444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Лу Берри » Пожалеешь, что предал (СИ) » Текст книги (страница 1)
Пожалеешь, что предал (СИ)
  • Текст добавлен: 7 ноября 2026, 10:30

Текст книги "Пожалеешь, что предал (СИ)"


Автор книги: Лу Берри



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)

Пожалеешь, что предал

Глава 1

Этот день должен был стать очень счастливым.

Семнадцатое августа.

Шесть лет назад в этот день я родила своему мужу дочь – Аглаю.

Шесть лет спустя он в благодарность за все разобьет мою жизнь в щепки. И поплатится за это сам.

Но, собираясь в этот полдень в ресторан, куда мы пригласили гостей, чтобы отметить день рождения дочки, я ещё обо всем этом не знала.

Я предвкушала светлый семейный праздник.

– Аль, ты что, в этом пойдёшь?

Муж появился за моей спиной и критически оглядел меня с головы до ног. Я невольно последовала его примеру, ещё раз придирчиво изучив свое отражение в зеркале…

Волосы уложила мягкой волной. В качестве наряда выбрала милое голубое платье в белый горошек, которое купила ещё в мае, а повода выгулять все не было. На ногах – белые мюли на невысоком каблуке. На шее – нитка жемчуга, которую мне сам Петя дарил на годовщину свадьбы…

Мне казалось – я выгляжу непринуждённо и мило, но в глазах мужа восторга не наблюдалось, да и одобрением не пахло тоже.

– А что не так? – спросила, стараясь не показать своего огорчения из-за его реакции.

Он пожал плечами, защелкивая на запястье часы.

– Ну, просто это платье… оно какое-то деревенское, что ли.

Я обернулась к нему, окинула его взглядом…

Сам Петя выглядел безупречно – серый костюм, белая рубашка, дорогой парфюм. Можно было подумать, что он собирается не на день рождения дочки, а на какие-то важные переговоры, где от внешности зависит половина успеха.

Я огорчённо поджала губы, но сразу же постаралась улыбнуться – ласково и примирительно.

– Деревенское – это разве плохо? – возразила мягко. – Это тоже стиль. К тому же у нас детский праздник, а не светское мероприятие.

Он негромко фыркнул.

– Не хватало ещё, чтобы ты в таком наряде на светский раут заявилась.

Я опустила взгляд. В его голосе, взгляде, в выражении лица – во всем читалось неприкрытое неодобрение. А я не понимала, чем заслужила подобное.

– Я могу поискать другое платье, – проговорила после паузы. – Но мне казалось, что это прекрасно подходит случаю…

Петя на это лишь поморщился.

– Не стоит, все равно не поможет.

Он шагнул ближе к зеркалу, деловито одернул рукава пиджака… уже больше занятый собой, чем мной.

А меня его слова будто насквозь прожгли.

– Что значит – «не поможет»? – уточнила и голос заметно сел, выдавая обиду.

Муж вздохнул. Обернулся ко мне, потрепал меня по щеке…

– Извини, я погорячился. На самом деле это платье тебе идёт, ты ведь моя Мышка… тебе ни к чему выряжаться, как с подиума.

Мышка. Ласковое прозвище, которым он всегда меня звал, а я – радовалась этому. Но никогда прежде мне не казалось, что в этом слове есть что-то оскорбительное, пренебрежительное…

А теперь он словно поставил им мне диагноз.

Мне хотелось выяснить, почему он вдруг стал так высказываться по отношению ко мне, хотелось понять, почему смотрит на меня, как на ту, что не достойна даже стоять с ним рядом, но…

На это не было времени. Этот разговор мог подождать. Нам уже нужно было выезжать в ресторан, ведь у Аглаюшки день рождения и это сейчас важнее всего.

Подавив тяжелый вздох, я подхватила сумочку и пошла за дочкой.

* * *

К часу дня арендованный нами ресторан уже был забит детьми и сопровождающими их родителями.

Дочка радостно смеялась, радуясь подаркам, гостям, танцам, вкусной еде. А я смотрела на неё и была счастлива просто потому, что счастлива она.

Наверно, из этого состояла вся моя жизнь – из стремления делать счастливыми других.

Я была из тех людей, которые совсем не умеют жить для себя. Понимала, что здоровая доля эгоизма мне совсем не помешала бы, но потом вспоминала, как радуется дочка, когда мы с ней покупаем новое платьице и как доволен бывает Петя, когда на столе свежий горячий ужин и понимала – у меня есть главное.

Семья, ради которой стоит жить. И моё счастье – в том, что счастливы они.

Я кинула взгляд на часы – через десять минут должны были выносить торт. А примерно через час мы поедем домой, где Аглаюшка сразу же кинется открывать подарки, а я буду смеяться над тем, как она нетерпеливо срывает подарочную бумагу и говорить, чтобы не торопилась...

Ничего из этого не сбылось.

Потому что пять минут спустя в зал ресторана вошла она.

Эффектная высокая брюнетка на таких высоких шпильках, что я невольно подумала – как ей удалось с них не упасть? И как вообще она в них щеголяет по неровным дорогам и до сих пор не переломала себе все ноги?

На ней было яркое красное платье с глубоким вырезом. Оно обтягивало её фигуру как вторая кожа и потому невозможно было не заметить ее округлившегося животика…

Я поднялась из-за стола, думая, что она зашла по ошибке или, может быть, в поисках кого-то из присутствующих гостей.

Подойдя к ней, сказала:

– Здравствуйте. Вы кого-то ищете?

Она едва мазнула по мне взглядом – так, словно я была просто пылью под её шпильками.

– Уже нашла, – ответила она, усмехнувшись.

И уверенно направилась прямиком к моей дочери!

Я бросила взгляд на мужа и увидела, что он тоже смотрит на нашу незваную гостью. И смотрит так, словно…

Хорошо её знает.

Откуда?..

Сердце скакнуло куда-то к горлу и болезненно там завибрировало. Отвлекшись на Петю, я упустила момент, когда эта женщина наклонилась к Аглае и сказала:

– Здравствуй, Аглая. Давай знакомиться.

Моя дочка посмотрела на неё с наивным детским любопытством.

– А вы кто?

Брюнетка широко улыбнулась и, поглаживая свой животик, громко объявила…

– Я – любимая женщина твоего папы. И у меня есть для тебя есть подарочек – скоро я рожу тебе братика…

Глава 2

Глава 2

Зал затих. Все гости затаили дыхание, ожидая, что будет дальше.

А у меня внутри будто оборвалась какая-то нить.

Холодный пот прошиб меня в одно мгновение – вдоль позвоночника, по вискам, по ладоням. Ноги стали ватными, я вцепилась пальцами в спинку ближайшего стула, чтобы не осесть на пол прямо здесь, на глазах у трех десятков гостей.

Я смотрела на мужа.

А он не отводил взгляда от неё.

От этой брюнетки с округлившимся животом, которая стояла посреди зала, как хозяйка положения, и улыбалась так, будто уже выиграла приз, за который боролась долго и упорно.

И по этому взгляду, по тому, как Петя смотрел на неё, не пытаясь ни оправдаться, ни отвернуться, ни хоть как-то вмешаться в ситуацию, мне все стало ясно.

Всё это правда.

Каждое слово. Каждое её чудовищное слово!

Мир вокруг меня будто накрыло толстым стеклом – звуки стали глухими, лица гостей расплылись, а собственное сердце застучало так громко, что заглушило весёлую мелодию, которая всё ещё продолжала играть где-то на фоне, нелепо и неуместно.

Тишину разорвал детский голос.

– Вы все врёте!

Аглая вскочила со своего места так резко, что опрокинулся её стульчик. Личико дочки вмиг покраснело, кулачки сжались.

– Уходите отсюда! – закричала она пронзительно, на весь зал. – Это мой день рождения и я вас не приглашала! Уходите!

И, прежде чем кто-то из взрослых успел среагировать, моя маленькая дочь бросилась вперёд и с размаху толкнула незваную гостью обеими руками.

Брюнетка охнула, покачнулась на своих немыслимых шпильках, ударилась бедром об угол стола и, не удержавшись, рухнула на пол – с грохотом, со звоном упавших приборов и общим ахом, пронёсшимся по залу.

– Анжела!

Петя сорвался с места быстрее, чем я успела моргнуть.

Он подбежал к ней, бережно обхватил руками и помог встать. А потом на глазах у всех гостей, у своих родителей, у наших общих друзей – притянул эту женщину к себе и обнял.

Так, как никогда в жизни не обнимал на людях меня.

– Немедленно извинись перед Анжелой! – рявкнул он на дочь, даже не взглянув в мою сторону.

Аглая топнула ногой. Её глаза – тёмно-серые, как у отца – сверкали упрямством и обидой пополам со слезами, которые она изо всех сил сдерживала.

– Не буду! – выкрикнула она звонко. – Пусть она уходит! Папа, скажи, чтобы она ушла! Скажи, что она врет! Скажи!

Я видела, как в лице мужа что-то дрогнуло. На секунду мне даже показалось – сейчас он опомнится, сейчас скажет что-то, что можно будет понять и простить.

Но он лишь нахмурился. Холодно. Отстранённо. Как будто перед ним стоял не его собственный ребёнок, а какая-то досадная помеха.

– Анжела говорит правду, – отчеканил он. – Я её люблю. И я на ней женюсь. А если ты сейчас же не извинишься – ты мне больше не дочь.

Зал будто перестал дышать вместе со мной.

Аглая замерла. Её нижняя губа задрожала, кулачки разжались, а в широко распахнутых глазах я увидела то, чего не должна была видеть ни одна мать в глазах своего ребёнка никогда.

Настоящий, взрослый, ледяной ужас. И боль – размером с мировой океан.

Это был предел.

Я не помнила, как оказалась рядом с мужем. Не помнила замаха.

Помнила только звонкий хлёсткий звук пощёчины – и то, как болезненно заныла ладонь.

– Пошёл вон, – процедила я, и голос мой прозвучал совсем не так, как обычно. Чужой. Стальной. – И шлюху свою забери. А то тут стало очень плохо пахнуть.

Петя медленно повернул ко мне голову. На щеке у него расплывался красный след от моей руки, а в глазах – не боль, не раскаяние.

Ярость.

– А ты не слишком осмелела, Мышка? – процедил он, надвигаясь на меня. – Чтобы вот так со мной разговаривать? Я оплатил этот праздник. Каждую тарелку, каждый шарик, даже твоё позорное платье оплатил я! И я буду делать здесь всё, что захочу.

В этот самый момент из кухни, ничего не подозревая, вышли официанты с тортом. Большим, трёхъярусным, с шестью свечками и надписью «Аглае – 6 лет», которую я сама выбирала неделю назад, представляя себе совсем другой вечер.

Петя развернулся – резко, страшно – и одним ударом кулака смёл торт с подноса.

Тот рухнул на пол с глухим влажным звуком. Крем брызнул во все стороны, забрызгав чьи-то нарядные туфли, чей-то подол. Свечи покатились под соседний стол, всё ещё горя.

Кто-то из гостей вскрикнул.

А Аглая – моя маленькая девочка, для которой этот торт должен был стать самым счастливым моментом дня, – издала короткий, надрывный всхлип, развернулась и бросилась бежать. К выходу. На улицу. Прочь от всего этого.

Я не раздумывала ни секунды.

Схватила сумочку, оттолкнула чей-то стул, попавшийся на пути, и побежала за ней – мимо застывших, шепчущихся, ошарашенных гостей, мимо мужа, который так и остался стоять посреди разорённого праздника, обнимая свою беременную любовницу и глядя на меня так, будто это я устроила здесь весь этот кошмар.

Двери ресторана распахнулись передо мной с грохотом.

И я вылетела на улицу – искать свою дочь, ещё не зная, что этот вечер – только начало.

И что моя жизнь вскоре совершит чудовищный кульбит.

Глава 3

Глава 3

Я бежала, не разбирая дороги, и звала её – хрипло, отчаянно, срывая голос.

– Аглая! Аглаюшка, где ты?!

Голос тонул в гуле вечерней улицы, а дочери нигде не было видно. Ни у витрин магазинов, ни во дворах, ни на детской площадке, мимо которой я пронеслась, едва не сбив чью-то коляску.

Я не понимала, куда она могла исчезнуть так быстро, не понимала, где теперь искать и что вообще делать. Возможно, она забежала в какой-то переулок, а я побежала в совсем другую сторону…

Господи, как же мне теперь её найти?!

Я не знала. Я просто бежала и бежала вперед, потому что остановиться казалось смерти подобным.

Каблуки мюлей то и дело подворачивались на разбитой плитке, и на очередном шаге я не выдержала – скинула туфли прямо на ходу и понеслась дальше босиком, зажав их в кулаке так крепко, что ногти впились в ладонь. Асфальт обжигал ступни, острые камешки резали кожу, но я даже не почувствовала боли. Тело будто отключилось от всего, кроме одной-единственной мысли, которая колотилась в висках громче собственного пульса.

Найти её. Найти во что бы то ни стало.

– Вы не видели девочку? – кидалась я к каждому прохожему, хватала за рукава совершенно незнакомых людей, вглядывалась в равнодушные лица. – Маленькую, лет шести! В сиреневом платье, пышном таком!

Люди отшатывались, качали головами, кто-то бормотал сочувственное «нет, простите», кто-то просто спешил мимо, не удостоив меня даже взглядом.

А внутри меня разрасталось что-то огромное, липкое, всепоглощающее.

Ужас.

Безумный, животный, от которого темнело в глазах.

Что, если она выбежала на проезжую часть? Что, если её, плачущую, растерянную, совсем одну – заметил кто-то чужой, кому нельзя доверять? Мысли метались в голове дикими птицами, я даже не могла ухватить ни одну из них до конца – додумывала до какой-то страшной черты и тут же в панике отбрасывала, потому что додумать – значило сойти с ума прямо здесь, посреди улицы.

Может, обыскать соседние дворы? Может, бежать назад к ресторану – вдруг она вернулась туда? Или уже пора звонить в полицию? Прямо сейчас? Или дать себе ещё пять минут на поиски?

Я застыла посреди тротуара, судорожно вертя головой по сторонам, ничего толком не видя перед собой – только дрожащее марево слёз, застилающее взгляд.

И тогда я, кажется, впервые в жизни начала по-настоящему молиться. Беззвучно, одними лишь губами, задыхаясь после каждого слова.

– Господи… Пожалуйста… пожалуйста, пусть с ней всё будет хорошо. Пожалуйста…

Сделала судорожный вдох. Медленный, через силу, выдох.

И вдруг – будто сквозь пелену паники – в памяти мелькнула картинка.

Парк.

Тот самый, в двух кварталах отсюда, где в вольере жили олени – пятнистые, большеглазые, доверчивые создания, к которым Аглая тянулась всем сердцем. Она могла стоять у решётки часами, шептать им что-то нежное, кормить с ладошки морковкой. Только сегодня утром, за завтраком, снова канючила: «Мам, а после праздника пойдём к оленям? Ну пожалуйста…»

Я сорвалась с места, даже не додумав эту мысль до конца – ноги сами понесли меня вперёд, мимо скамеек, мимо клумб с поникшими от жары петуньями, к дальнему краю парка.

И тогда я увидела её.

Маленькую фигурку в измятом, испачканном по подолу сиреневом платье. Она стояла у самой ограды вольера – одна, сгорбленная, потерянная, будто весь огромный мир вдруг обрушился на её хрупкие плечи и она не знала, как теперь под ним устоять.

– Аглая!

Крик вырвался из меня сам собой. Я не помнила, как преодолела последние метры – помнила только, как рухнула на колени прямо в пыль перед ней, обхватила руками, прижала к себе так крепко, будто боялась, что стоит на секунду ослабить хватку – и она снова исчезнет, растворится, как сон.

– Господи… господи, я так испугалась… так испугалась, доченька моя…

Голос дрожал, срывался, а руки тряслись так сильно, что, казалось, эта дрожь перетекает в тело дочки.

Аглая всхлипнула, зарылась лицом мне в шею, и я почувствовала, как её слёзы текут по моей коже – горячие, солёные, невыносимые.

– Олени ушли, – прошептала она едва слышно. – Все ушли…

Я не сразу поняла, о чём она.

А потом дочка отстранилась – самую малость, ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза – и спросила таким тихим, таким взрослым от испуга голосом, что у меня внутри что-то оборвалось во второй раз за этот вечер.

– Мамочка… а папа тоже от нас уйдёт? Как олени?

Я замерла.

Слова Пети – «Я её люблю. Я на ней женюсь. А ты мне больше не дочь» – вернулись эхом, ударили под дых с новой, беспощадной силой. И только сейчас, глядя в испуганные, покрасневшие от слёз глаза своего ребёнка, я по-настоящему, до самого дна, осознала всё случившееся.

Он мне изменил.

Предал.

У него другая женщина. Красивая, молодая, наглая.

И она беременна.

Осознание накрыло меня с головой, как ледяная волна – так внезапно и так сильно, что я едва не задохнулась. Я порывисто уткнулась лицом в волосы дочери – и слёзы хлынули сами собой. Беззвучные, горячие, неудержимые.

Я не знала, что ей ответить.

Не находила ни единого слова, которым можно было бы утешить ребёнка, которого только что бросили, растоптали, предали ради чужой женщины. Как объяснить шестилетней девочке то, что я сама пока не могла до конца осмыслить?

Но молчать было нельзя. Только не сейчас, когда она смотрела на меня так, будто я была последней твёрдой опорой в этом сошедшем с ума, на глазах рушащемся мире.

Я выпрямилась и взяла её лицо в свои ладони. Заглянув в мокрые от слёз глаза, сказала – тихо, но твёрдо, вкладывая в каждое слово всё, что у меня осталось:

– Даже если папа уйдёт – я останусь с тобой. Слышишь? Я всегда буду с тобой. Что бы ни случилось. Я всегда буду тебя любить.

Аглая всхлипнула ещё раз, но уже тише – и вдруг обняла меня за шею обеими руками, крепко-крепко, словно в моих объятиях искала укрытия от бури.

И я должна была её защитить.

Сколько мы так простояли – я на коленях, в пыли, а она – прижимаясь ко мне всем своим маленьким дрожащим телом – я не знала. Мы молчали, потому что слов больше не было. Была только боль, которую невозможно было выразить даже всеми существующими в этом мире словами.

Наконец Аглая тихо шмыгнула носом и спросила:

– Мамочка, а мы можем пойти домой?

От этого простого детского вопроса мне вдруг стало страшно.

Потому что я понятия не имела, что ждёт нас за порогом собственной квартиры. Скандал? Крики? Новые унижения?

А может, там было пусто. Может, он ушёл и больше никогда не вернётся.

Я заставила себя улыбнуться – через силу, через комок в горле – и кивнула, отирая ладонью мокрые щеки – сначала свои, потом дочкины.

– Конечно, солнышко. Пойдём.

Дорога домой заняла около сорока минут. Я вызвала такси, которое ползло в вечерних пробках так долго, словно чувствовало моё нежелание возвращаться домой.

Когда я открыла дверь своим ключом, первое, что бросилось мне в глаза – сумки.

Пара дорожных сумок, в которые как попало была запихала моя и дочкина одежда.

Я потрясенно смотрела на них, не понимая, что с этим делать, а потом услышала смех.

Он доносился откуда-то из гостиной – женский, звонкий, кокетливый смех, от которого у меня мгновенно свело скулы.

– Стой здесь, – шепнула я дочке, стараясь, чтобы голос не дрогнул, и шагнула в сторону гостиной на негнущихся ногах.

Анжела расположилась на моём диване так, будто прожила в этой квартире всю жизнь – закинув длинные ноги на журнальный столик, откинувшись на подушки в вышитых чехлах, что я с такой любовью выбирала несколько лет тому назад. Петя сидел рядом с ней и одной рукой бережно поглаживал её округлившийся живот. В его голосе прозвучало что-то похожее на настоящее умиление, когда он сказал:

– Наконец-то у меня будет сын. Настоящий наследник.

Он наклонился, чтобы поцеловать её живот, а я потрясенно замерла в дверном проёме.

Когда заговорила, собственный голос показался мне чужим – ровным, ледяным, без капли дрожи, хотя внутри всё выло от боли.

– У нас в доме теперь что, бордель?

Петя замер, а потом медленно повернулся ко мне. Ни тени смущения, ни капли стыда – только раздражение, будто я имела наглость помешать какому-то важному, приятному разговору.

– Это больше не твой дом, – отчеканил он, поднимаясь с дивана.

Он подошёл ко мне вплотную – так близко, что я ясно почувствовала родной аромат его парфюма – и следующие слова вонзились в меня, как хорошо заточенный нож:

– Спасибо скажи, что я собрал твои манатки. И за то, что отвезу вас на вокзал, а не просто вышвырну за дверь.

Глава 4

Глава 4

Я смотрела на него потрясённо, и ощущала себя так, словно медленно и мучительно падаю в пропасть. То чувство, когда нога уже соскользнула с обрыва и ты летишь вниз, но разум все ещё отказывается это признавать.

Я просто не понимала, как все происходящее вообще может быть правдой.

С этим человеком я прожила восемь лет. И каждый год из этих восьми состоял из множества мелочей, что я хранила в сердце, как нечто драгоценное.

То, как он засыпал рядом со мной, уткнувшись носом в моё плечо. То, как я вставала ночью кормить Аглаю, а он сонно бормотал «тебе помочь?». То, как мы переезжали в эту квартиру и он говорил – «сделай здесь все, как тебе хочется».

Я помнила вкус нашего первого поцелуя, помнила, как он держал меня за руку, пока мы ехали в роддом, помнила тысячи маленьких «люблю тебя», брошенных на бегу, между делом, но от этого не менее настоящих. Или мне просто казалось, что настоящих?

А теперь передо мной стоял абсолютный незнакомец.

Незнакомец с зимними глазами – такими же холодными и мёртвыми, как лёд на реке в январе, под которым уже не бьётся никакая жизнь.

Я не понимала, как он может так поступать со мной. А главное – с нашей дочерью, которую сам же качал на руках, когда она была совсем крошкой, которой так придирчиво выбирал её первые ботиночки, а потом радовался каждому её шагу и нетерпеливо ждал, как она скажет свое первое «папа».

Куда делся тот человек? Как в один момент он стал настолько безразличным – или, может быть, я просто не замечала, как он менялся все эти дни, месяцы, или даже годы, пока я была слишком занята тем, чтобы делать его счастливым, чтобы быть удобной, правильной, любящей женой?

Может быть, в этом и была моя ошибка. Я так старательно закрывала глаза на всё, что могло бы разрушить картинку нашей идеальной семьи, что не заметила, как эта картинка давно превратилась в труху.

Вспомнить хотя бы, как он смотрел на меня сегодня перед отъездом в ресторан. Так не смотрят на ту, которую любят – сейчас я это ясно понимала.

Потому что теперь знала, как он смотрит на неё. На эту Анжелу.

Мне хотелось кричать. Просто кричать, чтобы выкинуть наружу всю скопившуюся внутри боль, которая разрывала меня на части. Но в прихожей ждала дочка – и эта мысль, как холодная вода, тут же привела меня в чувство.

Ради неё я должна была держаться.

– Эта квартира такая же моя, как и твоя, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал размеренно. – Мы никуда отсюда не уйдём.

Петя раздражённо нахмурился – явно не ожидал от меня подобного неподчинения. Восемь лет я была тихой. Восемь лет соглашалась, уступала, гасила любой конфликт первой, лишь бы в доме были тишина и мир. А теперь, впервые за все эти годы, я посмела ему возразить. И, кажется, это разозлило его даже сильнее, чем моя пощёчина там, в ресторане.

– Ты уйдёшь, – процедил он. – Иначе будет только хуже. Не заставляй меня выкидывать вас силой, пожалей дочь.

От его слов в груди мучительно запекло, голова пошла кругом. Ещё несколько часов назад мы были нормальной семьёй – хотя бы внешне. С тортом, воздушными шариками, гостями, поздравлявшими нас с шестилетием дочки. А теперь этот же самый мужчина, отец моего ребёнка, спокойно и буднично говорил, что силой выкинет нас за порог, если не уйдём добровольно.

Я смотрела на него и не узнавала. Совсем. И от этого было почему-то ещё больнее, словно тот, кого я так любила, не просто предал – он в один миг умер.

– Ты выгоняешь из дома родную дочь ради какой-то шалавы? – произнесла я, и в моём голосе прозвучал ледяной холод, которого я сама от себя не ожидала. – Как ты вообще с ней связался? Не знала, что у тебя настолько плохой вкус на женщин.

Я сказала это – и сама на секунду опешила от собственных слов. Я никогда не дерзила мужу. Никогда. Всегда была той самой Мышкой – тихой, покладистой, удобной. Но сейчас задели не меня. Задели и растоптали моего ребёнка – и этого я не могла ни простить, ни спустить просто так.

– Плохой вкус у меня был, когда я женился на тебе, – процедил Петя сквозь зубы, и каждое его слово падало, как капля яда. – А теперь я понял, что заслуживаю кого-то получше.

Получше.

Это слово впилось в меня, как заноза – глубоко, под самую кожу. Я столько лет отдавала ему всю себя, отдавала все, что у меня было, а теперь оказалась недостаточно хороша. Оказалась недостойна ни любви, ни банального уважения.

Мне показалось, что в моем теле уже не осталось ни единого миллиметра, где не поселилась боль.

С дивана донёсся томный стон.

– Милый, мне уже дурно от всего этого, – протянула Анжела, картинно прикладывая ладонь ко лбу, будто разыгрывала сцену из плохого сериала. – Выгони её наконец, прошу тебя.

Петя обернулся ко мне.

– Пошли. И давай без сцен – Анжеле нельзя волноваться, хватило уже того, что устроила твоя дочь.

Твоя дочь.

Эти два слова прозвучали как удар под дых – настолько неожиданный и настолько подлый, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Не «наша». Не «Аглая». Твоя дочь – будто он вычеркнул её из своей жизни одним росчерком, будто шестилетний ребёнок, которого он сам зачал, вдруг стал для него какой-то досадной посторонней деталью.

Передо мной, как наяву, пронеслись картины – все восемь лет нашей жизни, спрессованные в несколько секунд.

Я вспомнила, как была беременна Аглаей – огромный живот, отёкшие ноги, бессонные ночи от изжоги – а Петя тогда меня совсем не жалел и не берёг. Вспомнила, как я, на седьмом месяце, разгружала коробки с запчастями в его крошечной автомастерской, потому что не хватало рук, а денег на работника не было. Как делала всю чёрную, неблагодарную работу – мыла полы, вела бухгалтерию, отвечала на звонки клиентов до глубокой ночи, чтобы его дело хоть как-то встало на ноги. Как отказывала себе во всём, лишь бы у него было всё необходимое для работы. Как вкладывала в наше общее будущее абсолютно всё – силы, здоровье, молодость, себя без остатка, как заложила последнее, что мне осталось от родных – квартиру, чтобы помочь мужу выстоять и раскрутиться.

Ничего из того, что я сделала, для него теперь не имело значения.

Ему не было жаль меня, не было жаль дочь. А вот эту размалеванную дрянь, что разлеглась на моем диване с видом страдалицы – было.

Теперь я была для него недостаточно хороша – в отличие от этой дешевки, которая прилипла к нему именно сейчас, когда наконец появились деньги, положение, стабильность. Когда всё самое трудное, самое чёрное осталось позади – и оставалось только пожинать плоды, которые я помогала растить своими руками и слезами.

Горечь этого осознания была настолько острой, что на мгновение мне показалось – я физически не могу вдохнуть.

Внутри все зазудело от желания схватить эту девку за волосы и выбросить прочь. Но я понимала – силы неравны. Петя вступится за неё, а я добьюсь только того, что ухудшу свое и без того ужасное положение.

Я понимала – можно спорить дальше. Можно вцепиться в дверной косяк и не сдвинуться с места. Можно даже позвонить в полицию и устроить настоящий скандал. Но чего я этим добьюсь? Эта квартира была общей, и выгнать отсюда его мне не под силу, а оставаться самой – невозможно. Я не хотела, чтобы моя дочка, и без того травмированная всем произошедшим сегодня, увидела ещё и это – крики, разборки, или даже драку.

Я должна была её уберечь.

А значит – мне следовало уйти. Не сдаться, просто временно отступить, чтобы холодной головой подумать, что делать дальше. Чтобы понять, как выиграть эту развязанную не мной войну.

Я развернулась – каждое движение давалось с трудом, будто тело налилось свинцом – и вышла в прихожую, где, присев на пуфик, испуганно затихла Аглая.

Конечно, она понимала, что происходит что-то ненормальное.

– Солнышко, – выдавила я, опускаясь перед ней на корточки и стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё продолжало рваться на части, – мы с тобой сейчас поедем в гости.

– Куда? – подняла она на меня свои огромные глазёнки, и этот простой вопрос отозвался во мне новой волной паники.

Потому что ответа на него у меня не было.

Я не могла, как многие другие, броситься за помощью к родителям – их у меня попросту не было. Я похоронила маму ещё в двадцать два, а отца не помнила вовсе. Не было ни братьев, ни сестёр, ни настолько хороших подруг, к которым можно свалиться с вещами и ребенком как снег на голову.

Была только крёстная – единственная родная душа, оставшаяся у меня во всём этом огромном, вдруг ставшем таким враждебным мире. Она жила в небольшом городке, в нескольких часах езды отсюда.

– Мы поедем к бабе Вале, – сказала я наконец, стараясь, чтобы голос не выдал, насколько я на самом деле растеряна.

– А мои подарки? – тут же спросила Аглая, и в её голосе прорезалась настоящая паника. – Мы возьмём их с собой?

Я похолодела. Поднявшись, развернулась к мужу, всё ещё стоявшему в дверях гостиной с таким лицом, на котором ясно читалось желание поскорее покончить с этим всем.

С нами.

– Где подарки? – спросила я, и голос предательски дрогнул.

Петя равнодушно пожал плечами.

– Я не забирал их из ресторана. Вы сами все бросили и убежали.

– Надо вернуться туда! – воскликнула я, чувствуя, как внутри снова закипает отчаяние.

Дочка ведь так ждала момента, когда распакует то, что ей надарили. И всё это осталось в итоге в ресторане – брошенное, забытое, как и мы с ней.

– Я отвезу вас на вокзал, – отрезал муж тоном, не терпящим возражений. – А дальше делайте, что хотите.

Я снова присела перед дочкой, стараясь унять дрожь в руках.

– Мы заберём подарки потом, солнышко. Ладно?

Аглая заплакала – тихо, безнадёжно, так, как плачут дети, которые успели за один вечер понять, что взрослые могут обманывать, могут предавать, могут перестать любить. И этот тихий, покорный плач породил в моей груди дикую тяжесть.

Я крепко сжала её маленькую влажную ладошку и посмотрела на Петю в упор – долгим, испытующим взглядом, будто пыталась в последний раз найти в нём хоть каплю того человека, за которого когда-то выходила замуж.

– У тебя внутри совсем ничего не екает? – спросила я тихо. – Совсем ничего? Ты смотришь на свою дочь, которая плачет из-за тебя – и тебе совсем не больно?

– Я сейчас должен думать о тех, кого люблю, – ответил он, даже не моргнув.

И с этой короткой фразой у меня внутри все окончательно рухнуло.

Потому что он в очередной раз подтвердил – это не мы. Мы с дочкой не входили в число тех, кто удостоился его любви.

И плевать. Я теперь знала суть этой любви – гнилую и лживую. И больше мне такой любви было не нужно.

Восемь лет я была той, кого он «любит». Той, ради кого он якобы старался, работал, «горы сворачивал», как сам когда-то говорил, приходя домой и устало укладывая голову мне на колени. А оказалось, всё это время я была не любимой женщиной, а просто удобной. Той, кто стирает рубашки, готовит ужин, помогает поднять бизнес с нуля, рожает детей – и молчит, когда положено молчать.

Внутри меня будто что-то оборвалось с тихим, почти неслышным треском – так рвётся нитка, которую тянули слишком долго и слишком сильно. Не взрыв, не крик. Просто обрыв. Пустота там, где восемь лет жила уверенность, что у меня есть семья, дом, человек, который придёт на помощь, если станет плохо.

А теперь этот человек стоял передо мной и самолично бил словами так сильно, что я не знала, как смогу после этого выжить.

Мне хотелось упасть прямо здесь, на пол этой прихожей, и завыть в голос – так, как воют, когда хоронят самого близкого человека. Потому что я, по сути, и хоронила. Хоронила восемь лет своей жизни. Свою веру в него. Свою веру в саму себя – в то, что я желанна, любима и по-настоящему важна кому-то в этом мире.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю