Текст книги "Тигриный след (СИ)"

Автор книги: Людмила Вовченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

– Отойдите на дорогу, – предложил Артём мирно. – Там поговорим. Здесь – не место словам.

Они вышли. Трое. Обычные лица – не киношные злодеи: усталые, раздражённые, уверенные в своей бумаге. У одного на груди бейдж под чехлом – запотевший, как рыбьи глаза. Инна невольно прочла верхнюю строчку до того, как он дёрнул молнию: «Полевая группа. Северо-Восточный…» – дальше не успела.

– С этой бумажкой в лес – как с ложкой с дыркой в борщ, – сказала она тихо, но так, чтобы услышали. – Идите в район. Пейте чай с начальством. Тут – свой чай.

– Девушка, – «бумажный» постарался улыбнуться. – Вы… вы не понимаете. Здесь крупный хищник. Это опасно. Мы его защищаем – и вас заодно.

– Мы сами, – кивнул Артём. – А вы, если хотите защищать – защищайте в другом месте. У каждого места – свои правила. Наши – без крови на пороге. Ваши – пока не поняли.

Мужчина вздохнул – усталой гордостью. Положил на капот «фургона без букв» пластиковую папку, щёлкнул замком.

– Ладно. Мы уйдём сейчас. Но вернёмся с бумагами правильнее. Потому что вы не можете мешать науке, – сказал он, и это «наука» прозвучало как «олимпиада по жадности».

– Возвращайтесь с умом, – спокойно предложила Лада. – Ум – это не только бумага. Это ещё и нюх.

– И чувство юмора, – добавил Данила. – А то лес скучает.

Троица отступила, закинула железо в фургон, колёса проскрежетали гравий – и тишина сложилась обратно как скатерть.

Инна обнаружила, что весь этот разговор держала ладонью верёвку – не потому что «надо», а потому что «так спокойнее». Верёвка пахла бельём, солнцем и яблоней. Она отдала конец Даниле, он завязал узел на память и, не глядя, сказал:

– Это было красиво. Без крика. Красиво – сильнее.

– Потому что это дом, – отозвалась она. – В доме кричат редко. А если кричат – значит, горит.

–

На совете – коротко и по делу. Баночка с йодом – на стол. Камеры – в мешок. Дротики – в банку. Савелий отметил свежие точки на карте, Ерофей сказал: «Району сообщим, но держим своё». Алёна хмыкнула: «У нас чай лучше, чем у района». Ульяна тронула пальцем бумагу, поморщилась:

– Бумага холодная. Руки у того, кто писал, – без тепла. С такими руками хлеб крошится. – Потом посмотрела прямо на Инну: – Ты смеялась – слышала. Лес услышал.

– Навигация прежняя, – подытожил Савелий. – Днём – дом и работа. Ночью – слушаем. Лада, завтра ведёшь её на край. Не дальше. – И уже мягче: – А ты, Инна, не забудь налепить пирог старому с яблоневой ложкой. Я обещал.

– Не забуду, – кивнула она.

–

Ночь отпустила деревню. Дом дышал. Инна сидела на крыльце, ноги – босые, ладони – тёплые. На перекладине калитки полосы были свежие – не угроза, а подпись: тут – свои. Где-то за яблоней мягко, почти ласково стукнуло крупное тело – наш, ушёл на тропу.

Инна посмотрела на свои руки. Под кожей – когда задержишь взгляд – бегут тончайшие полоски света. Если моргнуть – исчезают. Если слушать – поют. Это не «декорация», не «татуировка». Это – как швы на платье, по которым оно держится и не рвётся.

– Я – держу, – сказала она себе, дому, лесу и тем двоим, которых слышала даже, когда они молчали.

Печь в доме кивнула огнём. Вдоль улицы тенью прошёл Артём – как забор. Чуть дальше растворился Данила – как мягкий кот, который всегда где-то рядом. А у ворот, на границе света и тени, на секунду остановилась Лада – зрачок узкий, улыбка – человеческая.

– Завтра – край, – сказала она негромко. – А сегодня – спи. И снись лесу с улыбкой. Ему так приятнее.

– Умею, – ответила Инна и, к собственному удивлению, почувствовала: правда.

В темноте лес коротко, согласным звуком, кивнул. И от этого кивка внутри у Инны положилась новая косточка – маленькая, но важная, на которой потом держатся прыжки. Пока – стоять. Но скоро – шаг. И ещё. По тонкой тропе – с толстой правдой.

Глава 8.

Край, который смотрит в ответ

Утро открылось щёлчком – как будто кто-то снял крышку с дня, и запахи поползли наружу: тёплое дерево, сонная зола, мокрая трава. Печь шевельнула заслонкой, и из щели пахнуло вчерашним щами и яблоками. Инна плеснула ледяной водой из колонки, поймала в стекле окна своё отражение – зрачки тоньше, янтарь светлее – и хмыкнула самой себе:

Без пафоса. Дышим. Делаем. Не бегаем.

На пороге уже стояла Фрося – как вырастают грибы: «Её не звали, а она пришла». В руках – сковорода, на лице – забота и любопытство.

– Печь дышит ровно – это хорошо, – сообщила она вместо «доброе утро». – А ещё у пасечника рой вышел. Если увидишь облако с характером – не кричи, а уйди стороной. Пчёлы умнее некоторых людей.

– Запомню, – улыбнулась Инна. – Чай?

– Чай буду, кнут не буду, – как всегда, отрезала Фрося. – И передай своим красавцам, что ночью чужой фургон опять крутился. Пахло больницей – так, будто йод в речку лили. Под кожу лезут, лиходеи.

Инна кивнула. «Больницей» здесь называли тот химический холодок – йод, спирт, дешёвый дезинфектор, металл. Вчера он звенел тонкой иглой, сегодня – будто кто-то натянул струну поплотнее.

Она разожгла печь, кинула на сковороду гренки, в щи – щепоть чабреца, и к тому моменту, когда тенью на калитке легли Артём и Данила, кухня уже пахла правильным началом дня.

– Пахнет тем, чем надо, – сказал Артём просто. – Значит, день будет по делу.

– По делу, – подтвердила Инна. – Лада обещала «тонкое место». Я взяла верёвку и хлеб. Верёвка – чтобы вернуться, хлеб – чтобы не злиться.

– И юмор возьми, – подсунулся Данила. – Лесу без юмора скучно. Тогда он начинает шутить сам – как Мурка.

– Мурка сегодня занята, – серьёзно сказала Инна. – У неё свидание с яблоней.

–

Лада ждала у края огорода, опершись плечом к яблоне как к родной сестре. На ней – тёмно-зелёный свитер (в котором и в лес, и на спор, и на свидание), чёрные штаны и взгляд, который не трогает по пустому.

– Пойдём, – сказала без лишних приветствий. – Сегодня учимся надевать взор на затылок и не рвать тонкую тропу. И посмотрим, кто у нас из «больницы» решил играть в геометрию.

– Я взяла верёвку, хлеб и чай, – отчиталась Инна. – Бабушка велела: верёвка – чтобы вернуться; хлеб – чтобы людей не ненавидеть; чай – чтобы дышать.

– Умная была бабка, – буднично отозвалась Лада. – Пошли.

Лес принял их мягко – как тёплая вода. Птицы болтали попусту; где-то справа тонко, как железная струна, тянулся «йод». Лада шла на полкорпуса впереди и ставила ногу так, что ветки не трещали вовсе – не потому, что она лёгкая, а потому, что лес её узнавал. Инна невольно копировала: ставила стопу не «пяткой-носок», а всей подошвой; расправляла плечи, чтобы воздух входил не в горло, а в грудь; слушала ногами. Да-да: мох шептал «ммм», хвоя саркастично скрипела «ррр», старый корень бухтел «эх ты».

– Смотри, – Лада подняла ладонь. – Видишь, как трава лежит? Это не ветер. Это тропа. Но тонкая – как волос. Тут легко сорваться: шаг – и уже не слушаешь, а бежишь. А бежишь – значит, тебя гонят. Ты – не гонимая.

– Поняла, – кивнула Инна. – Левой ступнёй – слушаю. Правой – не умничаю.

– Молодец, – короткое Ладино слово оказалось тяжелее лекции.

Пахнуло водой: впереди шуршал ручей, серебряный и холодный. Запах «больницы» звенел не ветром – его оставили. На сосне, аккуратно замаскированный под кору, висел пластмассовый «глаз». Под ним – блюдечко с пористой губкой. Сладко-гнилой аромат ударил в глаза.

– Это новые, – буркнула Лада, снимая «глаз» без рывков. – Не вчерашние «премиальные». Эти любят отчёты, таблицы и чужую тишину.

Инна осторожно понюхала губку – и отдёрнула: приторная сладость, старое мясо и химия липли друг к другу, как плохие новости к телевизору.

– Запах прилипает к крови, – сказала она. – Чтобы зверю потом трудно было отмыться.

– Верно, – Лада кивнула. – Не хвались – и дальше верно будешь говорить.

У старого моста – выгоревшего досуха, как кость, – нашли тонкую леску на уровне голени. Лада сняла двумя пальцами, намотала, не оставив мусора. И вдруг резко взяла Инну за запястье:

– Смотри.

Под кожей, еле-еле – как тень солнца под водой – проступили тончайшие светлые полоски. Не вены, не шрамы – рисунок. На миг – и ушли, как след травы на ладони.

– Это не страшно, – сказала Лада, не отводя взгляда. – Это правда. Ты – из нас. А «из нас» – это не романтика. Это ответственность. Поняла?

– Поняла, – ответила Инна удивительно спокойно. – Не роман, а договор. – И добавила с упрямой улыбкой: – Но роман тоже никто не отменял.

– Посмотрим, как ты будешь улыбаться на «краю», – фыркнула Лада. – Пошли. Сегодня – только край. Завтра, если Савелий не съест нас глазами, – шагнёшь.

–

«Край» оказался не страшным – честным. Поляна словно вылизана ветрами, трава – низкая, серая, кедры по периметру – как молчаливые старики, которые всё видели и договорились молчать. Посередине – ничего. Пустота, ставшая предметом.

– Здесь сходятся три тропы, – спокойно сказала Лада. – Наша, звериная и та, которую себе строят «из больницы». Если встанешь «не своим» – тебя стянет чужим узлом. Не проверяй.

Инна кивнула и сделала то, чему уже научилась: порог. Пятка – «в доме», носок – «на улице». «Открыта своим, закрыта – чужому железу». И только потом сделала шаг.

Мир не хлопнул, не запел. Просто запахи встали на места: хвоя перестала кричать, трава – прятаться, воздух – цепляться. Под ступнями едва ощутимо прошла тонкая, как волос, тёплая жила – тропа. Она стояла на ней, и она – держала.

– Довольно, – сказала Лада. – Назад – не разворачиваясь. Медленно. И улыбайся. Лес любит правильные улыбки.

– Это у меня получается, – серьёзно заверила Инна.

Они отступили.

– Пошли теперь к пасеке, – добавила Лада, оглядываясь. – Рой сегодня неспокойный. Пчёлы подскажут, где «больница» оставила новую игрушку.

–

У пасечника было сумрачно сладко: воск, дым и песня пчёл – струнно-ровная, с короткими всплесками. Над одним ульем висело настоящее облако с характером – рой перебирался на новую ветку. Сам пасечник, пахнущий тёплым мёдом и табачной сумкой, махнул им рукой:

– Ваши с «йодом» за ночь под ёлкой что-то оставили. Пчёлам не нравится, шепчут матом. Я мат не знаю, но по звуку – точно мат.

Под ёлкой обнаружился серый цилиндр с дырочками, как у детского свистка, только пах он не детством, а железом и каким-то ультразвуковым раздражением, от которого у Инны зубы вежливо попросили выйти из организма.

– Отпугиватель, – поморщилась Лада. – Ставят, чтобы сгонять зверя под камеры. Умные, блин.

– И вредные, – добавил пасечник. – Пчёлам – как иголка под ногти.

– Погаси, – попросила Инна, чувствуя, как под кожей тонко подрагивают полосы. – Иначе я сейчас его камнем… нечаянно.

– «Нечаянно» – это мы любим, – задумчиво согласился пасечник и, не касаясь железа руками, накрыл свисток мокрой холстиной. Звук как будто втянулся в себя, и лес вздохнул: проще стало.

– Спасибо, – коротко сказала Лада. – Сложим в мешок, на совет.

Пчёлы переключились с матерка на рабочую песню. Рой с шепотом оседал в корзину – пасечник пританцовывал, а Инна поймала себя на том, что улыбается не из вежливости, а потому что жизнь продолжается даже возле чужого железа.

–

К полудню их поймала у моста новая интрига. На гальке лежал кусок мяса – аккуратный, как в магазине: розовый, плотный, с невинной ниточкой жира. Рядом – камушек с приклеенным тонким датчиком, как родинка; чуть дальше – металлическая дужка от шейника, завернутая в тряпку.

– Господи, да ещё и с приправой, – выдохнула Инна и отпрянула: пахло странно сладким – снотворное, разбавленное чем-то мятным, чтобы не так било в нос.

– Не трогай, – резко сказала Лада. – Они метят так, чтобы потом гордиться «усыпили, взяли данные, отпустили». Только забывают, что зверь – не цифры.

Инна достала из мешка верёвку, вспомнила бабушкино «чтоб вернуться» – и тихо, аккуратно, не подходя близко, перетянула мясо петелькой, стянула к себе по гальке, как рыбу. Пахнуло так, что язык попросил убежища.

– Мда, – скривилась она. – У них фантазия как у плохого повара.

– У них фантазия – как у бумаги, – согласилась Лада. – Возьмём это на совет. И пойдём домой, пока ты тут не надышалась.

– Я в порядке, – упрямо сказала Инна – и вдруг заметила, что кончики пальцев слегка побелели, а под ногтями тянется крошечная, почти смешная острота. На секунду. – Почти.

– Почти – это не слово для края, – жёстко сказала Лада. – Пошли.

–

Дома – как всегда, спасение в делах. Инна поставила в печь перловку с грибами, достала квашеную капусту, нарезала тонко лук так, чтобы он отдал сладость, а не слёзы. Данила на крыльце что-то мастерил из тонких веточек – «колокольчик» на проход: если кто пойдёт, жестянки отзовутся. Артём точил нож – не хищно, а как человек, который любит порядок.

– Скажи честно, – появилась в дверях Лада, не гремя воздухом. – Дышится нормально?

Инна прислушалась. Печь шуршала, дом стоял крепко. Полоски под кожей успокоились, уехали вглубь, как лучики солнца под воду.

– Дышится, – кивнула она. – И… да, спасибо, что дёрнула. Иногда я плохой ученик.

– Бывает, – признала Лада. – У меня тоже бывает. – Она замялась, потом будто себя пнула и добавила: – Я ревнивая. Но не идиотка. Если ты идёшь ровно – я радуюсь.

– Я тоже ревнивая, – честно сказала Инна. – Но у меня печь, козы, пчёлы и два соседа. Есть чем занять руки, прежде чем грызть сердца.

– Молодец, – резюмировала Лада и впервые за всё время улыбнулась без клыков – по-человечески. – Вечером – круг шире. Савелий разрешил. Но «без крови на пороге».

– Я обещала, – коротко ответила Инна.

–

Весть пришла к закату: мальчишки видели у моста «фургон без букв», на капоте – папка, внутри – люди с «правильными бумажками». Ерофей отметил на карте точки, Савелий тяжело выдохнул «угу», Алёна поставила чай тем, кто шёл на дозор, а Ульяна в углу мотала нитку из овечьей шерсти – хрупкая, упрямая.

– Режим прежний, – сказал Савелий. – Днём – жизнь. Ночью – слух. Железо – снимаем. «Разговариваем» прежде, чем «делаем». Без геройства. И с юмором. Лесу нравится.

– И с пирогом, – напомнила Алёна под общий смешок. – Старик с ложкой из яблони придёт – не ударьте в тесто лицом.

Инна кивнула. Пирог будет. С яблоками. Для памяти и для мира.

–

Вечер втянулся в деревню, как дым в шерсть. Круг у Инны стал шире – от калитки до яблони и дальше, до колоды. Она намазала пальцы мятой («если страшно – дай себе запах»), сунула в карман верёвку, в другой – кусок хлеба: дом с собой.

– Держим круг, – напомнил Артём. – Слушаем. Не спорим с темнотой.

– Юмор не забывай, – подмигнул Данила. – Если Мурка снова устроит вылазку на «тонкой тропе», не смейся громко – пчёлы обидятся.

– Договорились, – усмехнулась Инна.

Тьма наделась мягко. Сначала – запах йода: тонкий, подленький. Потом – шуршание шин по гравию: осторожное, уверенное. Фары не включали, фонари – тусклые. Разговор – отрывистый: «ставь», «проверяй», «не наступи». Слово «разрешение» прозвучало, как ложка с дыркой в супе.

Со стороны огорода пошёл низкий, правильный звук – наш предупреждал. В ответ пластмассовый динамик прохрипел «р-р-р», да так жалко, что у Инны смех сам просился наружу. Она сглотнула. Не время.

– Стоп, – прошептал Артём. – Лево.

Слева, у яблони, негромко «дзинькнул» Данилин колокольчик – жестянки-банки поздоровались друг с другом. Кто-то чужой зацепил верёвку и тихо выругался. Второй шикнул: «Тихо ты». Третий начал читать вслух: «…научно-исследовательская группа…» – и тут же заткнулся. Потому что из темноты, со стороны пасеки, поднялась и пошла стеной песня. Пчёлы. Рой. Пасечник, видно, подвинул корзину – громко, но по делу.

– Ох ты ж, – пискнул «бумажный».

– Ну их, – рявкнул «рыбий». – Поехали. И так «сняли материал».

– Материал у вас на носке, – не выдержала Лада, голосом – полосы тёплого и холодного. – А в голове – воздух.

– Убирайтесь, – без злости, но так, что стекло могло треснуть, сказал Артём. – Здесь – дом.

Фургон отступил, неровно цепляя гравий. Лес выдохнул. Пчёлы, как добросовестные учителя, перестали ругаться и вернулись к своей арифметике.

– Красиво, – одобрил Данила, подходя ближе и коснувшись костяшками её пальцев – коротко, как искра. – Без крика красиво.

– Потому что это дом, – ответила Инна. – А в доме кричат редко. Только когда горит.

– И не забывай – завтра «край», – напомнила Лада уже тише. – Поспи с улыбкой. Лесу так приятнее.

– Умею, – сказала Инна и неожиданно почувствовала, что это правда.

–

Утро нашлось на пороге. На калитке не было ленты. На верхней перекладине – свежие полосы. Не угроза – подпись: свои. Инна, вынося золу, заметила у порога конверт. Обычный, коричневый, без марок. На месте «адреса» – ничего. Внутри – бумага с печатью и чёткими буквами: «Уведомление: в связи с проведением полевых работ…» – стандартная, безличная вежливость. И под ней – фотография. Чёрно-белая. Её дом. Её калитка. И на перекладине – четыре полосы, застывшие в зерне кадра, словно чьи-то ногти держали плёнку.

Инна стояла на крыльце, держала бумагу двумя пальцами, чтобы не испачкать дом «пластиком», и чувствовала, как внутри, под кожей, тихо и ровно стонут полосы – не страхом, силой.

– Значит, играем в открытую, – сказала она печи, лесу и самой себе. – Хорошо. У меня тоже есть бумага. Она называется «слово». И верёвка. И дом.

С улицы прошёл Артём – тихий, как забор. Следом – Данила, мягкий, как тень. Чуть дальше, у яблони, остановилась Лада – зрачок узкий, улыбка человеческая.

– Видела? – кивнула на конверт.

– Видела, – ответила Инна. – Ничего. Пусть тоже читают. У нас заголовок лучше: «Дом».

Лес коротко кивнул – звуком, как камертон. И от этого кивка внутри у Инны легла ещё одна маленькая кость – тонкая, но упрямая. На ней потом держатся прыжки. Сегодня – ещё стоять. А завтра – шаг. И «край» посмотрит в ответ.

Глава 9.

Соль на коже

Утро пришло мягким жаром – печь дышала ровно, в сковороде шипела растопленная корочка сала, а из окна тянуло травяной сыростью, как из чисто вымытых рук. Инна у колонки плеснула холодной воды в лицо, смешно зажмурилась – мир стал ярче, будто на него надели новые глаза. Без беготни. Делаем. Дышим. Слушаем.

Она раскатала тесто, щёлкнула по нему ладонью – тесто ответило упругим вздохом. Запах дрожжей и тёплой муки обнял кухню. Пальцы работали сами: загнуть край, подогнуть, пригладить – движения, как стихи наизусть.

– Если тесто по тебе скучает, оно липнет, – сказала себе вполголоса и улыбнулась. – Не липни, милый. Мы ещё успеем соскучиться.

– Ты с кем там? – из-за двери прозвучало ленивое, почти мурлычущее. Данила просочился в кухню, как тёплый ветер, и сразу стало теснее.

– С тем, кто не спорит, – ответила Инна. – В отличие от некоторых.

– Это я никогда не спорю, – он облокотился на косяк, улыбнулся краем рта. – Я исключительно поддакиваю. Особенно тем, кто пахнет мукой и мёдом.

– Ставь чайник, поддакиватель, – отрезала она, но без злости.

Почти сразу в дверях вырос Артём – молча, как дерево. Куртка на руке, рубаха под горлом, взгляд прямой и спокойный. Он не делал вид, что ему всё равно – он просто был. От этого рядом с ним хотелось стоять ровно.

– Утро, – сказал он. – Что по делу?

– По делу – накормить, – Инна показала на раскатанную лепёшку. – Потом – полку в сенях закрепить и завеску поменять, сквозит. И ещё… – она постучала по столу ногтем. – К двери бы ручку нормальную. А то Данила сейчас чаем ошпарится и будет ходить герой с ожогом.

– Я, между прочим, горячий от природы, – не удержался Данила.

Артём не улыбнулся, но в голосе мелькнуло тёплое:

– Ручку сделаем. Полку – тоже. Чай не проливай, горячий.

Они ели на скорую руку – горячий хлеб с хрустящей коркой, щи «на бодрый день», у которых запах был зелёный и живой. Данила шутил, ловко спасая слишком острое слово лёгкой усмешкой. Артём молчал, ел медленно, как человек, который уважает еду. Инна смотрела то на одного, то на другого – и ловила, как внутри у неё встаёт ровнее дыхание. Два разных тепла. Оба – мои? Или я ещё только хочу так думать?

–

Полка в сенях сдалась быстро – Артём мерил, сверлил и прикручивал так, будто разговаривал с деревом на своём языке. Инна держала дощечку, и каждая вибрация шла ей в ладони, по рукам, к плечу. Данила возился с ручкой на двери; когда отвертка сорвалась, он выругался почти беззвучно и нечаянно мазнул Инну локтем по боку – не больно, просто тепло коснулось. Она вздрогнула – и улыбнулась, чтобы было не видно.

– Осторожней, – сказал Артём, не поднимая головы. – Здесь люди.

– Я очень осторожен с людьми, – уверил Данила. – Только дверь – зверь. Не сдаётся.

– Дверь – женщина, – заметила Инна, поглядывая на заедавший язычок. – Любит, когда её не дёргают, а уговаривают.

– Это ты сейчас о ком? – Данила ухмыльнулся, поднял бровь.

– О дверях, – отрезала она.

Ручка ожила. Дверь послушно скрипнула – и замолчала, как будто признала власть. Всё получилось, но на финальном движении нож сорвался, царапнул Инне пальцы – тонко, как кошачья лапа. Кровь выступила точкой, яркой и слишком заметной.

На пороге кровь не оставляй.

Инна инстинктивно прижала палец к губам – и столкнулась с Артёмом: он оказался рядом раньше мысли. Его ладони – тёплые, сухие – аккуратно перехватили её руку.

– Сядь, – коротко сказал он. – Я.

Он промыл царапину тёплой водой, пахнущей листьями, прижал чистую тряпицу, перевязал так, будто завязывает узел на важном слове. Делал медленно, не показывая, что торопится или волнуется, но Инна чувствовала: волнуется. Просто умеет это прятать там, где у него хранится сила.

– Больно? – тихо спросил.

– Нет, – честно ответила она. – Только… горячо.

Она подняла глаза – и почти утонула в его взгляде. В нём не было ни «владеть», ни «забирать». Только держать. И от этого внутри у неё что-то стало на место.

– Готово, – сказал он и чуть позже добавил: – На двери – осторожно.

– Я осторожная, – Inна выдохнула. Голос сел – не от боли.

– Это ложь, – сообщил Данила из угла, где делал вид, что вытирает стружки. – Но очень красивая.

Она хмыкнула, переглянулась с ним – искра от тёплого и лёгкого пробежала в животе. И как теперь дышать ровно?

Печь шевельнула заслонкой, будто подмигнула.

–

Днём Фрося принесла весть, улыбаясь как будто без повода:

– Пасечник передавал: рой сел, всё спокойно. И ещё – Лада обещалась заглянуть. С ревностью своей. Не прогоняй, это полезное животное. Кровь куда надо гонит.

Инна рассмеялась:

– Я ревнивых не прогоняю. Я их кормлю.

– Вот и молодец, – Фрося довольно прищурилась. – Кормлёные ревнивые едят меньше людей.

Лада пришла ближе к вечеру – в тёмно-зелёном свитере, в котором можно было и в лес, и «на разговор». Входила на цыпочках, но слова её были без кружев:

– Я не умею притворяться. Пришла смотреть. И… – она сморгнула с иронией, – есть щи, чтобы зависть не кусалась.

– Щи – всем, – просто сказала Инна. – И хлеб. Только порог – без крови.

– Да знаю я уже ваши заповеди, – фыркнула Лада и вдруг улыбнулась – коротко, по-человечески. – Дай ложку. Не яблоневую, чужому – нельзя, свою.

Они ели втроём – Лада, Инна, Данила; Артём держался ближе к печи, но уходить не спешил. Лада глаз не грызла, но смотрела так, будто расставляет в комнате стулья: куда кого посадить, чтобы не стукнуться. Инна отвечала взглядом «я – не мебель». Данила между ними скакал словами, как кот через лужи, и разряжал каждый тёплый сгусток.

– У тебя руки пахнут мёдом, – неожиданно сказала Лада, беря у Инны миску. – Это не комплимент. Это предупреждение. К кому ты прикасаешься – будет помнить.

– Я и хочу, чтобы помнили, – спокойно ответила Инна. – Я тут не на выходные.

Лада прищурилась. В глазах мелькнуло – уважение. И… ревность, честная, без яда.

– Ладно, – сказала. – Я умею радоваться за тех, кто идёт прямо. Иногда.

– Иногда – уже много, – заметил Данила.

– Не радуйся раньше, чем положено, – Артём сказал это мягко, но как гвоздь. – Ранние радости – хуже ранних заморозков.

Лада кивнула: «поняла». И ушла – без щёлканья дверью, тихо, поздняя кошка в густом сумраке.

– Хищная, – сказала Инна, когда тишина вернулась.

– Своя, – ответил Артём.

– И красивая, – добавил Данила, ни на кого не глядя.

– И не про красоту сейчас, – отрезала Инна – и неожиданно рассмеялась.

Смех вернул вечер на кухню, как ужин – домой.

–

Вода на небе зашептала дождём – сначала мелко, потом густо. Дом задышал теплее. Свет мигнул, будто подумал, стоит ли остаться, и передумал – погас. Печь стала единственным солнцем.

– Вот и романтика, – сказал Данила, доставая из кармана коробок спичек. – Твои любимые свечи где?

– В верхнем ящике у стены, – Инна пошарила, нашла свечи и металлическую банку. – И не мои любимые. Просто свет.

Артём уже ставил свечи так, чтобы не зацепить, но и чтобы было видно руки. Пламя поднялось мягко, без приставаний. От воска пахло мёдом, от дома – хлебом и теплом. Тени легли по углам, углы стали живее.

Дождь усилился.

– Знаешь, – сказала Инна, – в городе я ненавидела дождь. А здесь – люблю. Он затихает так, как люди не умеют.

– Люди тоже умеют, – возразил Данила. – Только редко.

– Люди умеют держать тишину, – поправил Артём. – Это разные вещи.

Тишина в комнате стала другой – не «нет звуков», а «всё на месте». Инна накрыла стол полотном, заломила краешек так, как бабушка учила – чтобы «дом улыбался». Сердце билось ровно, но широко.

И всё-таки что-то было не на месте – точка где-то под рёбрами, тёплая, беспокойная. Или это просто вы – рядом?

– Танцуешь? – вдруг спросил Данила, как будто это самое естественное.

– С хлебом на столе – танцуют только в сказках, – отозвалась она. – Но… – она задумалась на полудыхании, – могу и в жизни. Если музыка знает, куда.

Данила протянул руку, не касаясь, приглашая в пространство между столом и печью – свет свечи резал его профиль мягкими линиями. Он не дёрнул. Он ждал.

Инна положила пальцы в его ладонь – легко, как ложку на край миски. Вторая рука нашла его плечо, собственная талия почувствовала – не притяжение даже, приглашение. Шаг – и ещё. Деревянный пол вышептал такт, дождь постукивал щётками.

– У тебя шаги – смешные, – шепнул Данила. – Будто ты сначала разговариваешь с полом, а потом уже идёшь.

– А ты – будто всегда немного врёшь, – ответила она. – Но приятно.

Он тихо рассмеялся. Пальцы их переплелись крепче. Тепло от ладоней шло вверх, мигало в горле. Инна поймала его взгляд – в нём не было «легкомысленного Данилы», там и правда было то, что пугало и тянуло: возьми меня всерьёз.

На третьем шаге что-то в ней ответило: беру. И музыка, которой не было, стала слышнее.

– Вы закончили? – спокойно спросил Артём от печи. Голос – негромкий, но он разрезал тёплый сироп как нож.

Инна отступила на вдох. Данилина ладонь задержалась на её запястье долю лишней секунды – ровно настолько, чтобы это стало обещанием, а не хватанием. Он отпустил первый.

– Я – нет, – сказал он честно, опуская глаза. – Но могу подождать.

Артём подошёл ближе. Взял Инну за руку чуть выше повязки – осторожно, чтобы не задеть. Его пальцы были тёплые и сильные, но он держал ровно настолько, чтобы не мешать ей дышать.

– Шаг, – сказал он. – Вдох. Не прогибайся. Здесь не про «понравиться». Здесь – про «быть».

Они сделали полшага. Пол, словно согласившись с кем-то своим, перестал скрипеть. Инна почувствовала, как её спина выпрямилась, плечи – раздвинулись, дыхание – ушло вглубь. Его ладонь на лопатке – не ведёт, держит. И от этого желание – не вспыхнуло, а разгорелось изнутри, спокойно и опасно.

– Вот так, – сказал он. – И не моргай слишком часто. Глаза – тоже дышат.

– Я вообще-то танцевала с Даней, – напомнила она, но мягко, без спора.

– Ты – танцуешь с собой, – Артём отпустил её, как ставят чашку на стол. – Мы тут только музыка.

Она стояла посреди кухни между ними двоими, свечи дышали по углам, дождь стучал по крыше, печь хранила тепло. И это было не про «выбрать». Это было про «не врать себе».

Я хочу вас обоих. Мысль встала в полный рост, спокойная, как человек, который наконец показывает паспорт. И тут же – рядом – другая, равная по силе: Я хочу себя – рядом с вами.

Она не сказала ни слова. И не надо было.

–

Ночью дождь легчал. В темноте прошёл «наш» – тяжёлый, мягкий, уверенный. На калитке исчезли старые следы и проступили свежие – не угроза, а подпись: свои. Инна стояла в дверях, прижимая ладони к тёплому косяку, и слушала, как мир усаживается удобнее на своём стуле.

– Пора спать, – сказал Артём. – Завтра будет утро.

– И завтрак, – добавил Данила. – Яичница, хлеб, кофе… ну ладно, чай.

– И работа, – кивнула Инна. – Я ревнивых на голодный желудок не принимаю.

– Это она про Ладу, – шепнул Данила.

– Это она про себя, – поправил Артём.

– Я – про дом, – закрыла тему Инна. – Доброй ночи, мальчики.

Они ушли – каждый своей тенью. Дом остался с ней – печь тихо гудела, на столе доживала свеча. Инна погасила её пальцами – две искорки на коже, как чьи-то взгляды. С болью не связано – с памятью.

Я хочу жить, как тесто: тёпло, честно, с терпением. И пусть липнет только то, что по мне скучает.

–

Утро нашлось в запахе мокрого дерева. Солнце ещё не решило, стоит ли ему показываться, но в окне уже было светло. Инна обмотала запястье чистой полоской льна, прислушалась к телу – ровно. Печь приняла новый день как старого друга.

Она поставила чайник, достала миску с тестом – подошло; вывалилось в ладони тяжелым, добрым комком. Внезапно захотелось сделать что-то «для памяти» – не для того, чтобы удивить, а чтобы осталось.

Она взяла яблоко, нарезала тонко, как листочки письма, смешала с корицей. «Пирог на доброго выбора», – назвала мысленно. Это не про «выбрать одного». Это про «не потерять себя».

За окном тихо кашлянули – раз, второй. Пароль. На крыльце стоял Артём, а за его плечом – Данила. Они оба пахли улицей: дождём, травой, чем-то звериным – не впрямую, намёком.

– Я сделаю кофе, – заявил Данила.

– У нас нет кофе, – напомнила Инна.

– Тогда я сделаю вид, что это кофе, – не растерялся он и достал из-под лавки банку с чёрным чаем. – Главное – верить.

– Главное – держать, – поправил Артём и посмотрел на неё так, что у неё тепло побежало вдоль позвоночника. – Дом – держать. И слово – тоже.

Она кивнула.

– Держу.

Слово легло как соль на кожу – не обидно, нужно. Соль, которая делает вкус ярче, не перебивая. Соль, которая остаётся после воды. Соль, которую помнишь губами.

Где-то в глубине лес тихо, как камертон, согласился. И Инна почувствовала – не дикой волной, а ясным знанием – сегодня они будут есть пирог. И разговаривать – не о дверях, не о дожде, не о чужих «бумагах». О том, что делает дом домом. О том, как держать, не сдавливая. О том, как хотеть – не разрушая.

О том, как не потерять себя, когда две сильные ладони тянутся к твоей – каждая по-своему правильная, каждая – твоя.