355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Луиза Гладышева » Нива жизни Терентия Мальцева » Текст книги (страница 4)
Нива жизни Терентия Мальцева
  • Текст добавлен: 5 октября 2016, 02:50

Текст книги "Нива жизни Терентия Мальцева"


Автор книги: Луиза Гладышева



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

ПУТЬ В НАУКУ

Писатели, исследователи, журналисты, перу которых принадлежат многочисленные статьи и немногие книги о жизни и труде Терентия Семеновича, не раз пытались дать определенный ответ на вопрос: когда, в какой момент Мальцев перешел грань, отделяющую колхозного опытника от ученого?

Когда впервые взял в руки «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина и через философские законы, как сквозь сильную лупу, посмотрел на окружающий его мир природы? Или когда после нескольких лет полного доверия к учению Вильямса о травопольной системе обнаружил противоречие между положениями, высказанными авторитетнейшим в сельскохозяйственной науке ученым, и собственными заключениями? А может быть, поводом к глубокому поиску истины послужил пробный посев пшеницы по не вспаханному, а лишь продискованному полю?

Было бы ошибочным называть какую-то определенную дату рождения Мальцева как философа земледелия, создателя системы безотвальной обработки почвы. Он шел к этому через вековой опыт крестьян своего села, через анализ собственного опыта хозяйствования на единоличном наделе земли и на колхозном поле. Это была его школа начальной грамоты. А тридцатые годы, когда он, не отрываясь от земли, впитывал книжные знания, стали его университетами.

Изучением философии он занялся сразу после Второго Всесоюзного съезда колхозников-ударников. Во время одного из перерывов к делегации уральцев подошел известный тогда в стране агроном и ученый Трофим Денисович Лысенко.

– Товарищ Мальцев, ваше выступление прозвучало интересно. Мы, ученые, тоже за связь науки с производством. Есть к вам ряд вопросов и советов.

Они отошли в сторону, встали у колонны.

– Если вы серьезно собираетесь заниматься наукой, вам необходимо начать с изучения трудов великих философов и биологов.

– Трофим Денисович, – запнулся Мальцев, мучительно краснея. – Мне ведь даже в школе не пришлось учиться, самоучка я, а уж сорок лет нынче будет.

– Да, вам будет трудно, очень трудно. Но без знания философии вперед двигаться невозможно. Не отступайте, если что не поймете, читайте снова и снова, вдумывайтесь, постигайте своим умом, и вы будете видеть дальше и глубже. – Заметив, как взволнован и растерян собеседник, Лысенко ободряюще положил руку ему на плечо. – Решайтесь. Для начала я напишу вам список необходимой литературы.

Домой со съезда возвращался Терентий Семенович со связкой книг, в поисках которых побывал в магазинах и у букинистов. Были среди них – «Диалектика природы» и «Анти-Дюринг» Ф. Энгельса, труды Дарвина и Тимирязева, австрийского натуралиста Менделя. Семь книг, привезенных из Москвы, положили начало многотысячной впоследствии мальцевской библиотеке.

Вверху связки была книга Ленина «Материализм и эмпириокритицизм». Ее Терентий Семенович стал читать в первый вечер, как приехал, а осилил только весной, прочитав шесть раз подряд, выискивая в словаре непонятные слова и читая одновременно популярное изложение ленинской теории материализма в брошюрах для самостоятельно изучающих философию. Так овладевал он методом марксистско-ленинской диалектики – ключом к познанию законов развития природы и общества.

В это же время, а точнее – в начале апреля тысяча девятьсот тридцать пятого года, в Москву, в сельскохозяйственную академию была приглашена делегация колхозников-опытников Челябинской области. Здесь и состоялась встреча с академиком Василием Робертовичем Вильямсом. Плохо чувствовавший себя после перенесенной болезни, ученый говорил с трудом. Больше слушал и просил рассказывать, как опытничают на колхозных полях, в чем требуется помощь ученых. Рассказывал о своей хате-лаборатории и Терентий Семенович.

– На десяти гектарах ведем научные работы. Испытываем более двухсот сортов пшеницы, по нескольку сортов ячменя, гороха, чины, вики. На отдельных участках урожай бывает до двадцати пяти центнеров с гектара… Какие опыты проводим? – догадывается о сути вопроса академика Мальцев, видя, как лицо Вильямса болезненно подергивается. Ученый успокаивается, слушает, прикрыв рукой глаза и наклонив тяжелую большую голову. Его мозг деятельно работает, впитывая в себя и давая новый разбег мыслям, предложениям, поискам колхозников.

– Скрещиваем яровые пшеницы, произраставшие ранее в различных климатических и почвенных условиях, – продолжает рассказ Мальцев. – Испытываем гибриды разных поколений и комбинаций, а также озимые пшеницы – на зимостойкость, засухоустойчивость, урожайность.

Голос рассказчика становится тише: он видит, как утомлен больной академик длительной беседой. Гости тихо выходят из кабинета.

Мальцев долго не может успокоиться.

– Жаль, помешала болезнь поговорить, а край как надо было от него самого услышать о значении травяного поля в севообороте. Кое-где колхозы уже перешли на десятиполку и два поля засевают многолетними травами.

Читал Терентий Семенович у Вильямса о том, что однолетние сельскохозяйственные растения не в состоянии накапливать в почве органические вещества. И пока что принимает на веру категоричное и безоговорочное:

«…у сельского хозяйства выбора нет. Имеется только один способ решения задачи – культуру однолетних растений время от времени нужно прерывать культурой многолетних травянистых растений… Мы вынуждены необходимостью, ибо мы не располагаем сейчас иными способами создания прочности почвы, прочности комковатой структуры».

Колхозник-опытник, делающий в науке первые шаги, не мог не поверить крупнейшему ученому авторитету, и это не было ни виной его и ни бедой, ибо требовалось время, чтобы проверить, осознать и опровергнуть ошибочность травопольной системы земледелия. Мальцев придет к этому не сразу, через десять лет после того, как убедит колхозников и введет десятиполки с многолетними травами. Надежды на повышение урожаев не оправдаются. И Мальцев начнет искать иные исходные данные для создания в почве органического вещества – главного элемента почвенного плодородия. Как ни странно, на опровержение тезиса Вильямса его натолкнет мысль самого академика. Не единожды вчитываясь в его труды, вдруг увидит, что Вильямс, при всей категоричности собственных выводов, оставил широкий коридор для идущих следом:

«…но пределы развития науки, пределы нашего познания законов природы и возможности их регулирования остаются по существу безграничными: поэтому влияние ограничивающего фактора на данной стадии развития науки и техники есть процесс исторического порядка, который возможно и должно преодолевать».

Это будет поддержка учителя ученику, дружеское рукопожатие, которое Мальцев пронесет через годы тревог, размышлений и опытничества, неустанных поисков, непонимания со стороны многих ученых и в конце концов – признания.

В тридцать девятом году открылась Всесоюзная сельскохозяйственная выставка. Она подводила итог десятилетию, в котором крестьяне окончательно повернули от мелкого единоличного хозяйства к крупному коллективному – на путь социализма.

Два года боролись колхозники артели «Заветы Ленина» за право участвовать во Всесоюзной сельскохозяйственной выставке. И вот колхоз-новатор, инициатор развития опытничества в сельхозартелях, – участник главной выставки страны. В павильонах «Сибирь» и «Зерно» рассказывают о нем красочные стенды.

В павильоне «Сибирь» через всю стену слова Максима Горького:

«Была раньше Сибирь каторжная, необъятный край необъятного горя, край кандалов и смертей. Сейчас есть обновленная колхозная земля, Сибирь советская, край социалистического созидания».

Гости толпятся у стендов: механизация сельского хозяйства в тысяча девятьсот десятом году и вооруженность колхозной деревни в тридцать восьмом. С одной стороны – деревянный плуг, борона, соха. С другой – модели тракторных плуга и культиватора. Рядом с панно, где светятся золотом колосья пшеницы, лежит книга-рапорт колхоза «Заветы Ленина». Как увидели мальцевские колхозники-ударники макеты своей хаты-лаборатории, теплицы, пшеничный сноп с красной лентой, так и остались до вечера в этом павильоне, помогая экскурсоводам рассказывать о родном колхозе.

На другой день делегация пришла в павильон «Зерно». Из зала в зал переходили группы посетителей. Шадринцы – полевод Т. С. Мальцев, доярка В. В. Беляева и счетовод А. К. Карандашев – подолгу стояли у стендов, читали о передовом опыте лучших артелей страны. В центре зала науки установлены портреты ведущих опытников страны. Терентий Семенович не раз уже встречался с ними – Лысенко, Осипов, Мусийко, Серов…

– Терентий Семенович, – трогает за рукав Беляева, – смотрите, и ваш портрет.

– А похож-то как, а, Терентий Семенович, – радуется Карандашев и читает громко: «Талантливый самоучка, достигший высот науки»…

– Тише, товарищи, тише, люди смотрят, – останавливает спутников Мальцев. От смущения не знает, куда деть руки. Тут же спохватывается, как бы чего не упустить. Достает из-за голенища тетрадь и записывает данные, вычерчивает таблицы: где еще почерпнешь столько ценного практического опыта? Сам он хочет добиться, чтобы и на засоленных почвах, а их за Уралом немало, можно было выращивать пшеницу и получать высокие урожаи.

Огромен размах работы колхозной хаты-лаборатории: тысячи полевых делянок, более двух тысяч вегетационных сосудов. Но деятельность опытников не ограничивается селекцией и семеноводством. Главная забота – создать образцовый порядок на полях всего колхоза. А трудностей немало. Не хватает техники. Только пятьдесят рабочих лошадей осталось в артели: лучших коней отправили на лесоразработки для строек Урала. Шадринская МТС пока бедна, едва ли не самая бедная в области. И все-таки в «Заветах Ленина» – лучшие урожаи, введены и строго соблюдаются правильные севообороты. Нашел колхозный полевод и эффективный способ борьбы с овсюгом.

Работой полевода интересуются в наркомате земледелия, знают о нем в Центральном Комитете партии. Весна тридцать девятого года. Терентия Семеновича вызывают в Москву, к секретарю ЦК партии товарищу Андрееву.

– Давайте знакомиться, Терентий Семенович, – вышел из-за стола Андрей Андреевич. – Сколько вам лет? Да мы одних годочков, – засмеялся. – А у вас ни одного седого волоса нет. Взгляните-ка у меня! – наклонил сильно поседевшую голову. Потом выпрямился, прошел по кабинету. Остановившись перед гостем, снова засмеялся. – Да вы садитесь, разговор у нас долгий и серьезный.

Развертывая перед Мальцевым программу развития зернового хозяйства страны, Андреев особенно выделял улучшение земледелия на востоке, советовался, можно ли расширять озимые посевы.

– Можно-то можно, – соглашался Мальцев. – Мужики у нас завсегда сеяли рожь под зиму, на случай недорода пшеницы. Худо-бедно, а рожь все равно вырастет. Хоть и невелики урожаи, а не без хлеба. Сеять опять же не весной и поспевает рано, с уборкой управляться легче.

Он понимал заботу партии и правительства о расширении посевов в Сибири. На западе все больше сгущались тучи, международная обстановка накалялась. Нужно быть готовыми ко всему, нужно быть с хлебом.

– Просьба большая, Терентий Семенович, – сказал, прощаясь, Андреев. – Поживите в Москве несколько дней. Комнатка для вас есть в общежитии. И каждый день пишите, что, по вашему мнению, надо делать в первую очередь. Важно это. Материалы готовим для доклада на XVIII партконференции.

Общежитие, где Терентию Семеновичу отвели комнатку, находилось неподалеку от зоопарка, ему хотелось сходить туда, посмотреть на диковинных зверей. Решил, что, как закончит писать, устроит экскурсию. Писал же до самого отъезда, забыв про зоопарк. Мысли, которыми делился в небольших статьях, опубликованных ранее в журналах «Колхозник», «Колхозное опытничество», «Яровизация», «Колхозный бригадир», в газете «Челябинский рабочий», теперь приобретали обобщенную форму и масштабность, выводы и наблюдения подтверждались практическими результатами.

…В январе тысяча девятьсот сорок первого года в газете «Социалистическое земледелие» Мальцев писал:

«Мое искреннее желание – показать подлинную силу советской передовой науки, чтобы ее достижениями можно было любоваться на необозримых полях наших колхозов».

…Минула последняя предвоенная весна. На фронт из села Мальцево, как и из других сел, ушли почти все мужчины. Терентий Семенович и Татьяна Ипполитовна проводили старшего сына Константина. Исполнилось Косте девятнадцать, закончил десятилетку и собирался учиться на агронома. Но вместо хлебного поля выпало ему поле брани. Письма от Кости приходили редко. Возвращаясь вечерами домой, Терентий Семенович с немым вопросом вскидывал на жену синие глаза. И по обострившимся скулам, по темным запавшим глазам без слов понимал, что нет весточки от Костюши. Шершавой потрескавшейся ладонью гладил вздрагивающие плечи жены:

– Крепись, Татьяна Ипполитовна, крепись, мать!

Она крепилась и ни разу не проронила слезу при детях и муже. Только стала молчаливее прежнего. Младшие – годовалая Лидушка и трехлетняя Валюшка да присматривающая за ними Аннушка только и видели мать поздно вечером, когда приходила она из бригады. Старшие Саввушка и Васятка, сделав уроки, бежали на поле помочь матери. Татьяна Ипполитовна узнавала их издали, вдруг сердцем угадывала: «С письмом бегут». И замирала вся.

– Читай, Саввушка, читай! – женщины окружают ребят плотным кольцом, садятся в полосе на примятую траву, слушают:

«На сегодня обстановка самая тяжелая и напряженная, какую когда-либо переживала Россия, облегчения не предвидится. Наоборот, настоящая война впереди. Это будет война, когда Красная Армия от обороны перейдет в наступление. Так что на нашу долю выпадет львиная доля войны, которую мы должны перенести. И кто может знать, придется или нет мне встречать двадцать пятую годовщину Октября, придется или нет когда-нибудь бывать на родине, встретиться с вами?..»

Срывающимся от волнения то высоким мальчишеским, то глухим до хрипоты голосом младшего брательника разговаривает с родными Костя.

Неслышно, без всхлипов и причитаний плачут женщины, солеными горошинами падают слезы на заветренные потрескавшиеся руки. Всем он сейчас любимый сын и брат, верный защитник, и нет дороже известия, что жив, что не пропустит врага к Москве.

Отдельно пишет Костя для Саввушки. Брат читает письма по многу раз, носит в школу и на ферму, где помогает колхозницам; на ночь кладет под подушку.

…«Жизнь, Савва, это сложная вещь. Нам с ней по существу еще не приходилось встречаться. Когда тебе придется встретиться с жизнью один на один, тогда ты поймешь и узнаешь очень многое, что можно делать и чего нельзя… Где бы ты ни был, мысль о родителях нужно носить всегда глубоко в своем сердце и с этой мыслью тебе будет легче переносить все тяготы и трудности, которые будут встречаться в жизни… Ты должен знать, что в труде единственное утешение человека. Только в труде рождаются замечательные люди… Скоро, Савва, я отправлюсь на фронт защищать нашу с тобой Родину. Прощай, мой дорогой брат. Желаю тебе счастливой жизни, желаю уважать и любить папу, маму, своих братьев и сестер. Твой старший брат К. Мальцев».

Савва младше на четыре года. Но война уравняла братьев в понимании долга перед Отечеством. Подростки, почти дети, рано взрослели, оставаясь за старших в доме и в поле. Только матери знали, как мало им лет.

Письма с фронта приходили не часто. Бои, госпиталь, снова бои… Старая добрая бабушка Капитолина, дальняя-предальняя родственница, прибившаяся к семье Мальцевых, все глаза проглядела, ожидаючи почтальоншу. Едва показавшись в глубине проулка, та махнула рукой.

– Отдала почту в конторе хозяину! – и пошла с обтрепанной черной сумкой через плечо к следующему дому.

– Господи, пронеси беду! Господи, сохрани и спаси! – бабка Капитолина сухими губами шептала молитву. Не видела, как вышел из конторы Терентий Семенович, направился к дому, остановился в замешательстве и круто повернул за околицу. Он шел все быстрее, потом побежал и, когда кончилось дыхание, упал в придорожную траву. Сил не было, чтобы подняться, но нужны были силы, чтобы жить. Там, в конторе, на людях он не распечатал письмо, в бестелесной тонкости казенного конверта сразу почуяв непоправимую беду.

«Тростянец, Тростянец… Нет больше старшего сына, нет любимого Кости. Что же ты делаешь, проклятая война?

Наберись мужества, отец! Убитый сын говорит тебе, слышишь? Убитый сын требует мужества!»

Поздно вечером вернулся Терентий Семенович домой. Молча прижал к себе ребятишек, погладил по голове Савву, сел у печи.

– Чайку бы мне погорячее.

И больше не проронил ни слова. Тяжело вздохнула и затихла на печи бабка Капитолина.

Всю ночь Терентий Семенович пролежал с открытыми глазами, и прошла перед ним короткая жизнь Кости с самого рождения до последнего страшного письма, и в ней он уже ничего не мог переделать. Утром встал перед женой на колени. Никогда в жизни – ни до этого горького часа, ни после он не испытывал перед ней такой огромной вины, как сейчас.

– Наберись мужества, Татьяна Ипполитовна, наберись мужества. Наш сын…

Татьяна Ипполитовна не дала ему договорить, зажала сухой горячей ладонью рот, забилась подстреленной птицей.

Через несколько дней проводили на фронт Савву. Шел август сорок третьего года, и оставались непройденными еще долгие версты войны.

Горе ломало, но не сломило Терентия Семеновича. Сколько хлеба требует война! И он продолжал научные поиски, не удовлетворяясь тем, что колхоз получает самые высокие в районе урожаи. А другие артели? А область?

В декабре, когда фашисты рвались к Волге, в Москве, в Центральном Доме работников искусств на Пушечной улице, состоялась сессия Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук. Участвовал в ее работе и Терентий Семенович. Вопросы обсуждались в соответствии с военной обстановкой. Как обрабатывать весной поля, не вспаханные с осени? Как провести сев в сроки, наилучшие в данных климатических и хозяйственных условиях? Как сохранять в почве наибольшее количество влаги и избавляться от сорняков? Кое-какие рекомендации Мальцев высказал здесь же, на сессии. И поставил себе цель – как можно скорее ответить на эти вопросы определенно и практически.

Весной он выбрал сильно засоренный овсюгом участок из-под яровой пшеницы и разбил его на девять делянок. Первые две вспахал на глубину двадцать сантиметров, третью делянку – всего на четырнадцать сантиметров. Другие обработал по-разному: дисковой бороной, пружинным культиватором, бороной «зиг-заг». Две делянки просто продисковал и заборонил, а одну оставил совершенно без обработки. В различные сроки, со второго по двадцать шестое мая, посеял пшеницу. Погода в то лето стояла как обычно: с начала мая и до последних дней июня – сухая, в июле и августе выпадали дожди. Наблюдая за развитием пшеницы на каждой делянке, Терентий Семенович получал наглядные ответы на вопрос, как можно получить богатый урожай на сильно заовсюженной стерне, не вспаханной с осени, а из-за чего можно остаться и без хлеба.

Совершенно неожиданный результат дала восьмая делянка, которая была не пахана, а лишь продискована конной дисковой бороной в два следа – тридцатого апреля, затем двадцать пятого мая – и засеяна двадцать шестого мая. Прекрасные всходы пшеницы стойко перенесли засушливый период и дали по девятнадцать с половиной центнеров зерна с гектара. Значительно больше, чем по свежей вспашке.

«Так, – отмечал полевод. – Семена пшеницы здесь легли на влажную, уплотненную постель, а сверху были прикрыты хорошо разрыхленным слоем земли. Проросший после дискования овсюг уничтожен вторым дискованием. Влага в почве хорошо сохранилась».

О своих размышлениях над результатами опыта Мальцев рассказал в февральском номере журнала «Колхозное производство» за сорок четвертый год. Статья называлась: «О борьбе с овсюгом и агротехнике весеннего сева». А затем он снова и снова возвращается к опыту, самим же названному случайным, чтобы четче определить весеннюю тактику и стратегию, умело использовать климатические условия весны и лета. И в определении путей получения высокого урожая будет медленно, в сомнениях и поисках вызревать главная мысль – непаханая земля родит хороший хлеб. Почему такое возможно? Каковы причины? Какими должны быть агротехнические приемы в данных природных условиях?

Если об урожае, полученном с непаханого участка, он сказал как о результате случайного опыта, то слова «агротехника весеннего сева» отнюдь не случайно стали названием журнальной статьи. Уже в начале сороковых годов они как нельзя лучше определили главную, стратегическую линию опытничества Мальцева. Именно агротехника весеннего сева решала судьбу урожаев на шадринских землях. И один из приемов ее – выбор оптимальных сроков сева.

Не раз случалось: весной колхоз и район затягивают сев, последними в областной сводке числятся. За это подвергаются резкой критике. А осенью – первые места по урожайности, хвалят, премируют. Больно переживает такую непоследовательность колхозный полевод, но линию держит крепко, веруя в то, что рано или поздно его поймут и поддержат большие ученые. Кажется, можно бы довольствоваться достигнутым: он признанный авторитет в зауральском земледелии, орденом Ленина награжден, избран депутатом в Верховный Совет СССР, удостоен звания лауреата Государственной премии СССР – почет, уважение… Но нет довольства и нет успокоенности. Дальше, смелее направляются мысли и действия: земля за Уралом может давать стране значительно больше хлеба.

– Дайте нам тракторы!

Терентий Семенович приглашен на Пленум Центрального Комитета партии. В Москве он заходит к министру сельского хозяйства Бенедиктову.

– Нечем работать на полях, запущены, засорены. Помогите.

– Не можем дать тракторов, не хватает их стране. Понимаете, послевоенные трудности. Потерпите.

– Понимаю. Но выделяете же технику для Алтая, к примеру.

– Алтай дает хлеб.

– И мы дадим, если у нас будет техника.

С трибуны Пленума Мальцев высказал свои предложения о введении в Зауралье принципиально новых агротехнических приемов. Вместо отведенных по регламенту пятнадцати минут, увлекшись, говорил сорок. Президиум и зал слушали с огромным вниманием.

– Наличие двух сортов яровой пшеницы – раннеспелого и позднеспелого необходимо для обширного лесостепного Зауралья с часто повторяющимися засухами… Нельзя по шаблону устанавливать сроки обработки земли и сроки сева в целом для всей области. Отсеяться-то можно и в назначенный срок, а не пострадает ли главное дело? И просьба: дать возможность колхозам проявлять инициативу и определять тактику полевых работ, исходя из сложившихся условий, поднять ответственность за урожай в каждом хозяйстве.

Говорил о необходимости расширения посевов яровой пшеницы, защищал пары, которые за годы войны сильно потеснила рожь, дававшая из-за суровых и малоснежных зим скудные урожаи. И о большой нужде в технике.

– А сколько нужно тракторов, товарищ Мальцев? – спросил из президиума Сталин.

– Пятьсот!

– А еще что нужно?

– И за это спасибо, товарищ Сталин!

…Область получила пятьсот тракторов, причем половину – уже к весне. Ожили, загудели поля. Но борьба не закончилась, она продолжалась, и чем принципиальнее вопрос – тем яростнее схватка. Нет, не только капризы погоды и небогатые земли противостояли Мальцеву и его единомышленникам. Сталкивались мнения и точки зрения, характеры и авторитеты.

– Вы, товарищ Мальцев, не согласны с партийной установкой по срокам сева?

– Я против шаблона.

– А статья в газете «Не в ладах с агротехникой» вас не трогает?

– Журналист не разобрался, не понял.

– Может быть, вы возьмете небольшой участок, вырастите рекордный урожай и тогда – Звезда Героя.

– Не хочу незаслуженной славы.

– Что же вы хотите?

– Чтобы не мешали работать и с севом не торопили.

– Да глядя на вас, товарищ Мальцев, и другие выжидают!

– Верно делают. Только надо всей нашей агротехники придерживаться, иначе толку не будет. Особенно важны приемы обработки почвы.

…Нужны плуги без отвалов, дисковые лущильники, бороны лапчатые, кольчатые валки. Много ли намастеришь в кузнице? А заводам сельскохозяйственного машиностроения не планируют производство новых орудий: не признаны, не утверждены… В Челябинске, в Одессе, в других городах идут навстречу колхозному ученому. Что-то делают сверх плановых заказов, где-то идут на нарушения инструкций – а сколько времени, нервов…

Казалось, состоявшийся в феврале тысяча девятьсот сорок седьмого года Пленум ЦК, принявший постановление, во многом способствующее развитию инициативы на местах, поможет колхозным опытникам действовать смелее. Но велика была сила инерции, директивы сверху по-прежнему спускались без учета местных условий. Как это ни странно, но именно в сорок восьмом году мальцевские опыты на полях пережили трагические дни. Обвиняя колхоз «Заветы Ленина» в нарушении агротехнических правил и срыве весеннего сева, областные и местные руководители предписали немедленно посеять пшеницу – в указанные ими сроки. Мальцеву удалось отвоевать лишь поле в сто семьдесят гектаров.

Эти гектары ему дорого стоили. Твердо решил: под трактор лягу, а сеять по пару, пока сорняки не вылезут, не дам. А в самые напряженные дни сломался единственный мощный трактор.

– Ну, теперь нас голыми руками возьмут, – тяжело опираясь на стол, проговорил председатель. – Без трактора в наши сроки теперь не уложиться, а затянем – землю иссушим, без урожая останемся. И так плохо, и этак не лучше…

В ту же ночь Терентий Семенович выехал в Челябинск за деталью для трактора. По пути на вокзал зашел к другу, ответственному районному работнику Леготину.

– Василий Андронович. Прошу как коммунист коммуниста. Сохрани до моего приезда пары!

Вернувшись через несколько дней из Челябинска, Мальцев увидел паровое поле с проклюнувшейся щетиной овсюга, исхудавшего, с воспаленными глазами Леготина, который стерег поле, готовый прикрыть его своим телом. Они крепко обнялись.

– Успокойся, Терентий Семенович, теперь все в порядке будет.

– В порядке? – Мальцев поднял голову, и глаза его, в которых только что сквозила обычная человеческая слабость, потемнели от гнева. – А те триста восемьдесят гектаров, что без нашего ведома засеяны?! Как пойдут хлеба в рост, так и сгорят, не дождутся июльских дождей… Ну, вот что, – оборвал он себя. – Доказывать так доказывать!

Утром Терентий Семенович встал, как обычно, рано, попросил у Татьяны Ипполитовны чистую белую рубаху. Жена хотела спросить, что надумал, но не осмелилась, бросилась к сундуку.

– Ежели кто спросит, так в поле я.

Она молча кивнула. Стояла у раскрытой двери, пока за соседними домами не скрылась прямая, обтянутая холщовой рубахой спина мужа. «Знать, что-то надумал, на что-то такое решился», – поняла Татьяна Ипполитовна, терзаясь переживаниями мужа.

Терентий Семенович тем временем запряг пару лошадей в конный лущильник и выехал за село, к тому злополучному полю в триста восемьдесят гектаров, на котором изумрудные всходы пшеницы густо переплелись с овсюгом. Сердце его сжалось от боли, но как только лущильник пошел, оставляя за собой свежую полосу, его целиком захватила остервенелая радость настоящей работы: вот сейчас бы самое время сеять. К вечеру все поле было исполосовано крест-накрест. А утром он заново посеял по полосам ту же пшеницу – «лютесценс 956».

Уже к концу июня на поле было жалко смотреть: рано посеянная пшеница страдала от сорняков и недостатка влаги. Слабая, пожелтевшая, она стояла горьким укором рядом с той, что кустилась и наливалась соком на пересеянных полосах. Осенью подсчитали: урожай с полос более чем в четыре и семь десятых раза превысил собранный с основного поля. Урок был весьма нагляден. Последнюю точку в разборе принципиальных разногласий между колхозом и руководителями района и области поставил Центральный Комитет партии, который увидел в позиции руководителей тормоз в развитии науки и производства.

Два документа – постановление ЦК «О руководстве Шадринского райкома ВКП(б) Курганской области сельским хозяйством района» от 10 января 1949 года и решение Советского правительства о создании в колхозе опытной станции в 1950 году – открыли перед Мальцевым новые перспективы.

Суть философии земледелия Мальцев увидел в определении условий повышения плодородия почвы и улучшения ее структуры.

Начиная с 1938 года почти тысячу гектаров в полевых севооборотах колхоза занимали многолетние травы. Такова была основа травопольной системы земледелия. Многолетние травы давали скудный урожай – всего по десять – двенадцать центнеров сена с гектара, но считалось, что именно они обогащают почву плодородием и придают ей комковатую, зернистую структуру.

– Как же так, – не раз задумывался Мальцев, – между многолетними и однолетними растениями нет никакой принципиальной разницы: те и другие, отмирая, оставляют в почве органические вещества. Однако после однолетних растений пашня быстро «выпахивается». Не в том ли секрет, что поле, занятое многолетними травами, не тревожит ежегодно плуг? Вспоминалось, как крестьяне забрасывали выпаханные земли на отдых на несколько лет. И сеяли. В естественных условиях любые растения не только не истощают почву, но и обогащают ее: вон какие богатые буйные травы, цветы в лесах, на лугах, а там ведь человек не добавляет удобрений. Но одновременно он и не трогает, не зарывает, не хоронит под пластом земли накопленные питательные вещества, части и корни отмирающих растений. Так не сами ли люди виноваты в том, что однолетние растения по общепризнанным понятиям истощают почву? Значит, надо научиться так обрабатывать почву, чтобы и однолетние растения обогащали ее и улучшали структуру.

Это смелое открытие Мальцев сделал в то время, когда совершенно незыблемым казалось утверждение, что только многолетние травы могут улучшать плодородие, обогащать органикой почву. И вдруг – однолетние растения обладают той же способностью, если создать им соответствующие условия. Нет, он не ставил знака равенства между многолетними и однолетними травами, но… Глубоко познав материалистические законы развития природы, изучив труды выдающихся философов, биологов, богатое наследие российской агрономической науки, творчески применив методы марксистско-ленинской философии, Мальцев поставил под сомнение основы учения всемирно известного академика В. Р. Вильямса о прогрессивном наращивании плодородия почвы – травопольную систему.

В декабре месяце 1948 года во Всесоюзной сельскохозяйственной академии имени Ленина Министерство сельского хозяйства по просьбе Мальцева собрало ученых. Он вышел на трибуну, положив перед собой маленькие листочки с тезисами. Собравшиеся смотрели с интересом, приготовили блокноты, ручки, В какие-то мгновения подумалось: «Записывать-то ведь нечего. Надо думать, совет держать».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю