Текст книги "Пожалеешь, что предал (СИ)"
Автор книги: Лу Берри
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)
Глава 8
Глава 8
Ночь тянулась бесконечно, как какая-то дурная, вязкая субстанция, в которой я тонул с головой без возможности выбраться.
Я не спал. Даже не пытался – просто сидел на краю дивана в гостиной, сжимая в руке телефон, и каждые пятнадцать-двадцать минут набирал номер Али. Раз за разом. Снова и снова.
«Абонент временно недоступен».
Голос автоответчика – женский, механический, равнодушный, уже звучал у меня в голове даже без набора номера – я слышал его в тишине квартиры, в шуме кондиционера, в собственном дыхании.
К четырём утра я уже не мог просто сидеть. Открыл ноутбук, начал искать информацию в местных новостных каналах, в региональных группах в мессенджерах. Читал комментарии под постами про аварию – десятки отчаявшихся людей искали своих: «Ищу брата, ехал этим рейсом», «Мама, отзовись», «Кто-нибудь видел женщину с ребёнком?». За каждой строчкой стоял такой же ужас, какой сейчас разрывал меня самого.
Я не был один в этом кошмаре. От этого почему-то было не легче, а ещё страшнее.
Ближе к пяти утра в одном из региональных каналов наконец нашёл нужное – адрес оперативного штаба, развёрнутого совместно МЧС и следственным комитетом в здании районной администрации, недалеко от места аварии. Указывалось, что туда могут обращаться родственники в поисках информации о пострадавших и погибших.
Я сразу же сорвался с места и выехал.
Дорога заняла около двух часов. Я её почти не помнил – помнил только, что руки на руле были ледяными, а мысли крутились по замкнутому кругу, снова и снова возвращаясь к одному и тому же: «Лучше тебе исчезнуть». К собственному голосу. К собственной беспощадности, из-за которой мои жена и дочь, возможно, погибли.
Хотя я все ещё не хотел в это верить.
Предпочитал думать, что это какая-то чужая панамка, просто очень похожая на дочкину. Говорил себе, что если бы Аля и Аглая не доехали до Валентины Антоновны – она наверняка мне перезвонила бы…
Я отчаянно цеплялся за последнюю ниточку надежды, а она с каждой секундой становилась все тоньше.
Штаб развернули в здании районной администрации. Несмотря на ранний час, здесь уже вовсю кипела работа – сотрудники в форме сновали между кабинетами с папками документов, отвечали на звонки, что-то записывали. А вдоль стен, на рядах наспех расставленных пластиковых стульев, сидели люди – такие же, как и я, приехавшие сюда в поисках хоть каких-то новостей о своих близких.
Кто-то плакал. Кто-то сидел молча, глядя в одну точку. У всех было одинаковое выражение лица – то, что я, наверно, мог увидеть в зеркале, если бы решился в него взглянуть.
Я подошёл к одному из столов, за которым сидела женщина в форме МЧС с усталыми глазами и толстой папкой документов перед собой.
– Здравствуйте, – выдавил я, чувствуя, как голос предательски дрожит. – Я ищу информацию о жене и дочери. Возможно, они были в том автобусе, что попал в аварию на М-12. Гордеева Алевтина Викторовна и Гордеева Аглая Петровна.
Женщина сверилась со списком, палец медленно двинулся вниз по строчкам – и остановился.
Мне показалось, что вместе с ним остановилось и моё сердце.
– Да, – произнесла она ровным голосом. – Такие пассажиры значатся в списке этого рейса.
У меня внутри всё оборвалось.
– Пройдёмте, – сказала женщина, поднимаясь. – Сначала уточню по больницам.
Она отошла к телефону, что-то тихо говорила, называла имена, ждала ответа, снова говорила. Я стоял рядом, вцепившись в край стола, и с каждой минутой ожидания внутри всё сильнее разрасталось что-то холодное, тянущее вниз.
Наконец она положила трубку.
– Среди опознанных пациентов таких имён нет, – произнесла она осторожно. – Но часть пострадавших поступила без документов, некоторые пока без сознания и их личности ещё устанавливаются. Пройдёмте, вас проводят к следователю – возможно, у них есть более полная картина.
Следующие полчаса прошли словно в тумане. Меня усадили за отдельный стол, попросили паспорт, задавали вопросы – когда в последний раз видел жену и дочь, во что они были одеты, куда направлялись. Я отвечал, слыша собственный голос будто со стороны, будто вовсе не я произносил эти слова.
А потом прозвучало самое страшное.
– Учитывая обстоятельства, личности некоторых пострадавших и погибших пока не установлены, – произнёс следователь, немолодой мужчина с усталым, безучастным лицом, привыкший, видимо, произносить подобные фразы десятки раз за последние сутки. – Неопознанных живых немного, и детей подходящего возраста среди них, по нашим данным, нет. Но есть взрослые без сознания и без документов, и есть тела – в силу характера повреждений некоторых из них визуальное опознание невозможно. Единственный надёжный способ разобраться – генетическая экспертиза. Мне потребуется образец вашей ДНК для сравнения – как ближайшего родственника.
Я кивнул – просто не сумел выдавить из себя ни слова.
Мазок изнутри щеки взяли быстро, буднично, обычной ватной палочкой – и от этой обыденности процедуры стало ещё страшнее: происходящее было слишком чудовищным, чтобы укладываться в такую простую, обыденную процедуру.
– Экспертиза займёт время, – предупредил следователь. – Если ваши близкие среди живых – результат можем получить в течение нескольких дней. Если же речь о погибших – с учётом состояния материала, это может растянуться на несколько недель.
Недель.
Слово ударило меня в грудь тупым, вязким страхом. Я не мог представить себе, как проживу эти недели, не зная ничего наверняка.
– А панамка? – произнёс я хрипло. – Я видел в новостях такую же панамку, как та, что была у моей дочери. Можно на неё посмотреть?
Следователь молча кивнул, поднялся, вышел куда-то в соседнее помещение и вернулся с планшетом.
– Вещи, найденные на месте происшествия, зафиксированы фотографически, – произнёс он, протягивая мне экран. – Часть багажного отсека при столкновении разгерметизировалась, содержимое разбросало по прилегающей территории. Опознаёте что-нибудь?
Я взял планшет дрожащими руками.
На экране была фотография той самой панамки – обгоревшей по краям, испачканной, но безошибочно узнаваемой.
А следом – вторая фотография.
Тонкая цепочка с жемчужными бусинами, часть из которых почернела и оплавилась от жара, лежала на сером фоне криминалистического стола, сфотографированная со всех сторон для протокола.
Я узнал её мгновенно. Так же мгновенно, как узнал бы собственную руку.
Это было то самое ожерелье. То, что я подарил Але на пятую годовщину нашей свадьбы – выбирал его сам, в маленьком ювелирном магазинчике. Помню, как продавщица уверяла, что жемчуг настоящий, морской, а я думал только о том, как это будет смотреться на шее моей жены.
Это ожерелье было на Але вчера. В тот вечер, когда я разбил торт кулаком и назвал её глупенькой за то, что верила каждому моему слову.
Комната вокруг меня начала медленно кружиться.
– Это… – голос сорвался, и мне пришлось откашляться, чтобы продолжить. – Это ожерелье моей жены. Я дарил ей его сам.
Следователь молча кивнул, что-то отметил в своих бумагах.
– Хорошо. Это зафиксируем как возможное косвенное подтверждение. Но окончательные выводы – только после результатов экспертизы. Прошу вас понять – до получения результатов мы не можем делать никаких официальных заявлений.
Я кивнул, хотя внутри уже всё кричало об ином. Все кричало о безвозвратной, страшной потере.
Панамка. Ожерелье. Их имена в списках…
Я вышел из здания штаба на негнущихся ногах, не замечая ни утренней суматохи на улице, ни яркого августовского солнца, уже поднявшегося высоко над крышами.
Стоял посреди забитой машинами парковки, сжимая в кулаке телефон, на экране которого по-прежнему высвечивалось одно и то же имя – «Аля» – и номер, который вот уже почти сутки не отвечал ничем, кроме ледяной, безучастной тишины.
И впервые за много лет из моей груди вырвался неподдельный, безудержный, безутешный плач.
Я отчаянно задыхался в нем.
Я хотел задохнуться насовсем.
Глава 9
Глава 9
Ранее
– Миленькая, солнышко, потерпи. Сейчас станет легче.
Я держала дочку за волосы, пока её выворачивало наизнанку в тесной кабинке туалета на заправке, куда наш автобус заехал, чтобы сделать недолгую остановку на отдых и прочие нужды.
Дочка в очередной раз беспомощно содрогнулась, и я сжалась вместе с ней. То ли нервы после всего пережитого сегодня дали о себе знать, то ли она съела что-то не то на празднике – я не знала, да это было и неважно. Я лишь хотела, чтобы ей поскорее стало лучше.
Подавив тяжелый вздох, я переступила с ноги на ногу. Раздался дикий хруст…
Я опустила взгляд и с ужасом увидела, что под моей ногой валяется мой телефон. Занятая дочкой, я не заметила, как он выскользнул из кармана платья и сама же на него наступила.
Похолодев, я подняла смартфон – его экран пошёл паутиной трещин и на прикосновения уже никак не отзывался.
Ему конец.
Я едва успела об этом подумать, как Аглая наконец перевела дух и с мучительным выдохом разогнулась. Вытирая рот тыльной стороной ладошки, она подняла на меня совершенно несчастные глаза.
– Мне так плохо, мамочка, – прошептала она едва слышно.
– Знаю, солнышко. Знаю, – я отвела её к раковине и умыла перепачканное личико. – Скоро мы будем у бабы Вали, потерпи ещё немного.
Мы вытерлись и вышли из туалета. Я окинула стоянку взглядом…
Нашего автобуса на прежнем месте не было.
Схватив дочку за руку, я побежала. Мы обежали всю стоянку только для того, чтобы убедиться – он действительно уехал. Без нас.
По моей груди пополз холод.
До дома крёстной оставалось ещё часа два пути.
Я лихорадочно попыталась снова включить свой телефон, нажимая на все кнопки подряд, но никакой реакции не было.
Внутри поднялась паника – горячая, липкая, парализующая. Куда бежать? Что делать? Как вернуть вещи, оставшиеся в салоне уехавшего автобуса? Как добраться до крёстной, если у меня нет ни телефона, ни даже хоть какого-то понимания, где мы вообще находимся?
Хотелось просто рухнуть на асфальт, как сломанная кукла, и разрыдаться в голос. Но рядом стояла дочь – бледная, испуганная – и ради неё нужно было держаться самой.
– А где твой телефон, солнышко? – спросила я, цепляясь за последнюю соломинку.
Аглая нахмурилась, вспоминая, а потом её личико приняло виноватое выражение, словно она меня подвела.
От этой мысли сердце мучительно сжалось.
– Кажется, я его в ресторане забыла, – всхлипнула она тихо. – Прости, мамочка.
Я присела перед ней на корточки, взяла за хрупкие плечи.
– Ничего страшного, слышишь? Не переживай, моя любимая. Наш автобус уехал, но мы что-нибудь придумаем.
На самом деле потеря была невелика – у дочки был простенький кнопочный телефон, который я ей купила только для того, чтобы звонить.
А звонить мне сейчас, по большому счету, было и некому. Была только крёстная, но чем она могла бы помочь нам прямо сейчас, находясь в двух часах езды отсюда?
Я обвела взглядом заправку, пытаясь собраться с разбегающимися мыслями. При мне, к счастью, была сумка с документами и кошельком, но выбраться отсюда нам это, увы, не помогло бы.
Нужно было просить кого-то о помощи, а именно – подвезти нас. Другого выхода я не видела.
Я решила зайти в маленький магазинчик на заправке, чтобы хотя бы узнать, где именно мы застряли. Обратилась к молодому парнишке за прилавком и он ответил, что мы недалеко от посёлка Сосновка, что, увы, ни о чем мне не говорило.
Мы проторчали на заправке около часа. Я украдкой разглядывала подъезжающие машины, пытаясь понять, к кому вообще можно было бы обратиться, но в основном притормаживали одинокие мужчины за рулём, к которым мне было откровенно страшно садиться вместе с дочерью.
На улице уже стемнело, а мы с дочкой все стояли на одном месте, сиротливо прижимаясь к стенам магазинчика.
А потом меня вдруг окликнули…
– Аля? Неужели это ты?
Я обернулась. Лицо показалось смутно знакомым, но я не смогла сразу понять – откуда.
Мужчина подошёл ближе, и тогда я сумела рассмотреть его глаза – удивительные, светло-голубые, с карей радужкой вокруг зрачка. Такие я видела только у одного человека за всю свою жизнь.
– Илья? – вырвалось у меня неверяще.
Он рассмеялся, шагнув ближе – высокий, стройный, с непокорными русыми волосами, которые никак не желали лежать послушно – одна прядь упрямо падала ему на лоб. А ещё у него была все та же обаятельная, располагающая улыбка, что отпечаталась в моей памяти с детских лет.
– Узнала всё-таки! Сколько лет, сколько зим.
Я смотрела на него и просто не могла не улыбаться.
В детстве мы дружили. Родители Ильи жили через два дома от крёстной, и я помнила, что он всегда приходил, чтобы позвать меня гулять, как только узнавал о том, что я приехала в гости.
Мы с ним не виделись, наверное, уже лет десять. Я, к сожалению, нечасто могла навещать крестную в последние годы, да и сам Илья, как я слышала, давно жил в другом месте.
– А ты что здесь делаешь, ждёшь кого-то? – спросил он, окинув взглядом заправку, а потом его глаза задержались на притихшей Аглае. – Это твоя дочка?
– Да, это Аглая, – ответила ему. – Мы ехали к крестной на автобусе, водитель сделал здесь небольшую остановку. Мы отошли в туалет – дочке стало плохо – а когда вышли, обнаружили, что автобус уехал без нас.
– Кошмар какой, – Илья сочувственно покачал головой. – Но знаешь что? Я ведь тут тоже не просто так – к своим еду как раз. Я вас подвезу, если хочешь.
– Господи, – выдохнула я с облегчением. – Хочу, конечно! Мы тут, наверно, уже час стоим… я не знала, кого попросить о помощи.
Илья снова улыбнулся и от его улыбки внутри меня словно разжалась какая-то невидимая, но звенящая от напряжения пружина.
Отпустило.
– Выходит, нет худа без добра! – проговорил он бодро. – Ужасно, что вы тут застряли, но я рад, что вы дождались именно меня.
Его оптимизм невольно заражал.
Он наклонился к Аглае и спросил:
– А ты спереди любишь кататься или сзади сядешь?
Дочка невольно прижалась ко мне крепче. Ответила – робко, что было на неё не очень похоже…
– Сзади.
– Договорились, – кивнул Илья. – Ну пойдёмте, чего мы стоим тут!
Он подвёл нас к белому внедорожнику и открыл заднюю дверь, галантно протянув Аглае руку, чтобы помочь сесть.
Она немного помедлила, посмотрела на меня и, дождавшись, когда я кивну, вложила свою ладошку в ладонь Ильи.
Я села спереди. Оглядевшись, невольно отметила, что в машине очень чисто. На зеркале заднего вида болтался небольшой флакончик с ароматизатором, от которого исходил приятный аромат вишни.
Илья завёл двигатель, и мы тронулись.
– Вы надолго к тете Вале? – поинтересовался он, выруливая обратно на трассу.
– Пока не знаю, – пожала я плечами неопределенно.
Вдаваться в подробности того, как моя жизнь рухнула за считанные часы, казалось неуместным, да и не хотелось сейчас об этом даже думать, а уж говорить – и подавно.
Поэтому я решила спросить сама…
– А ты? Надолго к родителям?
– На пару недель. У меня отпуск сейчас. Живу-то я в шестистах километрах от них, часто ездить не получается, так хоть во время отпуска побыть с ними.
– А ты что, один?
Вопрос вырвался сам собой – раньше, чем я успела подумать о его уместности. Илья вздернул брови и усмехнулся…
– А с кем же мне быть?
Я потупила взгляд, отчего-то смутившись.
– Ну, с семьёй, например…
Он весело хмыкнул.
– Ну, я бы взял, конечно, семью, если бы она у меня была.
– Ой… прости.
Он кинул на меня взгляд искоса и я заметила в его глазах озорные искорки.
Словно на меня смотрел все тот же мальчишка, с которым мы резались в карты во дворе и гоняли мяч, пытаясь играть в регби, хотя сами толком и не знали тогда, что это вообще такое.
– Не стоит извиняться за то, что у меня нет семьи. Тут уж я сам виноват, – проговорил он мягко, но глаза его все ещё смеялись.
А потом он перевёл взгляд на зеркало заднего вида и сказал:
– А ты чего расскажешь, Аглая? Ты, я смотрю, очень нарядная. Есть повод?
Дочка смущённо смяла подол своего несчастного сиреневого платья.
– Ну… у меня день рождения был сегодня. Мне исполнилось шесть.
– Да ты что! – откликнулся Илья. – Вот так новости. А у меня, получается, даже подарка нет. Непорядок.
Он на секунду задумался, а потом одной рукой стянул с запястья кожаный браслет с металлической вставкой в виде головы льва, который выглядел довольно дорого, и протянул его Аглае.
– Держи. Может, примешь такой подарок? От чистого сердца. Других под рукой, увы, нет.
Аглая осторожно взяла браслет обеими руками и прижала его к груди, будто это была настоящая драгоценность. На её измученном личике впервые за последние несколько часов, превратившихся в один сплошной кошмар, промелькнуло что-то похожее на улыбку.
– Спасибо, – прошептала она.
У меня к горлу подкатил ком.
Дорога в итоге заняла часа полтора – пробок не было, и, в отличие от автобуса, Илья ехал быстро и нигде не останавливался.
Он довёз нас прямо до дома крестной, что располагался в частном секторе.
– Спасибо тебе, – сказала я искренне, выбираясь из машины. – Ты нас буквально спас. Я не знаю, что бы мы без тебя делали.
– Да ладно тебе, – улыбнулся он, открыто глядя мне в глаза. – Я очень рад, что вас встретил. Надеюсь, ещё увидимся?
Я коротко кивнула и мы с ним распрощались. Взяв Аглаю за руку, я шагнула к воротам.
Крёстная, заслышав шум подъехавшей машины, сама выбежала на крыльцо.
– Наконец-то! – воскликнула она и кинулась к воротам.
Обняла нас обеих разом. От неё пахло чем-то родным и тёплым, пахло домом и заботой, и к глазам как-то сами собой подкатили слезы.
– Я вас заждалась уже! – выдохнула она, радостно смеясь. – Что-то долго вы ехали! Я тебе даже звонила, но телефон у тебя был недоступен. А это Илюша, что ли, вас подвез?
Я слабо улыбнулась, чувствуя, как на меня вдруг всей тяжестью этого бесконечного, трудного дня навалилась усталость.
– Долгая история, кока. Я все расскажу попозже.
Она взяла нас за руки и повела в дом, продолжая говорить…
– А мне Петя даже звонил, между прочим. Спрашивал про тебя. Я толком так и не поняла, чего он вообще хотел.
Внутри у меня что-то дрогнуло. И в самом деле, чего? Решил, что недостаточно гадостей вылил на меня и дочь, хотел добавить ещё?
– Больше не отвечай на его звонки, пожалуйста, – произнесла я тихо, но твёрдо. – Я потом расскажу, что между нами случилось. Не сейчас.
Вместо этого я рассказала про автобус – как он уехал без нас, как мы застряли на заправке и как нас, к счастью, подобрал Илья.
Крёстная охала, качала головой и суетилась, накрывая на стол – расставляла тарелки, разогревала гуляш, ставила чайник…
На кухне тихо бормотал телевизор – передавали новости. Диктор начал что-то рассказывать про аварию на трассе…
– Ох, какие же ужасы показывают, – вздохнула крёстная и потянулась к пульту. – Сил моих нет уже это слушать.
Она переключила канал на что-то более спокойное.
А потом, будто вспомнив о чем-то, метнулась к холодильнику и с торжественным видом извлекла оттуда небольшой домашний торт.
– А это тебе, именинница, – произнесла она, ставя торт перед Аглаей. – Специально для тебя испекла.
Она воткнула в торт шесть свечек и чиркнула спичкой, зажигая их одну за другой.
– Ну-ка, задувай и загадывай желание.
Аглая крепко зажмурилась и что-то зашептала одними лишь губами. Моё сердце отчаянно екнуло. Я готова была поклясться, что, хотя не слышала ни звука, все же ясно различила одно слово…
«Папа».
Но спрашивать ничего не стала. Просто притянула дочь к себе, крепко обняла и вдохнула аромат её волос.
Как хорошо, что этот бесконечный, страшный день наконец подошёл к концу.
Завтра обязательно станет легче.
Глава 10
Глава 10
– Папочка!
Я стоял в парке, и навстречу мне бежала Аглая – счастливая, с развевающимися волосами, с той самой доверчивой, открытой улыбкой, которую я видел тысячи раз прежде и которую, как оказалось, никогда толком не ценил. Я раскрыл ей объятия и улыбнулся. Внутри разливалось какое-то особое чувство. Мне вдруг стало так тепло, так спокойно, так правильно – будто весь этот кошмар последних дней вдруг оказался просто дурным сном, а настоящая жизнь вот она, здесь, бежит ко мне по дорожке в парке, в своём пышном сиреневом платьице…
А потом что-то произошло.
Движения дочки стали рваными, тягучими, дергаными. Мне показалось, что она сейчас исчезнет, а я так и не успею её обнять. А обнять её – это самое важное на свете…
Меня накрыл первобытный, животный страх – я должен был дотянуться до неё любой ценой. Сейчас. Немедленно. Я потянулся навстречу, изо всех сил вытянул руки, отчаянно пытаясь сократить это невыносимо длинное расстояние между нами, а в голове паникой билась одна-единственная мысль – только бы успеть…
И в тот момент, когда пальцы почти коснулись её плеча – личико Аглаи вдруг посерело.
Оно пошло трещинами – тонкими, ветвящимися, напоминая собой пересохшую землю.
А потом она начала рассыпаться.
Прямо на моих глазах, кусок за куском, будто была слеплена из пепла, а не из плоти – и я не мог остановить это, не мог удержать её, не мог собрать по частям, чтобы склеить обратно, потому что каждый обломок пылью проходил сквозь мои отчаянно скрючившиеся пальцы, оставляя после себя только серый след на коже.
Запахло дымом и пеплом.
Я хотел закричать. Открыл рот, надорвал связки в беззвучном крике – но ни единого звука не вырвалось наружу. Меня окружала тишина – оглушительная, беспощадная тишина, в которой я оставался совершенно один со своим ужасом.
Вместо дочери передо мной вдруг оказалась Аля.
Такая, какой я видел её в последний раз – в голубом платье в белый горошек, с рассыпавшимися по плечам светлыми волосами. На её шее мягко переливалось жемчужное ожерелье. Она улыбалась мне – ласково, нежно, так, как улыбалась всегда – и в этот момент казалась прекраснее любого ангела, которого я мог бы себе вообразить. От этой красоты, от этой нежности мне стало физически больно, потому что я знал – я не заслуживаю даже того, чтобы на неё смотреть.
А потом она заговорила.
Голос был чужой. Неживой. Металлический, лязгающий, будто исходил не из горла, а откуда-то из глубин земли.
– Это ты во всём виноват. Ты нас убил.
Я снова попытался закричать, попытался дотянуться до неё, объяснить, взмолиться – но тело будто вросло в землю, ноги стали бетонными сваями, руки не слушались, а сам я оказался парализован собственным ужасом и собственной виной, слипшимися в одно неразделимое целое.
Фигура жены начинала таять, растворяться в воздухе, как дым – но губы её продолжали шевелиться, снова и снова повторяя одну и ту же фразу:
– Это ты нас убил. Это ты нас убил. Это ты…
По моему лицу потекли слёзы – беспомощные, обжигающие. Я знал, что она права. И это раздирало меня на части изнутри.
– Петя!
Кто-то тряс меня за плечо – требовательно, сильно.
Я резко открыл глаза и подскочил в постели, судорожно хватая ртом воздух – будто действительно тонул где-то, будто вынырнул из-под толщи чёрной воды, в которой едва не захлебнулся собственным отчаянием.
Кошмар. Просто ещё один кошмар…
Я повернул голову – рядом сидела Анжела, глядя на меня с непонятной смесью раздражения и настороженности.
– Ты громко стонал во сне, – произнесла она недовольно. – И… ты что, плачешь?
Я провёл ладонью по лицу – и действительно почувствовал влагу. Щёки были мокрыми, а сердце всё ещё колотилось так, будто пыталось вырваться из грудной клетки.
Ещё один кошмар за эту неделю. Неделю, что прошла с тех пор, как Аля и Аглая пропали.
Погибли.
Я поправил сам себя – жёстко, безжалостно, потому что именно так и было на самом деле, как бы отчаянно я ни цеплялся за призрачную, стремительно истончающуюся надежду.
За эту неделю не было ни единой секунды, когда бы я не думал о них. Ни одной минуты, в которую я не молился бы всем богам сразу, каким бы абсурдным это ни казалось для человека, никогда прежде не верившего ни во что, кроме собственных сил. Я готов был поверить во что угодно, лишь бы они каким-то чудом нашлись живыми. Но я понимал – раз за целую неделю со мной так никто и не связался, значит, среди живых пострадавших их нет. Значит, они там, среди погибших, и мне остаётся только ждать окончательного, убийственного подтверждения этому – подтверждения, которое, я знал, окончательно похоронит и меня самого.
– Спи, – бросил я коротко, отворачиваясь от Анжелы.
Сел на краю кровати, закрыл лицо руками.
Мне было страшно засыпать. По-настоящему страшно – потому что чувство вины преследовало меня даже во сне, грызло изнутри, не давая ни секунды покоя, ни единой передышки. Наяву я мог хотя бы отвлечься – работой, звонками, пустыми разговорами. А во сне не было спасения. Там меня каждую ночь настигало то единственное, чего я заслуживал – лицо дочери, рассыпающееся прямо у меня на глазах, и голос жены, произносящий приговор, который я сам себе давно вынес.
Я бы отдал всё на свете, лишь бы снова увидеть их. Лишь бы их вернуть, лишь бы упасть на колени перед Алей и произнести совсем иные слова, чем те, что я наговорил ей в последний раз. Лишь бы обнять дочь и сказать, что люблю её, что всегда любил, что больше ни за что ее не брошу.
Лишь бы просто попросить у них прощения.
Но теперь просить было не у кого.
Эта мысль каждый раз обрушивалась на меня тяжёлым грузом, она душила и убивала.
К горлу подступил ком. Он стремительно разрастался, мешая дышать. Я сполз обратно на подушку, отчаянно пытаясь снова провалиться в сон – хотя знал, что там меня снова будут ждать те, кого я потерял.
И пусть. Я хотел быть с ними хотя бы так.
Может, однажды мне удастся снова обнять свою дочь и сказать жене, что она была лучшим, что со мной случилось в жизни.
Хотя бы во сне. Может, я сумею сделать это хотя бы во сне.
С этими мыслями я задремал. А потом мне показалось, что я слышу рядом шаги…
Сердце встрепенулось в глупой, нелепой надежде…
Сонный, ещё не до конца выбравшийся из тумана забытья, я поднял голову с подушки и вгляделся в темноту. С губ сорвалось само собой – отчаянно и неосознанно…
– Аля? Алечка… Мышка?
Резко вспыхнул свет.
Я зажмурился от яркости, а когда снова открыл глаза – увидел перед собой Анжелу. Она стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с нескрываемой злостью.
– Какого чёрта ты назвал меня её именем? – прошипела она.
Я молча отвернулся к стене, не находя в себе сил оправдываться, да и не желая этого делать.
Она подошла ближе, присела на кровать и, схватив меня за плечо, затрясла, повысив голос:
– Я с тобой разговариваю! Отвечай!
– Отстань от меня, – я сбросил её руку резким движением, чувствуя, как на место хрупкой надежды приходит уже знакомая пустота.
И тогда она вдруг заплакала – громко, взахлёб, будто я её ударил, будто нанёс ей какое-то невыносимое оскорбление.
– Как ты со мной разговариваешь! Как ты смеешь!
– Как заслужила, – огрызнулся я, чувствуя, что её слезы не вызывают ничего, кроме раздражения.
Она замахнулась и ударила меня кулаком в спину – чувствительно, даже больно.
– Проси у меня прощения! – выкрикнула она сквозь слёзы. – Я беременна твоим ребёнком, а ты так ко мне относишься! Уже неделю ходишь хмурый, почти со мной не разговариваешь и вообще ведёшь себя так, будто я не существую! А теперь ещё и назвал меня чужим именем!
Я повернулся к ней и посмотрел ей прямо в глаза.
– Мои жена и дочь погибли. Как ещё я должен себя вести?
Она пренебрежительно скривилась.
– Петя, не ломай драму! Ты их даже не любил!
Не любил…
Я горько рассмеялся, ощущая, как эти звуки готовятся перейти в рыдания.
Не любил…
Я и сам так думал.
– Я ошибся, – бросил коротко Анжеле.
Её лицо приняло потрясенное, оскорблённое выражение…
– Что это значит?! – вскрикнула она, цепляясь пальцами за свой живот. – Что значит «ошибся»?!
– То и значит, – ответил устало. – Я ошибся абсолютно во всем.
Я встал с кровати, не глядя на неё. Она всхлипнула, явно намереваясь снова зареветь, только вот я совсем не хотел это слушать.
Дешевое театральное представление на фоне моей безумной, разрывающей на части боли.
Я молча вышел из спальни, оставив её рыдать за закрытой дверью.




























