Текст книги "Поэты литбригады"

Автор книги: Людмила Татьяничева

Соавторы: Константин Мурзиди,Яков Вохменцев,Александр Лозневой,Демьян Бедный,Вениамин Белихов,Владимир Хабаров,Павел Хорунжий,Борис Ручьев,Александр Ворошилов,Василий Макаров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

Александр Ворошилов считал себя учеником Владимира Маяковского. Он мечтал стать «поэтом-трибуном», поэтом-агитатором. Его подкупало в поэзии Маяковского умение чутко реагировать на все события окружающей жизни, умение видеть героическое в злободневном и неустанно черпать силы в общении с народом. Подобно Маяковскому, поэт умел; когда надо, «наступить на горло собственной песне»: он не признавал для своего творчества иных тем, кроме темы трудовых будней стройки, в которой ярко отразился дух сурового и героического времени.

Павел Хорунжий вспоминает следующий эпизод. Весной 1931 года на строительство Магнитогорского комбината приехал известный критик Вячеслав Полонский. На собрании литературного кружка, разбирая стихи молодых поэтов, он обронил такую фразу: «Ради бога, не сердитесь. Знайте, что мне приходилось браковать даже стихи Маяковского!» И здесь случилось непредвиденное. «Зря вы браковали их!» – насмешливо бросил Александр Ворошилов. Его поддержали и другие.

«Закипел горячий спор, который затянулся за полночь. Уходили из редакции мы на рассвете. Вячеслав Полонский заметно сбавил тон, говорил с нами дружелюбно, рассказывал много подлинно интересных вещей. И все нахваливал нас: «Вы интересные ребята. Вы чертовски интересные ребята!»

Маяковский был любим и понятен строителям, и они ни за что не хотели дать его в обиду. Для Александра Ворошилова это был еще и учитель, творческие принципы которого он стремился развить в своей поэзии. Но годы скитаний беспризорником, напряженные трудовые дни подкосили силы и здоровье Александра Ворошилова. Он умер в Ялте двадцати лет от роду. За свою короткую жизнь он успел лишь написать две 22 поэмы да несколько десятков стихотворений.

*

У Маяковского учился и другой магнитогорский поэт – Павел Хорунжий. В 1931 году, оставив учебу в Черкасском педагогическом институте, он приехал в Магнитогорск. Весь год Павел работал забойщиком в руднике и за это время написал ряд стихотворений и поэму «Бои в забоях», которая была опубликована в журнале «За Магнитострой литературы» в начале 1932 года.

Об этой поэме и других произведениях Павла Хорунжего совсем недавно писал автору этой статьи Борис Александрович Ручьев:

«Очень просил бы Вас разыскать его поэмы «Бои в забоях», «Краснополье» и «Мосты». Это очень своеобразные, подлинно художественные произведения». (Письмо от 1 августа 1966 года.)

Поэма «Бои в забоях» удивительно созвучна стихотворению Владимира Маяковского «Рассказ о Кузнецкстрое и людях Кузнецка». Оба эти произведения посвящены героическому подвигу народа в годы первых пятилеток.

Идут шагами-метрами:

Эй-эй, пути пошире нам,

Нас силища несметная —

Бойцы полков Каширина.

Под бурной непогодою

В решающем году

Идем на гору гордую

Добыть ее руду.

Эти строки посвящает Павел Хорунжий молодым строителям Магнитогорска.

Продолжая традиции Маяковского, магнитогорские поэты обращались к решению больших гражданских тем. Идейная целеустремленность, агитационно-публицистический пафос, осознание своего единства с народом – эти отличительные особенности их творчества как нельзя соответствовали духу времени.

В статье «Новые писатели», опубликованной в «Правде» 12 ноября 1933 года, В. Ермилов, Н. Харитонов и Б. Горбатов назвали поэмы Павла Хорунжего «талантливыми поэтическими произведениями» наряду с произведениями Константина Реута и Виктора Губарева. «Здоровая направленность, органическая включенность в действительность, стремление уйти от примитивизма, вырваться из кустарщины и бескультурья», – таковы, по их мнению, отличительные черты творчества Павла Хорунжего и его товарищей.

Печатью самобытного таланта отмечены и два других произведения поэта – «Краснополье» и «Мосты». Но они посвящены иным событиям и написаны за пределами Магнитостроя. Разговор о них может служить темой для специальной статьи.

*

В 30-х годах началась поэтическая биография Михаила Люгарина (Заболотного). Он приехал в Магнитку вместе с Борисом Ручьевым из родного села Звериноголовского Курганской области. К тому времени им была написана не одна тетрадь стихотворений. Правда, все они были наивны и беспомощны в художественном отношении.

Сыну бедняка, с шести лет помогавшему отцу пасти чужой скот, чтобы заработать на кусок хлеба, Михаилу Люгарину не пришлось получить образование. Он окончил четыре класса сельской школы, а впоследствии долго и упорно занимался самообразованием, прошел трудную школу жизни, которую называет своими «университетами».

Любовь к поэзии сблизила и подружила на долгие годы Михаила Люгарина с Борисом Ручьевым. Во время их совместного пребывания в Москве Николай Полетаев одобрил только одно стихотворение Люгарина – «Разговор» (стихи Ручьева, опубликованные в «Красном Кургане», он тоже похвалил). Однако эта похвала запомнилась крестьянскому пареньку на всю жизнь. Позднее, когда он стал работать землекопом на строительстве Магнитогорска, стихи писать не бросил, посещал занятия литературного кружка, часто печатался в магнитогорских газетах и журналах «Штурм» и «За Магнитострой литературы».

Предельная искренность, задушевность стихотворений – вот что особенно отличало творчество М. Люгарина той поры.

В 30-х годах Михаил Люгарин неоднократно посещал поэтические семинары в Свердловске, был слушателем первых малеевских курсов молодых литераторов. В 1934 году стал членом Союза советских писателей и как одну из самых дорогих реликвий хранит членский билет, подписанный А. М. Горьким.

Судьба не баловала Михаила Люгарина. Жизнь его порою складывалась круто, но и в тяжелые времена поэта не покидали бодрость духа, вера в справедливость и торжество правды:

Сколько я за эти годы

Видел непогод.

Но нигде не канул в воду,

Раз не мой черед.

Полюбил я мир красивый,

В нем я царь и бог,

Всюду матушку-Россию

Защищал, как мог.

В 1968 году поэт отметил свое 60-летие. В Челябинске и Алма-Ате вышли новые книги стихов, представляющие итог зрелого творчества Михаила Люгарина.

V

Магнитогорск стал поэтической колыбелью Людмилы Татьяничевой и Марка Гроссмана, Константина Мурзиди и Якова Вохменцева. Отсюда начали они свой творческий путь, здесь черпали темы для первых произведений.

Девятнадцатилетней девушкой приехала в Магнитогорск Людмила Константиновна Татьяничева. В молодости и сложные проблемы подчас решаются просто. Увлеченная романтическим порывом девушка с легкостью оставляет учебу в Свердловском институте цветных металлов и устремляется на стройку, чтобы не отставать от времени и самой быть свидетелем и участником грандиозных событий, происходивших на Урале. Она знает, что стройке дорога каждая пара рабочих рук, и, возможно, ей пригодится опыт, приобретенный на заводе, где девушка овладевала специальностью токаря. Кроме того, она умеет писать стихи, а поэты ведь тоже нужны стройке!

Сразу же по приезде в Магнитку весной 1934 года Людмила Татьяничева активно включается в работу литкружка. Она работает литературным сотрудником в газете «Магнитогорский рабочий» и «На рельсах гиганта», много пишет и часто выступает с чтением своих стихотворений перед рабочей аудиторией.

С первых же шагов на литературном поприще Людмила Татьяничева заявляет о себе как поэт тонкого лирического склада. Но Татьяничева никогда не была камерной поэтессой: даже самые интимные ее стихи приобретают гражданское звучание.

В сборник мы включаем, в основном, стихи Л. Татьяничевой 30-х годов. С некоторыми из них читатель познакомится впервые («Мы стоим у подножья красной горы», «Не тропой идешь – сторонкой», «Уходи, как от огня»), другие печатались в журнале «Штурм» и ряде газет, но сегодняшним любителям поэзии неизвестны.

Сейчас поэтесса живет, и работает в Москве. Она – секретарь правления Союза писателей РСФСР. Но Урал по-прежнему мил и дорог ей, с ним неизменно связаны ее творческие планы. В одно из своих недавних посещений Магнитогорска Людмила Татьяничева сказала:

«Каждая поездка сюда, в родные места, для меня много значит. Магнитка – город особенный. Здесь, на мой взгляд, то, что характерно для нашего государства, общества, проявляется резче, отчетливее. Так было с первых лет строительства, эта особенность осталась за городом и теперь» («Магнитогорский рабочий», 1967, 20 августа).

Думается, что стихи поэтессы, обращенные к другу-ветерану, в неменьшей степени подходят к ней самой:

В негаснущих печах Магнитогорска

Горит твой самозабвенный труд.

*

Имя Константина Гавриловича Мурзиди, автора более двух десятков поэтических сборников, романов и повестей, хорошо известно читателю. Четыре года назад ушел он из жизни. На письменном его столе осталась незавершенная книга стихов, над которой он работал в течение последних шести лет. Поэт Марк Лисянский подготовил ее к печати^[15].

Восемнадцатилетним покинул Константин Мурзиди «родное Черноморье», чтобы вместе с тысячами своих сверстников построить легендарный город на Урале – Магнитогорск. Урал! Дорогой сердцу край, где возмужал и окреп поэтический голос Мурзиди. Ему посвятил он романы «Гора Орлиная», «У нас на Урале» и большинство поэтических сборников: «Горный щит» (1945), «Уральское солнце» (1946), «Дружба» (1952), «Добрый великан» (1954) и другие.

Первые свои стихи Константин Мурзиди опубликовал за пределами Урала, но они были еще во многом несовершенны, страдали всеми присущими начинающему поэту ошибками. Магнитогорский литературный кружок стал для Мурзиди первой серьезной поэтической школой. Здесь он обрел друзей, сердечную близость к которым сохранил на всю жизнь.

В сборник мы включили несколько малоизвестных стихотворений поэта, любезно предложенных нам его вдовой Ниной Протолеоновной Мурзиди. Ранее они не включались ни в один из его поэтических сборников. Представляют интерес и другие его стихи (они опубликованы в разные годы), посвященные нашему краю.

*

Марк Гроссман приехал в Магнитку из Ташкента в 1931 году. Узнав о том, что в Магнитогорске действует литературный кружок, пришел на его занятия и вскоре стал одним из самых деятельных его участников. Литературными наставниками Марка Гроссмана были Павел Ратушный, Василий Макаров, Александр Лозневой. Стихи пятнадцатилетнего юноши, конечно, не были безупречными, но они свидетельствовали о его одаренности. Журнал «За Магнитострой литературы» в 1933 году впервые опубликовал произведения юного автора. В этом же году по командировке литбригады Марк Гроссман поступает учиться на литературный факультет Магнитогорского педагогического института. В 1938 году в Челябинске вышла первая его книга. И в ней, и в последующих сборниках стихов поэт часто обращается к теме Магнитогорска, 30-м годам, когда так прекрасно началась его поэтическая биография.

*

В 1932 году пришел в Магнитку Яков Вохменцев, именно пришел, ибо до того, как судьба забросила его на великую стройку, он пешком исходил пол-России.

Сын крестьянина из глухой зауральской деревни Вохменка, Яков с детских лет увлекался поэзией. К моменту, когда он пошел в школу, знал наизусть уже несколько десятков стихотворений Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Кольцова, Никитина.

Писать стихи он пробует рано. Видимо, этому способствовало и то, что два других его брата, Иван и Василий, тоже писали стихи. Частенько братья соревновались: кто лучше напишет на одну и ту же тему.

Во время своего «путешествия» по стране Яков Вохменцев побывал в Уфе, Самаре, Царицыне, Астрахани, Баку, Махачкале, Тифлисе. Рязани, Москве. Он испытал множество профессий: от землекопа и грузчика до техника-метеоролога. В Магнитку Яков Вохменцев пришел тогда, когда у него за плечами уже был большой житейский опыт и масса жизненных впечатлений. Писал он много, обо всем, что видел своими глазами и чему не раз удивлялся.

В Магнитогорске он работал секретарем геологоразведочной партии и учился в филиале Уральского горного института. Однажды на одном из участков стройки прочел афишу: «Сегодня литературный вечер на Ежовке. Стихи читают В. Макаров, Б. Ручьев и др.». Вечером он отправился на Ежовку. Поэтов строители принимали восторженно. В разгар вечера Яков вышел на сцену и заявил, что тоже хочет читать стихи. Ему разрешили – аудитория рукоплескала. Так состоялось знакомство Якова с магнитогорскими поэтами. Он стал членом литбригады. Первые его стихи были опубликованы в журнале «За Магнитострой литературы».

Магнитогорская литературная группа 30-х годов вырастила целую плеяду талантливых поэтов, оставивших заметный след в истории советской литературы: Бориса Ручьева, Людмилу Татьяничеву, Марка Гроссмана, Константина Мурзиди, Якова Вохменцева, Михаила Люгарина. Но и для тех магнитогорцев, которые не стали профессиональными писателями, занятия в литературном кружке имени А. М. Горького не прошли бесследно: Вячеслав Дробышевский, автор нескольких книг и множества статей, в течение ряда лет является бессменным главным редактором областной газеты «Челябинский рабочий»; Павел Хорунжий, который ныне работает инженером на одном из заводов города Харькова, до сих пор пишет стихи, в течение последних лет работает над большой поэмой; Анатолий Панфилов – кандидат искусствоведения, которому принадлежат несколько монографий по исследованию культурного движения на Урале, – живет и работает в Москве. К сожалению, неизвестна дальнейшая судьба Вениамина Белихова, Владимира Хабарова, Василия Горного. Думается, что к творческому опыту магнитогорской литературной организации 30-х годов не раз еще обратятся исследователи и историки литературы.

ЛИДИЯ ГАЛЬЦЕВА

ДЕМЬЯН БЕДНЫЙ

УДАРНИКАМ ГОРЫ МАГНИТНОЙ

Из ответа на присылку барельефа, отлитого из первого чугуна

Магнитогорский дар! С какой благоговейной

И бодрой радостью я на него гляжу!

С какими он навек сроднился именами!

Какую в краткий срок достигнутую нами

Символизирует межу!

Как по значенью он огромен —

Чугунный барельеф! Как скупо экономен

И страшен для врагов язык его герба

С буграми ленинского лба

И мощной группою магнитогорских домен!

Кто утверждал, что «даль темна»,

Что «зарево побед – мифическая дальность»?

Победа наша – вот она

В куске заветном чугуна

Неоспоримая реальность!

Гремит победа тут и там,

По всем строительным фронтам,

Средь трудовых траншей, среди фугасов частых,

Средь недоступных гор, средь девственных лесов, —

Гремит могучий хор, мильоны голосов

Бойцов – ударников горластых.

Бойцы к победам от побед

Идут стеною монолитной!

За ваш великий дар вам братский мой привет.

Ударники горы Магнитной!

1932

ПРИВЕТ УДАРНИКАМ МАГНИТОСТРОЯ

Коллективное послание московской литературной группы «Огонек» магнитогорской литбригаде

И мы открываем большие глаза

И видим: совсем молодой

Стоит за лесами одетый в леса

Громадный Магнитострой.

Мы слышим: за тысячей верст земли,

За сотнями рек и гор

Стоит, расправляя плечи свои,

Высокий Магнитогорск.

Мы слышим и зной раскаленного лета,

Мы видим дороги и гавани,

Мы знаем, что самое главное – это

Почувствовать самое главное.

Мы знаем, что самое главное – это

Не то, что гуляет река,

А то, что ребята несут пятилетку

В надежных и верных руках.

Ребята! Вам в руки влезает руда,

Выходит хорошая сталь,

Вам строить хорошие города

И план догонять до ста.

И вы зажигаете первые печи,

Вы месите ловко бетон,

И вы превращаете пасмурный вечер

В сверкающий небосклон.

Ребята! Вы вводите хозрасчет,

Вы сделали новым труд,

И каждый из вас понемногу растет,

И каждый из нас на подмогу идет,

И тысячи вместе растут.

Мы видим десятками радостных глаз:

Растет и шумит побеждающий класс,

Как лес на горячем ветру.

Мы рыжие земли по-новому вспашем,

Запашем зеленые дали.

А утро – оно одинаково наше

И в центре, и на Урале.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Большие строители, плотники, слесари,

Нас время не съест, нас бои не сотрут.

У нас одинаковая профессия:

Громадный и славный обветренный труд.

Ребята! Ударники и поэты!

Идущая твердая масса!

Когда вы пускаете домну, то это

И ваша победа, и наша победа —

Победа рабочего класса.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

1932

ОТВЕТ ЛИТУДАРНИКАМ «ОГОНЬКА»

Мы без чудачеств и трезвона

В поэзию пришли вчера

Из котлована, от бетона,

От верстака и топора.

В завод-гигант,

Магнитострой наш

Уж вырос. Он свое берет!

Нас, молодых,

Колонной стройной

Он бодро двигает вперед.

И нам приятно то волненье,

Которое нам шлете вы —

Как выраженье изумленья

Ударной молодой Москвы;

Как выраженье воли меткой,

Которой класс рабочий горд,

К большой победе пятилетки

По имени – Магнитогорск.

Что может быть

За нашу поступь,

За наш индустриальный бег —

Прекрасней ощущенья роста

И чувства бодрости в борьбе!

Да, очень молод и огромен

Магнитогорский мир труда.

Над пламенным восстаньем домен

Темнеет облаков руда.

Каким необычайным сгустком

Кипит ударная страна!

Вот «Комсомолка»

Славным пуском

Готовит рапорт чугуна…

Бескровный, радостный и жаркий

Грохочет здесь бригадный бой.

И голуби электросварки

Зарей пылают голубой.

Вот так,

Побед удары множа,

Усилив ленинский порыв,

Гремит великое подножье

Магнитной вздыбленной горы.

Но трудный фронт

Магнитостроя

Что ни декада,

Что ни день

Рождает тысячи героев,

Кроит по-новому людей.

И это – главное.

Об этом,

О тех, кто переделал труд,

Пусть песни явятся ответом,

Которые у нас растут!

1932

БОРИС РУЧЬЕВ

СТИХИ ПЕРВОМУ ДРУГУ

Поэту М. М. Люгарину

Дружба – вместе,

а табачок – врозь. Дедова пословица

…Ты о первой родине

       песню начинаешь,

и зовут той песней —

       крепче во сто крат —

пашни да покосы,

       да вся даль родная,

да озер язевых

       зорняя икра,

да девчата в шалях,

       снежком припорошенных,

озими колхозной

       ядреные ростки…

И не бьется в сердце

       ни одна горошина

давней, доморощенной,

       избяной тоски.

…Ты о нашем городе

       песню запеваешь,

       и зовется в песне

       родиной второй,

нас с тобой на подвиг

       срочно вызывая,

до последней гайки

       наш Магнитострой.

…Может, послабее,

       может, чуть покрепче

я пою о том же…

       И – навеселе,

как родня – в обнимку,

       на одном наречье

ходят наши песни

       по своей земле.

Эта дружба затевалась

не на случай, не на срок.

Шла по снегу и по пыли

всех исхоженных дорог.

Вместе бросили деревню

и отправились в отход,

начинали вместе строить,

строим, выстроим завод.

На одной подушке спали,

вместе пили «Зверобой»,

на работу выступали

с красным флагом, будто в бой.

Хлеб делили, соль делили,

жизнь делили, как табак,

и по графику носили

разъединственный пиджак.

Каждый праздник, как награду,

получали от страны

то рубахи из сатина,

то – суконные штаны.

Только вспомни, как бывало,

первый вечер, первый год,

мы певали под гармошку

без подсказок и без нот:

«Ты, гармошка, – сине море,

я – игрок на берегу…

Лет семнадцати девчоночку

себе поберегу…»

А теперь, вдохнув глубоко,

папиросу прикурив,

я скажу тебе такое,

что и прежде говорил:

«Если ты ее полюбишь,

либо дорог станешь ей,

отойду я от девчонки,

первой радости моей.

Смех забуду, всех забуду,

тыщу раз вздохну на дню,

на замок закрою сердце, —

друга в сердце сохраню…»

Только надо так договориться —

в жар любой,

                   в любую гололедь,

дружба не снежинка и не птица,

что по ветру может улететь.

Все проверь,

                   за правду не серчая,

и запомни: в жизненном строю

за твою походку отвечаю,

как и ты

             ответишь за мою.

Я тебя ценю не за улыбку,

что, как солнце, в середине дня,

даже шаг, похожий на ошибку,

отдается в сердце у меня.

Зори меркнут, тучи ходят рядом,

как свинец, становится вода…

Может, я ругаюсь злей, чем надо,

слишком хмурю брови иногда.

Кривду всю покуда не порушив,

вечной правде верная сполна,

бьется насмерть

                       и за наши души

слава наша – родина-страна.

Может не додружим, не достроим,

может, завтра,

                     может, через час

выйдем мы с ровесниками строем,

унося винтовки на плечах.

В бой, так в бой,

                        на битву, а не в драку,

жизнью став на самом берегу,

как шагнем мы в первую атаку,

в первый раз ударим по врагу?

Если же отступишь перед тучей,

по руке ударишь в черный срок

и уйдешь, ничейный и колючий,

перепутьями чужих дорог, —

на минуту камнем станет нежность,

ты иди,

           не думай обо мне…

Встречу я тебя, товарищ, тем же,

чем врага встречают на войне.

И тогда-то

                сердцем, а не речью

всей России в мировом бою

за твою походку

                         я отвечу

так же, как отвечу за свою.

       А покамест друг у друга

       ты в долгу и я в долгу.

       Если в жизни станет туго,

       чем захочешь помогу.

Если я скажу сурово,

вдруг обижу невзначай,

ты найди суровей слово,

той же дружбой отвечай.

А сегодня утром ясным

по уставу, в свой черед,

выступаем с флагом красным

на великий фронт работ.

Сердце просится наружу,

не толчок дает – скачок.

Вместе – служба,

вместе – дружба

и матерый табачок.

1930—1932

СЛОВО МАСТЕРУ ДЖЕМСУ

Мастер Джемс,

                     по-своему речистый,

в отдых нам беседа – сущий дар.

Ты у нас слывешь специалистом,

ну, а я —

          пока что кочегар…

Третья смена примет экскаватор,

и тогда, предчувствуя покой,

здесь присядь,

                     чуть-чуть сутуловатый,

угости душистым табаком.

После дня рабочего напора,

просто так,

                по должности – вдвоем

этаким толковым разговором,

отдыхая, душу отведем.

Плохо, что в беседе перебои,

хоть крепка в пожатиях рука,

каждый день,

                   работая с тобою,

говорим на разных языках.

А причина этому простая:

только два годочка отступя,

я, по роду-племени крестьянин,

коней пас по троицким степям.

Стройка мне не обошлася даром

и, подумав прожитому вслед,

путь от пастуха до кочегара

называю первой из побед.

Помолчи же,

                  выслушай, как надо,

я по-русски здорово речист…

Знаю: ты пришел

                          из Колорадо,

сам пришел, как верный коммунист.

Знаешь ты походы безработных,

полицейских тюрем тесноту,

и сейчас в работах и заботах

ты – на самом боевом посту.

И теперь на честном коммунисте,

на тебе,

            как давняя печать,

только и осталось

                           званье – мистер,

сказанное чаще невзначай.

Прошлое осталось для расплаты,

и, его ничуть не позабыв,

ты да я,

           да друг наш экскаватор

стали точкой мировой борьбы.

И моих товарищей по росту

по ночам, на зорьке, до гудков

мучает бессонница не просто

у машин, моторов и станков.

Да и мне покамест

                            нет покоя,

дни коротки,

                   ноченьки долги, —

снится мне железо под рукою,

бьют меня по пальцам рычаги.

И прошу,

             товарищ, а не мистер,

согласись, товарищ,

                              в час любой

обучать меня «на машиниста»,

чтобы стал я наравне с тобой.

Не беда, что говорим мы розно,

переводчик наш

                        поет в груди —

человек я малый, но серьезный, —

ты за мною сердцем последи.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Сумерки окутывают плечи,

самокрутки выкинуть пора…

Мастер Джемс,

                      товарищ, а не мистер,

руку жал приветливей и крепче,

чем в другие дни и вечера.

1932

ПЕСНЯ

Вечерние звезды

зажглись в поднебесье,

заря западает

за облачный дым,

когда гармонисту —

хозяину песни —

гармошка свои

открывает лады.

И песня плывет

по ковыльному следу,

мечтою – тосклива,

рыданьем – пьяна.

Про горы златые

гармоника бредит,

про полные реки

хмельного вина.

       Забыл, видно, парень,

       проснувшись с тоской,

       что все мы живем

       на земле городской,

       что громом и славой

       пропитан здесь воздух,

       цеха и забои —

       в знаменах и звездах…

       И песню, руками

       пуская в полет,

       по старой привычке

       с надрывом ведет.

       Мы слушали долго

       и парню сказали:

– Довольно гармонику

мучить слезами.

Сыграй-ка, товарищ,

по совести, честно

про наши участки,

бригады и дни,

для сердца – такую

чудесную песню,

которая стала бы

жизни сродни.

Чтоб каждый, кто нынче

по-нашему стойко

горбом своим строит

Магнитострой,

от песни с улыбкою

вышел на стройку,

и город наш

родиной сделал второй…

       Товарищ спокойно

       ответил тогда,

       что песен таких

       не сложили года.

И только гармошка

с тоскою молчала,

что сорвано

песни привычной начало.

Но молча лады

тяжело сберегать.

И песню товарищ

берет наугад.

И вдруг, будто с ветру,

с налета, с разгона,

от самой земли

закачала барак

великая песня

Буденновской конной,

то маршем, то плясом,

то дробью атак.

Она началася

чеканно, игриво,

но скоро – торжественней,

строже, грозней

пошла по бараку

единым порывом,

сроднившись с губами

поющих друзей…

За окнами вечер

       рванули сердито

гремящие горы

       пальбой динамита.

Ночная работа

       и с песней, и с нами

сливается грохотом,

       звоном, огнями.

Полночным призывом

       тугая сирена

зовет отдохнувшую

       новую смену.

Гармоника сложена. В смену пора.

А песня походкою правит.

А стройка, как сказка, – в огнях

       до утра

вся в звездах невиданной славы.

1933

ПЕСНЯ О БРЕЗЕНТОВОЙ ПАЛАТКЕ

Мы жили в палатке

с зеленым оконцем,

промытой дождями,

просушенной солнцем

      да жгли у дверей

      золотые костры

      на рыжих каменьях

      Магнитной горы.

Мы жили в палатке,

как ветер, походной,

постели пустели

на белом восходе,

      буры рокотали

      до звездной поры

      в нетронутых рудах

      Магнитной горы.

На северный ветер,

на гул ураганный,

в размет снеговых

да бескрайных курганов,

      проложены в лет

      от зари до зари

      походные ночи

      Магнитной горы.

Но мы приходили,

смеялись и жили,

и холод вгрызался

в синие жилы,

      без пляски в мороз

      отоспаться невмочь,

      жару наживали

      в походную ночь.

А наш гармонист

подыграл для подмоги,

когда бы не стыли

и руки и ноги.

      Озяб гармонист

      и не может помочь,

      озябла двухрядка

      в походную ночь.

Потом без гудка

при свинцовом рассвете

мы шли на посты,

на отъявленный ветер —

      большим напряженьем

      ветра превозмочь,

      упрямей брезента

      в походную ночь.

А мы накалялись

до пота, досыта,

ворочая скалы

сухим динамитом.

      И снова смеялись

      от встречи не прочь

      с холодной палаткой

      в походную ночь.

Под зимним брезентом

в студеных постелях

мы жили и стыли,

ругались и пели,

      чтоб нам подымать

      золотые костры

      нетронутой славы

      Магнитной горы;

чтоб в зареве плавок

сгорели и сгасли,

как гаснут степные

казацкие сказки,

      студеный разгон,

      ураганный надрыв,

      бывалые ветры

      Магнитной горы;

чтоб громкий на версты

и теплый на ощупь,

как солнце, желанный

в походные ночи —

      на тысячи створок

      окошки раскрыл

      невиданный город

      Магнитной горы.

Мы жили да знали

и радость и горе,

забрав без тропинок

Магнитную гору.

      За рудами суши,

      за солью морей

      красивая слава

      грохочет о ней.

Мы жили и пели

о ветре проточном

походною ночью,

холодною ночью,

      хорошая воля

      артели моей

      на гордую память

      осталась о ней.

Мы жили, плясали

без всякой двухрядки

в холодной палатке,

в походной палатке.

      На сотни походов,

      на тысячи дней,

      веселая песня

      осталась о ней.

1933

ПЕСНЯ О ВЕЧНОЙ ЗАРЕ

Отрывок из поэмы «Калина Баев»

Каждый день страна рядила

В подорожный суховей

Самых первых и родимых,

Самых верных сыновей.

…Час за часом, год за годом,

Зубы стиснув, руки сжав,

Мы прошли огонь и воду,

Смех и горе, лед и жар.

– По закону той поры

От земли до леса

Мир захвачен в топоры,

В переплет железа.

Сердце гор лежит в ногах.

Бьется частым боем.

Пала радуга-дуга

Вровень с головою.

И земля на полный мах

Вышла синим кругом.

И горят во всех громах

Золотые руки.

Только ветер забусит

Потные сорочки.

Только катятся часы

Пулеметной строчкой…

А пойдет Калина сам

Мерить дни гудками —

Вырастают корпуса,

Бьются насмерть камни.

От забоев до реки

По цехам долинным

Нет дорожек, по каким

Не ходил Калина.

…Дымки песен разостлал

Белым поднебесьем…

Три геройских ремесла

Знает лучше песен.

Первое – по топору.

Пустыри разметив,

Стал он стройки верный друг,

Рос и шел с ней вместе.

По второму – с камнем в спор.

Подымая удаль,

Вырывать из горла гор

Потайные руды.

А про третье ремесло

Много славы – мало слов —

Это век на свете жить,

Сталь отменную варить.

Провода гудят недаром,

По земле несут молву —

Каждый знает сталевара,

Что Калиною зовут.

Ста морями хлещут плавки

В темны ночи ярче дня.

Зори прежние в отставке —

Глохнуть бледным их огням.

И теперь в сплошных пожарах

Небо над Магнит-горой

Всем краям земного шара

Стало вешнею зарей.

1934

«Снова песня про сыву зозулю…»

Снова песня про сыву зозулю

запечатывается в наших краях…

Небеса над зарею заснули,

и тоскует коханка моя.

Я не смел упрекать и браниться,

ни грустить, ни смеяться не смог,

опустила сухие ресницы,

голубой закусила платок.

Только каждый

                      зачем-то поверил

в то, что, чудом пустившись в полет, —

в нашей комнате сказкой вечерней

Украина минутку живет:

с подоконников – ветер медовый,

потолком колыхается гай,

золотою днепровской водою

ударяет закат в берега…

И минуя края дорогие,

по тоннелям,

                  по грому мостов,

по дорогам России

                            на Киев

много скорых летит поездов.

Ты готова

               в полет, вырастая,

птицей грустной над песней паря,

полететь за последним составом,

за летучим огнем фонаря.

Чтобы родина встретила лаской,

приказав голосами садов:

век люби мои были и сказки,

по обрывам ходи за водой!

Отпущу.

            Да не слажу с собою.

И, почувствовав силу свою,

как последнею – первой любовью

крылья срежу и сердце скую.

От степей, запаленных кострами,

от Магнитной горы

                             никогда

не поедем в далекие страны

голубые искать города.

По России – от стойбищ оленьих

до Карпатских и Брянских лесов —

небывалое землетрясенье

начинается с наших высот.

Я когда-нибудь вспомню, старея,

расскажу, как смеялся и пел

в котловане восьмой батареи,

на холодной подземной тропе.

Ты спокойно стоишь над закатом.

Всходят звезды. И гром над тобой.

И летят по земле эстакады,

осыпаются скалы в забой.

И не спит, и волнуется город,

разметавшийся в камнях и мгле,

на каленом жарою просторе,

на размытой дождями земле…

А когда высоко и богато

в третий раз зацветут тополя —

на последнем полете заката

зорний город увидит земля.

От волненья пройдусь и устану,

оглянусь – не увижу следов.

И под звезды взорвутся фонтаны,

и над звездами крыш и садов.

Справим пир до полуночи поздней

и отправим пятьсот телеграмм,

чтобы знали про нас и про звезды

города, незнакомые нам.

Вспомним тучи.