Текст книги "Пожалеешь, что предал (СИ)"
Автор книги: Лу Берри
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)
Но рядом стояла Аглая. Маленькая, дрожащая, и смотрела на меня снизу вверх так, будто я была последним островком безопасности в море, готовом вот-вот её поглотить.
И у меня не было права тонуть у неё на глазах.
Поэтому я загнала этот вой куда-то глубоко внутрь, стиснула зубы так, что заныли скулы, и заставила голос звучать ровно – хотя всё внутри меня кричало, разрывалось, истекало кровью.
– Неси их в машину, – сказала я мужу, указав на сумки, стоявшие у порога. – Хочу, чтобы ты запомнил тяжесть этих сумок и тяжесть того, что сделал с нами, до конца своей жизни.
Он лишь равнодушно пожал плечами – и от этого жеста, такого пустого, такого безразличного, мне стало ещё больнее. Но я пообещала себе, что выстою, вытерплю, выдержу.
Однажды я заставлю его обо всем пожалеть.
В последний момент, уже у самой двери, Аглая вдруг вырвала свою ладошку из моей и метнулась назад, к этажерке. Там лежала её любимая панамка – жёлтая, с вышитыми подсолнухами, из которой она не вылезала все лето. Схватив её, она крепко прижала панамку к груди, будто это была последняя ниточка, связывающая её с прежней, ещё не разрушенной жизнью.
Глава 5
Глава 5
Мы ехали молча.
Я сидела рядом с ним, вжавшись в кожаное сиденье, и смотрела в окно – на проносящиеся мимо фонари, на чужие освещённые окна, за которыми, наверное, кто-то ужинал сейчас всей семьёй, ничего не подозревая о том, как легко это счастье может рассыпаться в один вечер.
Аглая сзади уже не плакала – просто смотрела перед собой пустыми, вымотанными глазами, продолжая прижимать к груди свою жёлтую панамку.
А я старалась просто дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Знала, что если позволю себе хоть на секунду задуматься о том, что происходит – сорвусь. Сломаюсь. Рухну.
А я не хотела, чтобы предатель видел меня такой – жалкой, ничтожной, плачущей. Не хотела, чтобы такой меня видела моя дочь.
Петя остановился метрах в ста от вокзала. Заглушил двигатель. И повернулся ко мне – неторопливо, вальяжно, будто у нас было полно времени для этого разговора.
В его взгляде читалась смесь жалости и снисходительности. Так смотрят на старую вещь перед тем, как выбросить её на помойку – без злобы, просто с лёгким сожалением, что она отслужила своё.
– Я не хотел, чтобы всё вышло вот так резко, Мышка, – произнёс он почти сочувственно. – Но получилось как получилось. Ты была хорошей женой. Правда. Но я никогда не собирался жить с тобой долго и счастливо.
Он окинул меня взглядом – с головы до ног, будто оценивая товар.
– Ты просто посмотри на себя. Ты мне совершенно не соответствуешь. Деревенская простушка, серая мышка, с которой стыдно показаться на людях. У тебя даже имя колхозное – Алевтина!
Я прикусила губу так сильно, что почувствовала солоноватый привкус крови во рту. Молчала. Потому что любое слово сейчас грозило превратиться в крик, перейти в истерику.
– А Анжела – совсем другое дело, – продолжил он, и в его голосе появилось что-то похожее на нежность. Настоящую. Ту, что предназначалась не мне. – Она красивая. Породистая. И она родит мне наследника.
Наследника.
Будто Аглая была бракованной попыткой. Черновиком, который теперь можно смять и выбросить.
Он внезапно протянул руку и потрепал меня по щеке.
И этот жест – такой знакомый, такой родной, которым он касался меня тысячи раз прежде – вдруг открылся мне с новой стороны. Все эти годы я думала, что это выражение любви и ласки, а теперь понимала – так треплют старую, верную собаку. Снисходительно и торопливо, чтобы отстала.
Всё, что я когда-то принимала за любовь – было просто одолжением. Милостью, которую он мне оказывал.
– Я благодарен тебе за всё, – сказал он негромко, почти задушевно. – Ты была такой очаровательно влюблённой, Мышка. Мне это даже нравилось поначалу.
Пауза. Короткая. Убийственная.
– А потом наскучило. Как и ты сама.
Его пальцы снова скользнули по моей щеке – теперь уже издевательски нежно, как напоследок гладят фарфоровую куклу перед тем, как швырнуть её об стену. Я дёрнулась в сторону, стряхивая прикосновение, потому что оно нестерпимо жгло кожу.
Он рассмеялся. Хрипло, самодовольно.
– А ещё ты была достаточно глупенькой, чтобы верить всему, что я говорю, – произнёс он с явным удовольствием, смакуя каждое слово, как дорогое вино. – Квартирой своей пожертвовала ради меня. За это тоже спасибо.
Квартира. Единственное, что осталось мне от мамы. Единственная настоящая опора, которую я сначала заложила ради его бизнеса, а потом согласилась продать, чтобы вложиться в новое совместное жилье. Тогда я думала, что мы вместе строим счастливое будущее и ничего ради этого не жалела.
И вот теперь у меня не было даже стен, куда можно было бы вернуться.
– Поэтому так и быть, – продолжил он таким голосом, словно делал мне огромное одолжение, – я оставлю тебе дочь на память о нашем браке.
Он взял меня за подбородок. Наклонился ближе – так близко, что я почувствовала его дыхание, а в нос снова ударил запах его парфюма, который теперь вызывал лишь дикую тошноту. На долю секунды мне почудилось – сейчас он меня поцелует. По привычке. На автомате, как делал это тысячи раз прежде.
Но вместо поцелуя мои губы обожгла угроза.
– Больше ни на что не рассчитывай при разводе, Мышка. Иначе лишишься и дочери тоже. Я слишком долго и слишком тяжело поднимался, чтобы позволить кому-то это отобрать. Лучшее, что ты можешь сделать – просто исчезнуть.
Исчезнуть.
Как будто восемь лет моей жизни можно было стереть одним словом.
Что-то внутри меня, до этого сжатое, дрожащее, испуганное – вдруг раскалилось добела.
Я рассмеялась. Коротко, зло, презрительно – совсем не своим смехом.
– Бережёшь свои богатства для этой шлюхи? – выплюнула я ему в лицо. – Ты правда думаешь, что она залезла на тебя по большой любви? Открой глаза, Петя. Она любит не тебя. Она любит твой счёт в банке.
Его лицо на мгновение окаменело. А потом пальцы, только что ласково скользившие по моей щеке, метнулись вниз – и сомкнулись вокруг моей шеи.
Не сильно. Но достаточно, чтобы у меня перехватило дыхание, чтобы сердце заколотилось в горле, забилось прямо под его пальцами.
– Ты ничего о ней не знаешь, – прошипел он мне в лицо, и в глазах его впервые за весь вечер мелькнуло что-то живое.
Ярость. Настоящая. Болезненная.
– Готова поспорить – ты тоже, – выдохнула я в ответ, не отводя взгляда.
А потом ударила его по руке – резко, наотмашь, заставляя разжать пальцы.
Он отпустил. Молча. Мгновенно. Будто ему самому вдруг стало противно от собственного жеста.
Я вышла из машины на негнущихся ногах и обошла её, чтобы открыть дверь дочке.
Он вышел тоже. Достал из багажника наши сумки – те самые, которые, по его словам, самолично собрал – и швырнул их на асфальт. Легко и небрежно. Жестом, каким выбрасывают мусор.
Я отвернулась, чтобы не видеть его лица. Чтобы не запомнить его таким – победоносным, довольным собой, свободным.
– Хотел бы сказать, что буду скучать, – бросил он мне в спину. – Но нет. Не буду.
И в этот момент маленькая ладошка выскользнула из моей.
Аглая бросилась к нему – неожиданно, стремительно – и вцепилась в рукав его пиджака своими пальчиками, словно в последней, отчаянной попытке удержать что-то ускользающее.
Он посмотрел на неё сверху вниз. Устало. С лёгким раздражением, как на назойливую муху.
А она подняла на него огромные, полные слёз глаза, так похожие на его собственные, тёмно-серые – и тихо, надломленно спросила:
– Почему ты меня больше не любишь, папа? Что я сделала плохого?
Глава 6
Глава 6
Я немного отъехал и остановился, не в силах сразу тронуться дальше.
Не в силах просто взять и уехать, хотя именно это намеревался сделать. Должен был сделать.
А вместо этого зачем-то взглянул в зеркало заднего вида, которое услужливо отразило две знакомые фигурки, замершие на тротуаре – растерянные, хрупкие, словно бы осиротевшие.
В голове снова зазвучал тонкий, полный обиды голосок…
«Почему ты меня больше не любишь, папа?».
Я ничего ей не ответил. Я просто ушёл.
В неверном зеркальном отражении жена и дочь теперь казались двумя тенями из моей прошлой жизни. Теми, кто просто не вписывался в моё блестящее будущее.
Теми, о ком лучше забыть.
Внутри что-то заворочалось. Тяжёлое, вязкое, неприятное – будто проглотил камень и теперь он застрял где-то под рёбрами. Я ведь не хотел делать это вот так. Хотел спокойно поговорить, объяснить все Але по-человечески, разойтись цивилизованно. Без слёз Аглаи, без громких скандалов. Анжела просто меня опередила – ворвалась на праздник, раскрыла всем наши отношения раньше времени, тем самым лишив меня возможности преподнести жене более мягкую версию этой истории.
Хотя, если говорить честно, разве бывает мягкая версия у предательства?..
Я смотрел на Алю в зеркало заднего вида и поймал себя на мысли – жаль, что пришлось поступить с ней так, но я её просто перерос. Как перерастают старые вещи, старые привычки, старую одежду, которая когда-то сидела идеально, а теперь жмёт в плечах.
Я ведь уже не тот парень, что начинал свое дело со скромной автомастерской, где горбатился сутками. Я влиятельный бизнесмен с сетью автосервисов. У меня контракты, партнёры, деловые встречи – и рядом мне нужна женщина, которая будет всем своим видом показывать, как высоко я взлетел. А не серая мышка в деревенском платье в горошек.
Анжела снесла мне крышу с первого взгляда. О такой женщине я раньше и не мечтал – высокая, эффектная, с ней не стыдно появиться где угодно. Когда ведёшь такую под руку – точно знаешь, что все мужчины ей вслед сворачивают шеи, а она принадлежит тебе и эта мысль доставляет особое удовольствие.
Впрочем, я всегда верил, что добьюсь большего. Знал, что однажды поднимусь на вершину, разбогатею так, что ни в чем не буду себе отказывать. Поэтому жизнь с Алей я, если честно, всегда воспринимал как что-то временное. Переходный период. Она была вполне неплоха – пока не появилась та, что лучше.
Я снова взглянул в зеркало.
Фигурок на тротуаре уже не было.
И пусть. Жаль, что пришлось быть таким жестоким, но рвать лучше сразу, одним движением, а не мучить друг друга неделями и пустыми фразами.
К тому же, я хотел, чтобы Аля раз и навсегда поняла – у неё нет прав ни на что. Это я надрывался ради будущего, я работал сутками, я поднял бизнес с нуля – своим трудом, своим умом, своим упорством. А она последние годы просто сидела дома.
Где-то глубоко, в самом дальнем и неудобном углу сознания, зашевелилась мысль – а ведь это ты сам, Петя, настаивал, чтобы она не работала. Сам говорил – «сиди дома, занимайся дочкой, мне нужен крепкий тыл». Сам обещал ей, что она никогда и ни в чем не будет нуждаться…
А теперь выкинул её. Выкинул, как мусор.
Раздражённый тем, куда свернули собственные мысли, я снова завёл двигатель и поехал домой.
* * *
Дома Анжела, как выяснилось, уже успела заказать ужин – на столе благоухали коробки из известного ресторана, куда я часто её водил. Она обвила меня руками, едва я шагнул в прихожую, и, прижавшись всем телом, прошептала на ухо:
– Я тебя заждалась, любимый.
Её объятия успокаивали. Напоминали, что я все сделал правильно.
А потом она, чуть отстранившись, чтобы смотреть мне в лицо, вдруг сказала…
– Петрусь, знаешь, что я думаю? Не стоило тебе так церемониться с этими двумя. Ты очень уж добрый! Пусть бы сами добирались до вокзала. Особенно после того, что устроила сегодня эта мелкая дрянь.
– Ты о чем? – я сделал шаг назад и стащил пиджак с плеч.
На самом деле прекрасно понимал, о чем она говорит. Но зачем-то хотел услышать это от неё.
– Она же меня толкнула! – возмутилась Анжела, и в голосе её прорезались визгливые нотки. – Твоя бывшая жена вырастила настоящее чудовище! Девчонка могла меня убить! А вместе со мной – и нашего ребёночка! Может, она даже именно этого и хотела!
Я смотрел на её губы – идеально очерченные, покрытые дорогой красной помадой, и думал – как странно, что такие красивые губы могут говорить такие ужасные вещи про шестилетнюю девочку.
Напуганную шестилетнюю девочку.
Мою… дочь.
– А тебе не стоило приходить в ресторан и срывать детский праздник, – неожиданно для самого себя произнёс я.
Анжела отшатнулась, будто я её ударил.
– Как ты можешь?! – выдохнула она. – Ты должен быть на моей стороне, Петя!
– Я на твоей стороне, – устало ответил я, чувствуя, как в висках начинает пульсировать тупая боль. – Я обещал развестись и сделал бы это. Но тебе следовало подождать. Не устраивать все это при ребёнке.
Она вдруг всхлипнула – тонко, надрывно, и в её голубых глазах заблестели слёзы.
– Но я хотела, чтобы наш сыночек родился в законном браке! Я уже на пятом месяце, Петя! Куда ещё ждать?! Ты же знаешь, как это для меня важно – я не хочу всю жизнь быть просто любовницей, той, к кому приходят лишь в свободное время, той, кого прячут!
В этот момент она выглядела искренне расстроенной, уязвимой. Мне не осталось ничего иного, как притянуть её к себе и обнять. Я гладил её по волосам, бормотал что-то успокаивающее, ласковое, немного глупое – и она постепенно затихла у меня на груди.
А у меня самого внутри почему-то было погано.
И совсем некстати, из ниоткуда, вдруг всплыл в голове вопрос – где они сейчас?.. Аля и Аглая. Правда ли отправились к Валентине Антоновне, как и собирались, или…
– Пойдём ужинать, – Анжела потянула меня за руку, отвлекая от размышлений. – Я ужасно голодная, а нам с малышом нужно хорошо питаться!
Часа через два мы уже лежали в постели. Анжела устроилась головой у меня на груди, листая на телефоне бесконечную ленту маркетплейса, то и дело тыкая экраном мне в лицо.
– Смотри, милый, как тебе эти шторы? А вот это платье – шикарное же, да?
Я вяло кивал, не особо вникая, и лениво переключал каналы на телевизоре в поисках чего-то, что могло бы прогнать этот назойливый камень в груди.
И вдруг наткнулся на выпуск новостей.
– …сегодня вечером на трассе М-12 произошла страшная массовая авария, – напряжённым голосом сообщала диктор. – В столкновении участвовали междугородний автобус, грузовой автомобиль и несколько легковых машин. На месте происшествия вспыхнул сильный пожар…
Что-то оборвалось внутри – резко, больно, без предупреждения.
Я похолодел.
Если Аля и дочь действительно поехали к Валентине Антоновне – то трасса М-12 была именно той дорогой, по которой проходил маршрут нужного им автобуса.
Пальцы стиснули пульт так, что побелели костяшки.
– Милый, а вот это платье тебе как? – Анжела снова ткнула мне телефон под нос, не замечая, что со мной происходит.
Я резко отмахнулся, даже не заметив, как грубо это вышло.
На экране мелькали кадры с места аварии – искорёженный металл, чёрный густой дым, мигающие красно-синие огни спецтехники, суетящиеся фигуры в оранжевых жилетах.
А потом камера дала крупный план.
И среди осколков стекла, обугленных обломков и разбросанных по асфальту вещей я увидел её.
Маленькую панамку. Жёлтую. Полуобгоревшую, но все ещё узнаваемую, с вышитыми на ней подсолнухами.
Ту самую, что Аглая прижимала к себе, как щит, все то время, что мы ехали до вокзала.
Экран стремительно поплыл у меня перед глазами.
Глава 7
Глава 7
Мне показалось, что мир перевернулся. Одним махом встал с ног на голову.
Показалось, что я лечу куда-то в пропасть и не могу остановить это падение, и хотя физически продолжал сидеть на кровати, вокруг меня все плыло и дрожало.
Кадры на экране продолжали меняться, диктор что-то говорил дальше – про пострадавших, про перекрытое движение, про работу спасательных служб – но я больше ничего не видел и не слышал. Все чувства будто выключили, оставив только гулкую, оглушительную тишину внутри моей черепной коробки.
Перед глазами так и стояла эта жёлтая панамка, а в ушах звенел голос дочери – тонкий, надломленный, полный настоящей, недетской боли: «Папа, почему ты меня больше не любишь?».
А следом, эхом, накатывал другой голос. Голос Али. Ровный, ледяной, тот самый, каким она никогда прежде со мной не разговаривала: «У тебя внутри совсем ничего не екает?»
Екает.
Ещё как екает. Сейчас – так, как не екало никогда в жизни. Будто сердце, до этого момента спокойно перекачивавшее кровь по привычному, отлаженному маршруту, вдруг взбунтовалось, забилось рвано, невпопад, разрывая грудную клетку изнутри.
Я вспомнил, как совсем недавно, всего пару часов назад, сказал ей – тебе лучше исчезнуть. Своими собственными губами. Своим собственным голосом – спокойным, холодным, самодовольным. Сказал так, будто отдавал распоряжение подчинённому, а не выносил приговор матери своего ребёнка.
К горлу подступила тошнота – горячая, мучительная, скручивающая внутренности узлом. Я сглотнул несколько раз подряд, пытаясь загнать её обратно, но не мог.
Что, если она действительно исчезла? Так, как я и хотел?
Эта мысль ударила настолько больно, настолько чудовищно, что я замотал головой, будто пытался вытрясти, выкинуть её наружу.
– Милый, ты что, меня не слушаешь? – донёсся словно откуда-то издалека капризный голос.
Анжела дёрнула меня за плечо, требуя к себе внимания.
Я повернулся к ней на автомате – но её лицо вдруг поплыло, расфокусировалось, и вместо неё на секунду я увидел их. Алю и Аглаю. Две фигурки, замершие на тротуаре у вокзала – растерянные, брошенные.
Неужели я видел их тогда в последний раз?
«Но разве не этого ты хотел?» – прошептал внутри чей-то мерзкий, до отвращения знакомый голос. Мой собственный голос – только вывернутый наизнанку, безжалостный, издевательский.
– Не так! – выкрикнул я вслух, зажимая уши руками, будто это могло его заглушить, будто можно было физически отгородиться от собственных мыслей. – Не так! Я не этого хотел! Я не хотел, чтобы все было так!
– Петя, что с тобой?! – Анжела испуганно затрясла меня за плечи, её голос звучал где-то на периферии сознания – неважный, ненужный.
Я грубо отбросил её руки – настолько резко, что она охнула и отпрянула. Вскочил на ноги и, шатаясь, будто пьяный, вылетел в гостиную, оставив её растерянно сидеть на смятой постели.
Руки дрожали так сильно, что я дважды уронил телефон, прежде чем сумел разблокировать экран. В голове всё смешалось в один сплошной, оглушительный гул – паника, ужас, вина, которую я никогда прежде не позволял себе испытывать по-настоящему, – и сквозь весь этот хаос пробивалась одна-единственная мысль: нужно что-то делать. Немедленно. Прямо сейчас. Но что?
Воздуха катастрофически не хватало. Я хватал его ртом – жадно, судорожно, будто это я сам сейчас задыхался в том густом чёрном дыму, что видел несколько минут назад на экране телевизора. Комната качнулась, стены то приближались, то отдалялись, и на секунду мне показалось, что я вот-вот потеряю сознание прямо здесь, посреди собственной гостиной.
Я вцепился в спинку дивана свободной рукой, чтобы устоять на ногах.
Кое-как, через силу, взял себя в руки и открыл контакты. Пальцы плясали, перебирая имена в поисках номера Валентины Антоновны, и я дважды промахнулся, прежде чем сумел совершить звонок.
Она ответила почти сразу – тёплым, спокойным голосом, ничего не подозревающим о том аду, что разворачивался в моей собственной душе.
– Валентина Антоновна, добрый вечер, – выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё продолжало трястись мелкой судорожной дрожью. – Скажите, Аля вам сегодня звонила?
– Звонила, конечно, – ответила она удивлённо. – Жду их с Аглаюшкой в гости. Уже и постель им приготовила. А что случилось-то, Петя? Голос у тебя какой-то странный.
Что-то внутри меня рухнуло окончательно, бесповоротно. Та тонкая, почти невидимая нить надежды, за которую я цеплялся все эти долгие, мучительные минуты – оборвалась.
Значит, они действительно к ней поехали. Действительно были на той дороге.
– Петя? Ты меня слышишь? В чём дело? – обеспокоенно переспросила Валентина Антоновна, и в её голосе впервые прорезалась тревога.
– Ничего, – выдавил я, чувствуя, как голос предательски садится. – Простите. Просто не могу дозвониться до Али, беспокоюсь.
И бросил трубку. Не смог. Физически не нашёл в себе сил произнести вслух то, что крутилось на языке – что, возможно, той девочки и той женщины, которых она ждёт с приготовленной постелью, уже нет в живых.
Я выдохнул. И понял, что должен был сделать в первую очередь.
Дрожащими пальцами я набрал номер Али.
«Абонент временно недоступен».
Меня затрясло – по-настоящему, всем телом, крупной, неконтролируемой дрожью, будто в комнате вдруг резко похолодало на десятки градусов. Зубы застучали. Мне казалось, что вот прямо сейчас, в эту самую секунду, наступает мой личный конец света – тихий, без грома и молний, но от этого ещё более страшный.
Я набрал 112.
– Здравствуйте, – голос сорвался на середине слова, пришлось откашляться, вдохнуть через силу. – Меня интересует авария на трассе М-12. Я боюсь, что там были мои жена и дочь.
– Ожидайте, – равнодушно ответил дежурный голос, и в трубке зазвучала тихая, издевательски спокойная музыка.
Минута ожидания растянулась в вечность, в которой уместилась вся моя прошлая жизнь – каждая ошибка, каждый поступок, каждое сказанное сегодня слово. В этот миг я отдал бы всё на свете, чтобы вернуть свои страшные слова назад.
Чтобы снова обнять дочь. Просто обнять дочь…
Наконец мне продиктовали список больниц, куда развозили пострадавших. Я записывал названия трясущейся рукой на первом попавшемся клочке бумаги, буквы прыгали перед глазами, сливались друг с другом.
Дальше начались звонки. Один за другим. В некоторых больницах трубку просто не брали – гудки шли и шли, длинные, монотонные, доводя меня до настоящего исступления, до желания разбить телефон об стену. Но в одну я всё-таки дозвонился.
– Я ищу свою жену и дочь, – выпалил я, едва дежурная на том конце ответила, не дав ей даже поздороваться. – Пожалуйста, помогите. Гордеева Алевтина Викторовна и Гордеева Аглая Петровна. Они могли попасть к вам после аварии на трассе М-12 сегодня вечером.
Пауза. Где-то на том конце провода слышался стук по клавиатуре – долгий, невыносимый, каждая секунда которого отдавалась в висках ударом молота.
– Таких пациентов у нас нет, – произнёс наконец усталый женский голос. – Но у нас много неопознанных пострадавших. Документов при них при поступлении не было. Ждите, если что – с вами свяжутся. Больше никакой информации предоставить не можем.
Много неопознанных пострадавших…
Эта фраза застряла у меня в ушах, зазвенела, разрослась, заполнила собой всё пространство вокруг, вытеснив собой любые другие звуки, любые другие мысли – и на этом фоне снова, снова и снова прозвучал мой собственный голос. Тот, что я слышал сегодня из своих же уст – спокойный, самодовольный, беспощадный.
«Лучше тебе исчезнуть».
Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на пол.
А из груди вырвался дикий, звериный крик – крик человека, который вдруг с абсолютной, беспощадной ясностью понял, что натворил.




























