, шагнув ближе.

Она стояла посреди комнаты, и каждый шаг к ней был как движение луны по небу. Артём подошёл первым, обнял её за плечи, его ладонь легла на спину тяжело и правильно. Она уткнулась лбом в его грудь, вдохнула – хвоя, железо, хлеб. Данила обошёл сбоку, его пальцы коснулись её шеи, он улыбался, но глаза у него были серьёзные. Его губы легли на её висок – горячо, быстро. Инна вздрогнула и рассмеялась – от счастья, а не от смущения.

– Вы оба… – выдохнула она.

– Ты – наша, – сказал Артём.

– И мы – твои, – добавил Данила. – В этом нет противоречия.

И тогда она перестала сопротивляться самой себе. Она позволила. Позволила, чтобы их руки держали её, их губы искали её кожу, их дыхания путались. Позволила, чтобы её майку стянули не рывком, а мягко, с уважением. Позволила, чтобы её тело ответило само – жаром, дрожью, солью на языке.

Артём держал её крепко, как будто его сила теперь её сила. Данила касался там, где никто раньше не касался, и это было как искры по нервам. Она слышала их обоих: один дышал медленно, другой – быстро, а она – между ними, и это «между» оказалось не разрывом, а узлом.

Она смеялась, она стонала, она шептала их имена. Они называли её только одним словом – «Инна». И в этом слове было всё: и дом, и лес, и кровь, и будущее.

Ночь была длинной, но в ней не было тяжести. Была только жизнь – жадная, сильная, настоящая. И когда печь затихла, оставив только красные угли, они лежали втроём, прижавшись друг к другу, и ей казалось: так должно быть всегда.

–

Под утро Инна вышла босиком на крыльцо. Воздух был холодный, но тело её горело изнутри. На калитке – свежие полосы. Но теперь они были не три, а три, сходящиеся в круг. Знак, которого раньше не было. Она провела пальцем – дерево было тёплым.

Дом принял. Лес понял. Мы – одно.

Она вернулась в дом, где двое её мужчин спали рядом, и знала: впереди будут дни, будут заботы, будут соседи, будут даже чужие угрозы. Но главное уже случилось.

Она – их. Они – её.

И дом теперь был полон.

Глава 13.

Мёд на запястьях

Утро пришло не как новость – как подтверждение. Дом стоял тёплым телом, печь дышала ровно, вода в бадье светилась свежестью. Инна уколола ладонью холод – очнулась окончательно и улыбнулась самой простой улыбкой: мы есть. На стол полетела мука, тесто вздохнуло под пальцами, поднялось, как хлебная грудь.

Артём вошёл первым – не ломая тишины, а упорядочивая её. За его плечом – Данила, вечно с тенью смеха на губах, как будто шутка у него всегда в кармане, но он вежливо спрашивает разрешения её достать.

– Пахнет «домом», – констатировал Артём, оглядываясь и уже поднимая рукав – понадобиться где-то сила.

– Это я, – невинно сообщил Данила и тут же получил от Инны щепотку муки в переносицу.

– Дом – это все вместе, – сказала она. – И мука тоже.

Завтрак – горячий хлеб с тонкой корочкой, щи «на бодрый день», травяной чай. Данила под столом ловко толкнул Инну ногой – не балуясь, а проверяя: здесь?. Она ответила коротким касанием лодыжки – здесь. Артём положил на стол нож и задержал ладонь на её запястье на удар пульса дольше, чем как будто надо. Этого хватило, чтобы в груди стало ровнее и теплее.

–

После завтрака жизнь пошла «по делу». Савелий велел «дом шире делать – людям сидеть», и вчерашняя лавка требовала напарницу – качелю под яблоней. Артём мерил и читал доскам свою тихую геометрию, Данила выедал пилой улыбки у брусков, Инна держала, подавала, зажимала зубами гвозди и смеялась, когда ветер путал в волосы запах смолы.

– Ровно? – спросил Данила, щурясь.

– Чуть левее, – Инна присела, положила щёку к тёплому дереву, как к плечу. – Вот так. Ещё вдоль меня.

– Вдоль тебя – моё любимое направление, – пробормотал он и спрятал улыбку под доску.

Качеля получилась как надо: широкая, ласковая, с мягким краем. Инна села и подалась назад – верёвки заскрипели, яблоня благословила головами листьев. Данила толкнул легко, Артём удержал рукой за пояс – не давая разогнаться, а устанавливая меру. Вот и вся физика счастья: кто-то толкает, кто-то держит, а ты – летишь, не теряя земли.

–

К полудню заглянула Фрося – с миской творога и вестями.

– Пасека поёт не матом, – удовлетворённо сказала. – Значит, ваши «больничные» котомки свернули и убрались за косогор. Район им что-то сказал – умное или нужное, неважно. Можно жить. – И прицельно посмотрела на Инну: – А жить надо не на голодный желудок. Пей воду, ешь хлеб. И улыбайся – у тебя улыбка как ложка: ею удобно.

– Принято, – кивнула Инна.

– И ещё, – Фрося понизила голос, но только для театра. – Наши бабы оживают. Алёна уху сегодня варит, глаза блестят – не уха блестит, а глаза. Ульяна учит девок травы вязать, деньги за узелки брать не стесняться. Катерина из верхней улицы – помнишь, та, что «ни за кого»? – теперь «за одного», хороший, с соседнего кордона, с руками. Марфа, вдова, – поставила на кухне печь новую, как у начальства; смеётся, говорит: «буду пироги печь, а не горе». Женщины – как огород: если вовремя полить, всё встанет. – И уже совсем тихо, будто между нами: – Лада с Кириллом спорит редко. Это у них, кажется, так ухаживают.

Инна смеялась глазами, а внутри у неё что-то отзывалось спокойной радостью: мир в порядке, потому что женщины в порядке.

–

После обеда случилась Мурка. Ворвалась, как чёрная молния с характером, стащила с верёвки чистую наволочку, засунула морду – то ли примерить, то ли завести новую моду, – и гордо поскакала к калитке. Инна вцепилась в верёвку смеясь:

– Женщина! Ты мне тут не подиум!

Мурка фыркнула, зацепилась рогом за яблоневую ветку и замерла в позе «я сейчас уйду красиво». Данила не выдержал: поднырнул, поцеловал козу в лоб (коза – в шоке), выдернул наволочку ловким движением и… неожиданно поймал Инну под талию, пока она не влетела в грядку.

– Держу, – прошептал он у самого уха. У него был запах древесной пыли и чего-то смешного. Она обвила его шею, чтобы «устоять», почувствовала его смех грудью. От тёплого касания под кожей побежали искры – не те, что «пламя», а те, что «смех дотронулся».

Артём подошёл без спешки, положил ей ладонь на спину – в самое «ровно». Взрослая геометрия: одна рука – держит, другая – приподнимает, и мир складывается как пазл.

– Наволочку отдать? – Данила сделал вид, что держит выкуп.

– Отдать, – велела Инна. – А вечером – за это ты моешь миски.

– Договорились, – согласился он великодушно.

–

Днём забежала Лада – с короткими новостями и степенной походкой. На лице – не острые клыки, а спокойный ум.

– Я на круг к пасеке, – сказала. – Кирилл – со мной. Он спорит мало – удобно. – Быстро, без ревности, глядя прямо: – Ты держишь их правильно. Не жадно. Так и надо. – И, задержав взгляд на Даниле (тот как раз перевязывал верёвку на качеле узлом «дружба»), добавила: – И вообще, у вас всё по делу. – Кивок Инне – человеческий. Кивок Артёму – уважительный. Даниле – смешливый. И ушла – лёгкой тенью, «рядом».

Инна провела её взглядом и вдруг поняла: ревность – это было не про мужчин, а про порядок. Теперь порядок есть – и Лада улыбается чаще.

–

Вечером пахло тестом и яблоками. Дом набирал сладкий жар. Инна вынула из печи пирог, повернула, чтобы не «уронить» запах на пол, поставила на стол. Артём принёс из сеней кувшин холодной воды – стекло запотело, как щёки после смеха. Данила расставил чашки и, наклонившись к Инне, шёпотом:

– Помнишь мою научную программу? Не ронять чашку, когда тебя целуют?

– Помню, – официально ответила она. – Вы готовы к эксперименту?

– Мы всегда, – сухо сказал Артём, но глаза у него теплее огня.

Они играли: Инна держала чашку обеими руками, не отводя взгляд от горячего края, а Данила подходил сбоку и целовал её в висок – быстро, смешливо; в щёку – дольше; в уголок рта – едва-едва. Она не роняла. Артём подходил сзади, ставил ей ладонь на лопатки, как подпорку под дыхание, и поцеловал в место, где «у уха» – там, где слово становится телом. Чашка дрогнула, но не оторвалась. Инна рассмеялась, сделала глоток и, не предупреждая, шагнула к Артёму – прижалась спиной к его груди, подняла чашку к губам… и в этот момент Данила коснулся её запястья губами – там, где самый тонкий пульс. Горячий чай, тёплое дыхание, тяжёлая ладонь на спине – всё сходилось. Она не пролила ни капли.

– Заслужила пятёрку, – объявил Данила. – С отличием.

– Заслужила вечер, – поправил Артём.

– И пирог, – уточнила Инна.

Пирог разрезали на большие добрые куски. Ели руками. Пальцы пахли корицей. Данила слизнул крошку с её пальца – так, будто это обычное дело, и всё же спросил взглядом «можно?». Можно. Артём вытер ей губы краем полотенца – не театрально, по-хозяйски, и это оказалось интимнее поцелуя.

–

А потом – баня второй серии. Не священная, как в прошлый раз, – игривая. Вода была почти горячей, и пар делал кожу честной. Инна стояла в лёгкой майке, и хлопки веником звучали как смех. Данила плеснул на камни, пар пошёл мостом; Артём дал ей в ладонь немного мёда:

– На запястья, – сказал. – Чтобы тебя помнили руки.

Она намазала – тонко, блеск лёг, как золотая нитка. Данила поймал её правую кисть губами – тепло, благодарно; Артём взял левую ладонью и накрыл поцелуем тыльную сторону – медленнее, глубже. Кожа запомнила обоих по-разному – и в этом была гармония, как две ноты, ставшие аккордом.

Майка стала влажной, прозрачной. Инна не пряталась. Она стояла у стены бани, а они подходили по очереди и вместе, и это не было ни «соревнованием», ни «очередью» – это было «мы есть». Поцелуи – по ключице, по линии шеи, по мастике смеха у губ. Руки – там, где нужно держать и там, где достаточно намекнуть. Тела знали уже больше, чем вчера, и всё же оставляли себе завтра. Инна поймала собственный смех – он был не про шутки, он был про счастье, которое не лезет в горло, а тихо живёт под кожей.

– Хватит, – сказала она вовремя, – иначе у нас пирог остынет без нас. – Это была не отговорка – правда. Дом тоже хочет участвовать.

–

Поздно вечером заглядывали свои. Алёна принесла уху – «на всех, чтоб молчали и ели». У неё на щеках розовели яблоки, а в глазах танцевали огни. Ерофей задержался у порога дольше обычного – молча, но довольно, – и ушёл с пустой миской и улыбкой, которой хватило на двоих. Ульяна принесла пучок иссопа:

– На подоконник. От дурных снов и пустых разговоров. А сны у вас теперь не дурные – я знаю.

Пасечник зашёл «медом обменяться на пирог» и обмолвился, будто невзначай: «Марфа печь новую поставила. Пироги – как у праздника. Мужики ходят кругами, как пчёлы у улья». Фрося посидела на новой качеле, вздохнула глубоко:

– Вот что скажу: где женщины смеются – там дом живёт. Где дом живёт – там мужики перестают дурить. Угу. – И ушла, как председатель по итогам заседания.

–

Ночью они втроём остались на лавке под яблоней. Яблоки молчали, не падая – будто слушали. Инна сидела посередине, ноги босые, спина выгнута в ленивом довольстве. Данила, растянувшись на доске, играл её пальцами – как музыкант, который запомнил мелодию на ощупь. Артём сидел ближе, чем обычно, и его колено касалось её бедра – просто касалось, подтверждая, что мир на месте.

– Скажи, – попросил Данила, – что-нибудь на завтра.

– Завтра – печь, – сказала Инна, – тесто «на улыбку», яблоки «на утро», колодец «на терпение». И – смех. – И, чуть подумав: – И вода у реки. Мыть волосы. На руках.

– Могу, – отозвался Артём. – Осторожно.

– Я – аккуратно, – пообещал Данила. – Почти.

Они смеялись столь же легко, как дышали. И в этом смехе не было ни грамма «а вдруг». Было – «так и будет».

–

Утро следующего дня – светлое, как спина рыбы. У реки – прохладно, камни гладкие, вода держит щиколотки. Инна наклонилась, опустила волосы – тяжелые, тёплые – в поток. Артём поливал из ковша, не заливая глаз; Данила возился с мылом, путаясь и намеренно влезая в пену до носа.

– Не мылься весь, – предупредила Инна. – Мы сюда полотенец столько не приносили.

– А я декоративный, – оправдался Данила и провёл пеной ей по шее. Она вздрогнула – не от холода. Артём ладонью сборно подцепил струю, повёл её по волосам вниз, к лопаткам – медленно, так что у Инны между лопаток лёг огонь тонкой линией. Она закрыла глаза и услышала – как вода говорит с их руками.

– Хорошо, – сказала она. – Не останавливаться.

Данила кончиками пальцев сдвинул пену с её виска – и поцеловал в это чистое место. Артём, не отнимая рук от воды, коснулся губами её плеча – там, где мокро и жарко сразу. Тело ответило честно, как всегда. Они, как и договорились, не спешили туда, где потом не хочется жить; они брали ровно столько, сколько помещалось в утро. Вода была их сообщницей – прикрывала, освежала, обещала «продолжим вечером».

–

К полудню она уже месила тесто «на улыбку», а деревня жила своей хорошей бесшумной работой. Алёна смеялась чаще; Катерина несла ведро, не пряча глаз; Марфа шла с полотенцем, пахла сахаром и ванилью; Лада прошла «рядом», и Кирилл, не догоняя и не обгоняя, шёл на полшага. Пасека гудела ровно, как правильно натянутая струна. Мурка не воровала – устала от моды – и щипала траву, как будто у неё свои важные дела.

Инна поймала себя на том, что больше не ищет, где её место. Она на месте. И её место – не точка на карте, а узел из тепла, в который вплетены два разных дыхания, печь, яблоня, смех, вода, мука, травы, голоса соседей и тихое «угу» леса за огородом.

Она посмотрела на ладони – там, где след от мёда уже исчез, кожа помнила. Провела пальцами по запястью – пульс спокойно стучал, как молоток по доброй доске. В окне отразились двое: один – как забор, второй – как тень, и оба – её. На калитке полосы были свежие, не кричащие – подпись, а не объявление.

– Дом, – сказала Инна вслух. – Мы справляемся.

Печь в ответ тихо шевельнула заслонкой, будто усмехнулась: давно уже. И день лёг дальше – по своей тропе, где юмор солью, эротика – мёдом, а хлеб – доказательство того, что любовь у них не только на коже – она у них на столе.

Глава 14.

Дом, который дышит втроём

Утро развернулось не спеша – как чистая простыня, снятая с верёвки. Дом дышал ровно; печь под щеколдой тихо урчала, будто обещала: накормлю. Вода в бадье поблёскивала, как серебро на чьих-то плечах. Инна умылась студёной ладонью, склонилась к окну – янтарь в глазах был тёплым, спокойным; зрачки – узкими и внимательными. Мы есть. И нам – хорошо.

Она высыпала на стол муку – белый снег в июле – и потянула к себе миску с подошедшим тестом. Ладони встали в свой, уже любимый ритм: охватить, вытянуть, сложить; дать тесту «подумать», снова – охватить. Тёплый ком дышал под пальцами, как детская грудь. Когда дверь шевельнулась, Инна не обернулась – улыбка сама легла на губы.

– Пахнет домом, – сказал Артём. От него пахло и улицей, и деревом, и тем особым терпением, которое держит крыши.

– Это я, – вполголоса возразил Данила, входя следом, – принёс главный ингредиент: красивые слова к завтраку.

Инна, не глядя, мазнула ему по скуле мукой. Он и не вытер – пусть так, белая запятая к его лукавой улыбке. Артём поставил воду, вынул из корзины вчерашний хлеб – хрустнул коркой, будто сказал: «ладно».

Завтрак сложился сам собой: щи «на бодрый день», хлеб, кусочки солёного огурца, чай, пахнущий мёдом и чабрецом. Данила под столом коротко коснулся её стопы – здесь? – и получил такой же ясный ответ – здесь. Артём, протянув нож, задержал взгляд на её запястье – там, где пульс; дотронулся к жилке большим пальцем на вдох, на выдох – отпустил, будто сказал: «ровно».

– Сегодня лавке – сестру, – заметил он. – Качелю под яблоней. И полку в сенях – повыше, чтоб не сбивали плечами.

– И Мурке отдельную степень наказания, – подхватил Данила. – Вчера она примеряла наволочку – вышла из неё как принцесса из замка. Едва уговорил.

– Мурке – яблоко, а не наказание, – отрезала Инна. – С голодной женщиной спорить нельзя. Даже если она – коза.

Они засмеялись втроём. Смех сел между тарелок, как ещё одно блюдо.

–

Яблоня обрадовалась качеле: верёвки протёрлись под ладонями теплом, доска подалась, как добрый плечевой пояс. Артём мерил и подчищал стамеской – у него всё было «по уровню», даже тишина. Данила пилил, пела пила; искры смолы держались на ресницах. Инна держала доску, стягивала узлы, становилась на носки и смотрела по линии: прозрачно – значит, ровно.

– Ещё вдоль меня, – сказала она, и Данила, не поднимая глаз, кивнул:

– Всегда.

Артём поймал доску ладонью, примерил высоту – и взгляд его задержался на Инниной талии: не жадно, не торопливо, просто уверяясь, что всё на месте. Ей от этого взгляда стало спокойнее, чем от любой речи.

Качелю испытали сразу. Инна села первой – мягко, как в чужую, но уже признанную обнимку. Данила толкнул легко, ладонь у неё на колене задержалась на один лишний удар сердца – не больше. Артём встал за спиной и держал линию, чтобы траектория не потеряла меры. Вот и вся механика счастья: кто-то толкает, кто-то держит, и двоим не тесно у тебя за плечами.

–

К полудню явилась Фрося – как совещание на колёсах. В руках – миска творога, на лице – будничная победа.

– Район что-то у ваших «больничников» отрубил, – сообщила она, устраиваясь на новой качеле. – Крутиться перестали. Пасека поёт не матом. Значит, жить можно дальше. – И добавила, оглядев Инну с головы до босых пят: – Пей воду. Улыбка у тебя – как ложка: ею удобно. И вот ещё: у нас женщины оживают. Алёна – варит уху и не спорит сама с собой – представляете? Ульяна девок учит пучки трав вязать за деньги, не за «спасибо», Катерина с верхней – уже не «ни за кого», а «за одного» – руки у мужика правильные, глаза – не бегают. Марфа печь новую поставила – пироги так и прыгают. Лада с Кириллом спорит реже – это у них признак того, что друг друга слышат. Мир – выпрямляется.

– Так и будет, – сказала Инна и вдруг заметила: в груди у неё стало просторнее, как в комнате, где убрали лишний, старый шкаф.

– И Мурка, – заключила Фрося, – сегодня обещала вести себя прилично. Но обещания, как известно, козьи.

Они снова засмеялись. Смешалось: мёд, смех, древесная пыль, свет.

–

Мурка слово сдержала… до середины дня. Ворвавшись как чёрная стихия, ухватила зубами полосатое кухонное полотенце, отважно рванула – и застряла рогом в ручке качели. Замерла в позе «трагифарс». Инна шагнула – и врезалась грудью в Данилу: он поймал её локтями на лету, удержал так легко, будто это было их тайное рукопожатие.

– Держу, – шепнул он прямо в ухо. От его голоса шевельнулись крошечные мурашки там, где тонкая кожа под волосами.

Артём подошёл и одним движением освободил Мурку – верёвка щёлкнула, коза обиделась серьёзно и величественно, выпятила губу; яблоня тихо покачала листом. Инна, всё ещё стоя в Данилиных руках, поймала взгляд Артёма: в нём не было ни «ревности», ни «шутки» – была признанная ровность: так и должно.

– Полотенце оставь, – сказала Инна козе. – На память.

Мурка фыркнула и гордо ушла, унося с собой краешек цивилизации.

–

День стлался мягко. В сенях повыше встала полка «для нужного», на огороде полегли дорожки, у печи дозрело варенье – липкая радость в банках. Зашла Лада – «рядом», без зубов и шипа.

– Я в лес, – сказала коротко. – Кирилл – со мной. Он стал меньше спорить, стало проще слышать птиц. – И, встретив взгляд Инны, добавила почти весело: – У тебя всё по мере. Это… редкость. Береги.

– Берегу, – отозвалась Инна.

Они обменялись быстрыми, человеческими улыбками – такими, в которых нет «женской войны», только признание: каждая – на своём месте.

–

Под вечер печь развернулась во всю силу. Пирог с яблоками – загорелый круг в чугунной форме; сверху – сахарная пыль, как первый снег. На столе – кувшин холодной воды; на лавке – трое, которым тут удобно.

– Испытание, – объявил Данила и подтащил к себе кружку. – Практический курс «не ронять чай, когда тебя целуют».

– Научная программа, – сухо согласился Артём, но глаза у него были теплее, чем у печи.

Инна взяла кружку обеими руками. Данила подошёл сбоку – коснулся губами виска: быстро, почти смешно. Чай не дрогнул. Поцеловал в щёку – дольше; затем – в уголок губ – коротко, как знак. Кружка оставалась на месте. Артём встал за спиной и положил ладонь ей на лопатки – в тот центр, что «держит». Его губы нашли место у уха – там, где слово превращается в кожу. Кружка дрогнула… но выдержала. Инна сделала глоток и, ни с кем не советуясь, потянулась сама – коснулась Артёма нижней губы, едва, как проба теста на соль; повернулась – Данилы, – смех остался на её языке.

– Пятёрка, – сказал Данила, довольный.

– Заслужила вечер, – резюмировал Артём.

– И пирог, – закончила Инна.

Ели руками, облизывая пальцы – корица пряталась в изгибах. Данила слизнул крошку с её подушечки большого пальца – осторожно, как будто это и есть всё золото мира. Артём вытер ей губы краем полотенца – так серьёзно, что у Инны внезапно закружилось внутри: простые вещи, а сердце – как у девочки.

–

Баня вышла игривой: пар шёл мостами, веник хлопал как аплодисменты. Инна намазала запястья мёдом – тонко, почти незаметно – и протянула ладони: «помните меня». Данила поцеловал правое запястье, прикрыв глаза; Артём – левую тыльную сторону, затянув поцелуй в медленный, как теплота, звук. Кожа запомнила сразу две мелодии – разные, но в унисон.

Майка стала влажной, прозрачной; Инна не пряталась: стыд остался где-то много глав назад. Они подходили по очереди и вместе, и это не было «очередью», это было «строй». Поцелуи – в ключицу, на линию шеи, в ямочку у плеча. Ладони – у талии, на спине, там, где «держать», а не «забирать». Она смеялась тихо и удивлялась, как смех и желание не мешают друг другу, а помогают.

– Хватит, – сказала она вовремя; это было «беречь», а не «останавливать». – Пирог стынет. Дом ревнует.

– Дом прав, – согласился Артём.

– Дом – наш соавтор, – кивнул Данила.

–

Позже заглянули «свои». Алёна – уха «на всех», щёки – яблочные; Ерофей – молча, но тепло; Ульяна – пучок иссопа на подоконник: «от пустых разговоров». Пасечник обменял мёд на кус пирога и между прочим сообщил: «Марфа печёт – мужики кружат, как пчёлы». Катерина прошла мимо ограды не торопясь – рядом шагал тот самый «из соседнего кордона», не обгоняя и не таща. Фрося посидела на качеле, вздохнула:

– Где женщины смеются – там мужики перестают дурить, а дома – дышат. Так держать. – И ушла, как председатель, поставив галочку напротив слова «лад».

–

Ночь открылась мягко. На калитке – свежие полосы, тонкие, уверенные: не предупреждение – подпись. Под полосами – маленький плоский речной камень, которого утром не было. На нём было выведено узким когтем три неглубокие канавки, сходящиеся в одну точку. Узел. Инна подняла камень – тёплый. Лес молча сказал: вижу.

– Лес – наш сосед, – заметил Артём, становясь рядом.

– И тайный автор, – добавил Данила. – Лаконичный.

Инна сжала камень в ладони и ощутила, как сердце выравнивает ход: без прыжков, но широко. Она знала – завтра, послезавтра, ещё – будет жизнь: печь, вода, яблоки, Мурка с привычными происками, работы и смех. И будет их «мы» – нежность, не ослепляющая, а освещающая. Так и дойдём до конца – не из последних сил, а из полной ладони.

–

Утро следующего дня они встретили у реки – так спокойнее думается. Вода держала щиколотки, камни были гладкие и вежливые. Инна склонилась, опустила волосы в поток; Артём подал ковш, Данила намылил ладони и нарочно ухитрился уронить кус мыла – чтобы выловить его прямо у её колен: смех сам вышел наружу.

– Держи голову, – сказал Артём. – Я – водой.

Струя прошла по волосам – вниз, к лопаткам; у Инны внутри тонко легла тёплая линия – от шеи к сердцу. Данила поцеловал чистую кожу у виска, там, где солнце скользнуло бликком, – быстро. Она не пряталась. Утро – для чистоты и для лёгких обещаний.

–

День в деревне шёл «как надо». Женщины – с делами и с улыбками; мужчины – с работой и без лишнего шума. И то, что раньше было чужой тенью, стало только погодой: если пойдёт дождь – переждём вместе.

Инна вернулась к печи, замесила «тесто на улыбку», посолила щепоткой, добавила корицы «чтоб дом смеялся». Братья возились в сенях – один ровнял, другой насвистывал. Мир был не «идеальным», а своим – а это лучше.

Она вынула подрумяненный хлеб, поставила его дышать на решётку; пар поднялся – пахло теплом. Инна провела ладонью по корочке, а потом – по собственному запястью. Кожа помнила мёд. Пульс шёл ровно. На мгновение ей показалось, что она видит в окне отражение – не своё только: два силуэта рядом, один – как забор, другой – как тень. И оба – её.

– Дом, – сказала она вслух. – Мы ведём к финалу.

Печь шевельнула заслонкой, будто кивнула: ведём. За оградой лес коротко, гулко согласился. А на стол лёг нож – резать не только хлеб; им удобно делить и радость – на троих. Вечер ждёт – без тревоги. И если у истории ещё три шага – они будут широкими, но привычными: дом – любовь – пир.