Текст книги "Щупальца и приливы (ЛП)"

Автор книги: Лорен Сантра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

И стала ждать.

8

.

Октавиус

Я замер в дверном проёме её комнаты, просто… глядя на неё.

Кара уже лежала на кровати, вытянувшись на животе; её руки расслабленно покоились по бокам, а ноги были слегка согнуты в коленях, словно она никак не могла решить, как устроиться поудобнее, прежде чем окончательно сдаться. То, как задралось её платье, оставляло мало простора для воображения: ткань сползла высоко по бёдрам. Мой взгляд скользнул по обнажённой коже, прежде чем я усилием воли заставил себя отвести глаза, пока в памяти непрошено всплывали воспоминания о прошлом прикосновении к ней.

То, какой её кожа ощущалась под моими пальцами, то, как отзывалось её тело, когда напряжение таяло под моими щупальцами, словно она годами ждала подобного облегчения, и я был единственным, кто мог ей его подарить.

Я медленно выдохнул, отгоняя эту мысль прежде, чем тело предаст меня и выдаст, насколько сильно меня к ней тянет.

Соберись, Октавиус!

Мне нужно было помнить, зачем я здесь. Ей нужна была разрядка, и для меня это был просто очередной рабочий день. Она была обычной клиенткой – прекрасной клиенткой, лежащей раскованно и маняще на своей кровати, но нет, это было лишь работой, ничем больше. Я знал: как только я начну впитывать её боль, это станет нужным напоминанием, возвращающим меня к тому, ради чего я действительно пришёл сюда.

Я прочистил горло, давая знать, что вошёл, чтобы не напугать её:

– Я, э-э… нашёл кое-что подходящее, – произнёс я, переступая порог спальни. – Масла и лосьоны из твоей ванной, если ты не против.

– Не против, – пробормотала она, не оборачиваясь. – Используй всё, что нужно. Главное – забери всё это прочь.

Я поставил флаконы на прикроватную тумбочку, выбрал тюбик с лосьоном, едва уловимо пахнувшим розой и ванилью, и согрел его в ладонях, позволяя щупальцам расправиться в готовности.

Сначала я положил ладони ей на плечи, давая время привыкнуть перед тем, как начнётся глубокая проработка. Её мышцы на миг напряглись под моими руками, затем медленно расслабились, когда я усилил нажим и пустил в ход щупальца.

И тут накатило.

Это не было тем медленным, постепенным вытягиванием, к которому я привык с клиентами или которое ощущал во время нашего первого сеанса. Нет, это обрушилось мгновенно и сокрушительно – поток эмоций захлестнул меня, пока я постепенно вбирал их из неё.

Печаль угадывалась легко, но под ней тянулась всё та же нить страха, теперь переплетённая с пластом тревоги, которой я не замечал прежде. Впрочем, я намеренно заглушал способность считывать её чувства из уважения к её границам, но теперь сомневался, было ли это лучшей идеей. Ведь чувствуй я это, возможно, я мог бы предложить избавить её от этой ноши ещё несколько дней назад. Если это то, что она действительно несла в себе под всеми этими заученными улыбками и лёгким смехом на протяжении последних недель, неудивительно, что её накрыло с такой силой.

Как я мог упустить это на нашем первом сеансе?

Либо я не сумел добраться до этой части её души раньше, либо всё накопилось так быстро за столь короткий срок, что, откровенно говоря, не было нормальным. Я думал, что помощь с ремонтом снимет часть её стресса, но теперь не сомневался: дело было в чём-то другом. Потому что всё вернулось – если вообще когда-либо по-настоящему уходило.

Я взял себя в руки, продолжая движения ладоней; мои щупальца действовали слаженно, пока я впитывал всё, что мог, стараясь не перегрузить ни её, ни себя, пока накатывающие волны эмоций выматывали меня, оседая в моём собственном теле.

– Кара, здесь слишком много.

Она слегка пошевелилась подо мной:

– Звучит не очень.

– Это определённо внушает беспокойство, – ответил я, стараясь не тревожить её ещё сильнее. – Такой уровень эмоционального напряжения не должен был накопиться всего за пару недель.

– Может, я просто перфекционистка, – пробормотала она, и теперь я знал, что она прячется за юмором, словно за страховочной сеткой.

– Этим не стоит гордиться, – с тихим смешком отозвался я, желая успокоить её, прежде чем предприму что-то, что могло обострить её чувства.

– Поздно, – хмыкнула она, и я понял, что она улыбается в матрас, хотя, была ли улыбка искренней или вымученной, я не мог понять, когда из неё разом исходило столько всего. Я ненавидел то, что ей приходилось нести всё это в себе. Ненавидел то, как глубоко это въелось в неё, делая даже облегчение временным – мимолётным в лучшем случае.

Мои руки слегка замедлились, щупальца перестроились, действуя теперь более целенаправленно, пока я вытягивал боль из неё, стараясь не позволить собственным эмоциям взять надо мной верх.

– Тебе не больно? – тихо спросил я.

– Нет, – выдохнула она. – На самом деле… приятно.

Я был рад, что хотя бы одному из нас было приятно, потому что принятие всей её боли начинало выматывать меня. Она давила изнутри – эмоциональный груз, ощущавшийся почти физически, пока протекал сквозь меня. Мои челюсти слегка сжались, пока я продолжал, отказываясь замедляться или отступать.

– Как успехи? – мягко спросила она; голос теперь звучал чуть легче.

– Нормально, – выдавил я сквозь сжатые зубы. – Просто напряжения много, и оно практически везде. – Я осторожно прорабатывал участки, к которым имел доступ в данный момент, но чувствовал, что ещё больше застряло в других частях её тела – зонах, прикасаться к которым было бы совершенно неуместно, так что приходилось обходиться тем, что было.

– Я могу лечь по-другому, если это поможет.

– Нет, – быстро бросил я; мои руки и щупальца замерли лишь на долю секунды, прежде чем продолжить. – Ты лежишь нормально. Просто есть… другие зоны, к которым у меня обычно есть доступ, но я могу работать с тем, до чего дотягиваюсь.

– Я могу снять платье, если так будет проще.

Я оцепенел, когда щупальца среагировали раньше, чем я успел их остановить: они слегка сжались вокруг её тела, а присоски впились в кожу чуть грубее, чем я планировал.

Снять платье.

На долю секунды рассудок предал меня: картины, которым не следовало давать ход, всплыли перед глазами, и я почувствовал, как мой член твердеет от одной этой мысли. Ведь как бы сильно мне ни хотелось увидеть её всю, я обязан был помнить, что сейчас не время. Я был профессионалом и не собирался пользоваться её беззащитностью ради соблазнения.

– Всё в порядке? – спросила она уже более неуверенным тоном. – Это было просто предложение, если тебе так будет легче. Я просто хотела, чтобы ты знал: я не стесняюсь и доверяю тебе. В смысле, ты ведь профессионал, в конце концов.

Я сомневался, что профессионалу пристало бороться со стояком посреди массажа, но ей об этом знать точно не стоило. И всё же, несмотря ни на что, полный доступ сделал бы работу проще и эффективнее. Возможно, это была неплохая идея. Я смог бы помочь ей лучше. В этом была причина. Только в этом. Ни в чём другом.

Я заставил себя успокоиться, мысленным усилием усмиряя тело, пока не напугал её.

– Это помогло бы, – произнёс я наконец; голос прозвучал более хрипло. Я прочистил горло и постарался говорить спокойно: – Но я не хочу ставить тебя в неловкое положение.

– Всё нормально. Просто возьми полотенце, и я прикрою хотя бы задницу. Вряд ли у меня там скопилось напряжение, – сказала она с лёгким смешком, и я невольно тихо усмехнулся в ответ. Даже после всего того, что я ощущал от неё, она всё равно изо всех сил старалась отшучиваться от того, что, как я мог лишь догадываться, было чем-то мрачным из её прошлого – или даже настоящего, – зарытым глубоко внутри.

Прежде чем я успел себя накрутить, я отвернулся и направился в ванную за полотенцем. Вернувшись, я старательно смотрел в сторону, протягивая его ей не глядя:

– Держи.

За моей спиной послышался мягкий шорох ткани, пока она раздевалась, и я попытался сосредоточиться на чём угодно другом. На стене. На дверном косяке. На всё ещё перекошенной дверце шкафа, которую я в конце концов для неё починю…

– Готово, – произнесла она мгновение спустя. – Я готова.

Я коротко кивнул, выждав ещё секунду, прежде чем повернуться, усилием воли собирая мысли и запирая всё лишнее на замок. Потому что речь шла о помощи ей – ни о чём более.

Без платья, пусть даже с полотенцем, аккуратно прикрывающим всё необходимое, между моими прикосновениями и её кожей больше ничего не стояло. Никаких преград – лишь тепло, мягкость и едва уловимые движения её тела под моими ладонями и щупальцами, пока я продолжал работать. И пока я касался её, я почувствовал кое-что ещё – то, что было там и раньше, под всеми прочими слоями, но теперь стало сильнее и отчётливее.

Желание.

Я ощущал его от неё и прежде, но не так. Она была возбуждена, и чем дольше я прикасался к ней, тем сильнее становилось это чувство.

Я продолжал, не позволяя этому сбить меня с толку. Потому что если бы я остановился – если бы позволил себе сосредоточиться на чём-то кроме поставленной задачи, – я не был до конца уверен, что смогу вернуть контроль.

– Кара, – тихо произнёс я, скорее чтобы прийти в себя, чем по какой-либо иной причине, – не шевелись.

– Я и не шевелюсь.

От её слов я понял: она действительно лежала неподвижно, и это у меня земля уходила из-под ног, когда я чувствовал каждый отголосок отклика, который вытягивали из неё мои прикосновения, каждую реакцию, на которой я старался не зацикливаться.

Время потеряло чёткость, и лишь когда я почувствовал себя совершенно опустошённым, я понял, что справился.

– Этого должно… – выдохнул я; дыхание вышло тяжелее, чем следовало. – Этого должно хватить на сегодня.

Она ничего не ответила, но её дыхание замедлилось, а тело полностью расслабилось – ещё один явный признак того, что моя работа здесь окончена, ведь я был уверен: она сейчас переживает то состояние опьянения, которое всегда испытывали мои клиенты после сеанса.

– Можешь одеваться, – произнёс я, уже отворачиваясь, прежде чем она успеет заметить моё состояние – то, каким бледным и обессиленным я, должно быть, выглядел.

Я вышел из комнаты, давая ей возможность одеться без посторонних глаз, и в ту же секунду, как остался один, почувствовал, как силы окончательно покидают меня. Мои ладони на миг упёрлись в стену в поисках опоры, дыхание сбилось, а сердце колотилось куда сильнее, чем следовало после процедуры, бывшей по всем меркам обычной рутиной.

Я на мгновение прикрыл глаза, пытаясь отделить своё собственное от того, что забрал из неё, но границы казались стёртыми. Потому что дело было не только в её болезненных переживаниях. Я ощутил её вожделение и влечение, и крошечная часть меня была рада узнать, что это взаимно, хотя я понятия не имел, что мне теперь с этим делать.

Я медленно выдохнул, проведя рукой по волосам и выпрямляясь, пока мысли разрывали меня на части. Потому что это меняло всё, и я не был уверен, что смогу с этим справиться.

9

.

Кар

а

Я чувствовала… легкость. Даже большую лёгкость, чем после нашего первого сеанса, и по тому опьяняющему, почти невесомому ощущению, которое я сейчас испытывала, я понимала: он снова сделал это.

Облегчение затопило меня после всего, что он забрал. Впрочем, оставалось одно чувство, которое он не мог забрать – то, которого я и сама не хотела бы лишаться, – то, что я чувствовала к нему. Чувства, которые за последние недели лишь окрепли, и я без тени сомнений знала: никакое количество сеансов не сможет их вытравить. Более того, я не хотела, чтобы они исчезали.

Я оправила платье, стараясь отогнать эту мысль прежде, чем она перерастёт во что-то большее. Мне не хотелось разрушить то хрупкое, что зародилось между нами. Он стал моим другом – человеком, встречи с которым я действительно ждала каждый день, – и если всё это было односторонним, я не была готова потерять его. Уж лучше оставаться просто друзьями, чем не иметь его в своей жизни вовсе, если такова цена.

Почувствовав, что хмель прошёл и я больше не ляпну чего-нибудь неловкого в таком состоянии, я вышла в коридор, готовая вернуться к ужину, который к этому моменту наверняка успел безнадёжно остыть, – и замерла.

Октавиус прислонился к стене, упёршись в неё одной рукой; голова его была слегка опущена, словно удержание вертикального положения требовало от него куда больше сил, чем следовало.

Это ведь ни в коем случае не было нормальной реакцией после сеанса, верно?

Потому что прямо сейчас он был настолько бледным, что даже его щупальца приобрели приглушённо-оранжевый, тусклый оттенок, и казалось, он вот-вот рухнет без чувств прямо посреди коридора.

– Боже мой, ты в порядке?

Он слегка приподнял голову, и даже это крошечное движение, казалось, далось ему с трудом:

– Да, – произнёс он, хотя голос прозвучал сдавленно. – Просто это было… – Он снова запнулся, словно пытаясь отдышаться: – Слишком много всего.

Чувство вины накрыло меня мгновенно, когда я осознала, что всё это по моей вине. Я даже не задумывалась – что на самом деле значило для него забрать всё это из меня. Конечно, он это чувствовал. В смысле, оно ведь должно было куда-то деваться, верно? Подобные эмоции не растворялись в пустоте сами по себе, но я и понятия не имела, что это может так ударить по нему, что он прочувствует всё, что чувствовала я, в ответ.

– Мне так жаль, – быстро выпалила я, не раздумывая шагнув ближе. – Я не знала, что это так тебя истощит, и не понимала, как много во мне накопилось. Я думала, там оставалось совсем немного, раз у нас уже был сеанс раньше.

– Я тоже так думал, – признал он на хриплом выдохе. Но когда он попытался выпрямиться, от этого движения его лишь повело в сторону, и он потерял равновесие так, что в моей голове мгновенно забили тревожные колокола.

– Воу, – я среагировала мгновенно, подхватив его прежде, чем он успел рухнуть на пол. – Так, нет, мы сейчас не собираемся падать.

Его дыхание было неровным, а вес оказался куда внушительнее, чем я ожидала, когда он навалился на меня; его богатырская стать в таком состоянии не играла ему на руку, и я чувствовала, каких титанических усилий ему стоило просто держаться на ногах.

– Что ты обычно делаешь, когда так выматываешься? – быстро спросила я, пытаясь найти решение как можно скорее.

– Мне нужно сбросить это, – произнёс он; слова теперь давались медленнее. – В море.

– Что?

– Отведи меня к воде, – выдавил он через силу. – Я покажу. Но нужно поторопиться. Это… – Он резко выдохнул. – Оно давит на меня, будто расплющивает, и я могу… – Он осёкся, когда его тёмные глаза начали закатываться.

– Ну уж нет, даже не думай, – тут же оборвала я, крепче вцепившись в него. – Ты не отключишься у меня на руках, мистер Оборотень. – Я перехватила его поудобнее, закинув одну из его рук себе на плечи и как могла подпирая его своим телом. – Пойдём, – сказала я, уже направляя нас к выходу. – Внизу под утёсом есть бухта. Там довольно уединённо, так что мы можем пойти туда, и ты сделаешь всё, что там обычно делаешь, лишь бы вернуться к своему привычному стоическому, угрюмому образу.

Он натянуто усмехнулся: – Ты же знаешь, что тебе нравится, когда я угрюмый. – Я почти услышала улыбку в его голосе, разительно контрастировавшую с тем, каким слабым он ощущался, опираясь на меня. – Но да, бухта внизу. Я знаю это место.

– Знаешь? Ты бывал там раньше?

– Просто… – Его пальцы сжались чуть крепче, пока он заставлял себя держаться прямо, а щупальца обвились вокруг меня, помогая удерживать его вес. – Пошли.

Я поудобнее перехватила его и как можно грациознее толкнула дверь ногой, мысленно моля о восьми дополнительных конечностях, чтобы удержать его мощное тело на ногах, пока вела нас по тропинке. Всё моё внимание сузилось до одной-единственной цели: дотащить его до океана прежде, чем он окончательно потеряет сознание.

***

Спустить его с утеса должно было быть невыполнимой задачей.

Добрая половина тропы была неровной, всё ещё влажной от океанского бриза – тот самый рельеф, который и в лучший-то день требовал идеального чувства равновесия. И вот она я: практически волоку полубессознательного оборотня-осьминога вниз по склону, стараясь не поскользнуться и не улететь кубарем на дно вместе с ним.

И всё же каким-то чудом мы справились. В этот момент я уже начала верить в тот адреналиновый раж, который накатывает на матерей, спасающих своих детей из-под колёс машин, вот только моим «малышом» был здоровенный мускулистый оборотень-осьминог, и я не могла не почувствовать лёгкую гордость за себя.

В ту секунду, когда его ноги коснулись песка бухты, он отстранился ровно настолько, чтобы стоять самостоятельно. Я отступила назад, давая ему пространство, но взгляд не отрывала ни на миг – на случай, если он решит рухнуть лицом в океан и мне придётся разворачивать совершенно новую спасательную операцию, на этот раз с выуживанием его из волн, пока он не захлебнулся морской водой.

Постойте… а он вообще мог утонуть?

Он же оборотень-осьминог, так что океан – это вроде как его родная стихия, верно? Я не стала рисковать и не спускала с него глаз, пока он двигался вперёд, заходя в воду, а его щупальца погружались в набегающие волны. Я внимательно наблюдала, пытаясь понять, как вообще работает этот процесс сброса.

Сначала ничего не менялось: он просто стоял, пока прилив омывал его ноги. Но затем вода начала преображаться. Едва различимое мерцание возникло под поверхностью – настолько тонкое, что я могла бы упустить его, если бы не смотрела столь пристально, но слабым оно оставалось недолго. Плотные полосы серебра и синевы начали растекаться по океану, словно трещины света, рождающиеся и расширяющиеся, разливаясь во все стороны от того места, где он стоял. Сияние становилось ярче с каждой секундой, озаряя воду мягким неземным мерцанием, и именно тогда меня осенило.

Я уже видела это раньше с утёса.

Большинство ночей я стояла наверху и смотрела вниз, просто любуясь этой красотой. Я всегда думала, что это просто очередная частичка магии Бухты полумесяца, ещё одна прекрасная, невозможная деталь, делавшая это место не похожим ни на какое другое. Но стоя здесь сейчас и наблюдая за этим в реальном времени, я осознала правду.

Все те ночи, когда я стояла на краю обрыва, глядя на светящийся океан и позволяя ему успокаивать мятущееся внутри беспокойство, – всё это время это был он.

Он сказал, что знает эту бухту, и теперь я понимала почему. Ещё до того, как мы встретились в тот день в его салоне, он бывал здесь, прямо подо мной, занимаясь тем, что для него было обычной рутиной, но для меня стало тем, чего я с нетерпением ждала каждый раз, когда замечала отблески во тьме. Даже после ночей, когда он уходил после наших приключений с ремонтом в духе передачи «Из руин в конфетку», я ловила взглядом это сияние внизу, и теперь знала: это всегда был он. То самое чувство трепета и восторга теперь лишь углубилось от осознания, что всё это время именно он творил эту магию.

Я больше не могла просто стоять и наблюдать издалека. Потому что прямо сейчас я была здесь, стояла прямо рядом с этим чудом, видя, как оно рождается у самого источника. И прежде чем я успела всё обдумать, ноги уже сами понесли меня к волнам.

Прохладная вода омыла мои ступни, когда я встала рядом с ним – теперь достаточно близко, чтобы по-настоящему увидеть это… по-настоящему увидеть его.

– Это так красиво, – выдохнула я, глядя, как серебристо-голубой свет струится по воде вокруг нас.

Вблизи это завораживало. Свет казался живым так, как я не могла до конца понять сверху с утёса; сияние закручивалось и тянулось вдаль, словно дышало в унисон с самим приливом. Я взглянула на него: что бы он ни делал, это определённо работало. Сейчас он выглядел лучше – ещё не восстановился до конца, но напряжение на его лице спало, а скованность в теле ушла, пока всё больше и больше этого света вытекало из него в море.

– Это моё? – спросила я, и мой взгляд снова скользнул к воде. – Это мои эмоции? Те, что ты вытянул из меня сегодня ночью?

– Да, – просто ответил он. – С примесью чувств от дневных клиентов. Но большая часть, – его глаза на мгновение метнулись к светящейся воде, – это ты.

– Это невероятно. Я не знала, что эмоции, которые ты забираешь, могут превращаться в такое, что они могут выглядеть столь красиво, особенно когда ощущались такими уродливыми и болезненными.

– Эмоции всегда красивы, – произнёс он, и его дыхание наконец выровнялось. – Неважно, какие именно. Страх, печаль, стресс, счастье, любовь – даже ненависть. Всё это прекрасно по-своему. Просто некоторые из них куда тяжелее удерживать и копить в себе.

Я никогда не думала об этом в таком ключе, но он был прав. Красота была даже в самых худших эмоциях. Наверное, её просто труднее разглядеть, когда ты сама проживаешь их. Но знать, что Октавиус, должно быть, перечувствовал все мыслимые эмоции под солнцем после каждого сеанса, и всё же мог стоять вот так и превращать их во что-то настолько захватывающее дух… это казалось отдельным видом магии.

– Ты всегда приходишь сюда? – спросила я. – Чтобы сбросить всё?

– Да. Здесь тихо, и большинство горожан не спускаются так далеко.

– Да, – мягко отозвалась я. – Я знаю.

Он взглянул на меня, и на его лице мелькнула тень любопытства:

– Знаешь?

– На самом деле я не спускалась сюда раньше, – призналась я, – но видела это с утёса. С тех пор как я приехала, бывали ночи, когда я замечала серебристо-голубое мерцание в воде – словно меня тянуло к нему. В смысле, это вроде как гипнотизировало и приносило мне какое-то утешение, когда ничто другое не помогало. – Я замялась, а затем добавила тише: – Так значит, это всегда был ты? Во все те разы, когда я видела свечение?

– Да. Это моё привычное место, – произнёс он с едва заметными нотками веселья в голосе. – Моя тихая маленькая бухта. Была таковой, пока кое-кто не решил обосноваться прямо над ней. – Он одарил меня озорной ухмылкой.

Я уже собиралась возразить, что имею полное право жить в собственном коттедже, как в голове щёлкнуло кое-что ещё.

– Постой… та ночь со штормом, – медленно произнесла я. – Когда ты заявился ко мне в коттедж… – Я запнулась, проверяя, правильно ли складываю кусочки мозаики. – Ты уже был здесь, внизу, и сбрасывал всё это?

– Да, – повторил он, а затем добавил – на этот раз тише: – Но не только ради этого.

– В каком смысле?

Его взгляд поймал мой – твёрдый и открытый так, как я не видела прежде:

– По правде говоря, я был здесь, чтобы приглядывать за твоим коттеджем… и за тобой.

Моё сердце пропустило удар:

– Почему?

– Потому что я беспокоился о тебе, – сказал он, и на этот раз в его голосе не было и следа насмешки. – Сбросив всё, что требовалось, я остался дольше обычного, чтобы убедиться, что дом выдержит бурю. А когда наблюдения издалека оказалось недостаточно, чтобы унять тревогу, я поднялся на утёс, чтобы рассмотреть всё получше. Всё выглядело вполне устойчиво, и я собирался уйти. Но потом услышал твой крик. – С его губ сорвался тихий вздох. – Остальное… ну, ты и сама знаешь.

Я просто смотрела на него, пока его слова проникали в душу глубже, чем я ожидала. Ведь даже тогда – даже когда он вёл себя так, будто я для него сплошная морока, – ему было не всё равно. С самого начала он оберегал меня, и это осознание накрыло меня разом, затопив целиком, пока я внезапно снова не расплакалась.

Ну ещё бы.

– Кара, – тут же произнёс он, слегка выпрямляясь. – Ты в порядке? Нам нужен ещё один сеанс? Я могу забрать ещё немного, если надо, если…

– Нет, – перебила я, слабо, прерывисто рассмеявшись и качая головой, пока вытирала щёки. – Нет, дело не в этом.

– Тогда почему ты…

– Это слёзы счастья, – быстро выпалила я, поднимая на него глаза. – Потому что… – Я замялась, не зная толком, как сказать это, не показавшись совершенно жалкой, но мне нужно было, чтобы он понял: – Потому что я никогда не значила для кого-то достаточно, чтобы обо мне хотя бы подумали, проведали меня, присмотрели или тем более позаботились. И мне просто приятно знать, что ты был рядом со мной, даже прежде чем толком узнал меня.

Он подошёл ближе, остановившись на расстоянии выдоха, и на мгновение весь остальной мир словно затих.

– Кара, – мягко произнёс он, – мне кажется, я знал тебя всегда.