Текст книги "Щупальца и приливы (ЛП)"

Автор книги: Лорен Сантра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

6

.

Октавиус

Утром после той ночи, что я провёл у неё, я ускользнул до того, как она проснулась, и это до раздражения походило на позорное утреннее бегство. Мне вообще не следовало там оставаться, и всё же, видя, какая участь могла её постигнуть, я не мог заставить себя пожалеть об этом. И всё же с наступлением утра я внушил себе, что моё время там истекло и уйти было практично – не было никаких причин задерживаться дольше. Я убедил себя, что и так переступил черту, что моё неумение сдержаться в попытке обеспечить её безопасность зашло слишком далеко. Я твердил себе, что всё дело было в раскрытии её правды, в понимании того, что она скрывает, чтобы я мог защитить город.

Благородное оправдание, разумеется.

Хотя, по правде говоря, я обнаружил, что эти доводы меня больше ни капли не волнуют, и, возможно, мне следовало отступить окончательно.

Вместо этого я вернулся на следующий день. И через день. И снова на следующий. То, что началось как единичная ошибка в суждениях, переросло в нечто куда большее, хотя я и отказывался называть вещи своими именами.

Две недели спустя её коттедж перестал быть аварийной угрозой, готовой вот-вот сложиться внутрь себя. Он не был идеальным – ни по каким разумным меркам, – но стал пригодным для жизни. Достаточно безопасным, чтобы я наконец мог спокойно спать по ночам, оставляя её там каждый вечер, и больше не гадать, простоит ли дом до утра. Одного этого должно было хватить, чтобы перестать видеться с ней и поставить точку в моём участии. И всё же я продолжал возвращаться.

Обычно я приходил во второй половине дня, закончив работу, а в свои выходные – пораньше, под предлогом продуктивности или с оправданием (в котором сам себя убедил), будто мне нужно сбросить эмоции в бухте, которая так удобно располагалась прямо под её домом, хотя и знал, что это неправда. В этом была какая-то тяга – нечто, неустанно манившее меня обратно к ней, заставлявшее задерживаться просто ради того, чтобы побыть рядом.

И всё же я следил за тем, чтобы уходить в разумный час каждый день, твердя себе, что делаю это из уважения к её границам, хотя по правде это в той же степени касалось защиты моих собственных. Я наотрез отказывался допустить повторения той первой ночи. Я позаботился о том, чтобы алкоголь больше ни разу не появился на столе, даже когда она пыталась «разбавить» наши уроки покера, стоило закончить дневной ремонт, а мне требовался повод задержаться ещё на самую малость. Я с обострённой ясностью помнил о том, что едва не произошло между нами, и тот момент прокручивался в голове с досадной чёткостью, особенно когда я находился рядом с ней.

Это было не более чем минутным помутнением рассудка. Простое сочетание алкоголя и опасной близости. Это было единственным объяснением, имевшим смысл, единственным, которое я позволял себе принять.

И всё же… я помнил, как она ответила.

То, как сбилось её дыхание, так и осталось в моей памяти. И пусть я пытался не открываться её эмоциям, это чувство было слишком сильным, чтобы его игнорировать. Я помнил, как ощутил её желание даже без прикосновений – нечто, зеркально отражавшее моё собственное. Желание, которое я чувствовал даже сейчас, хоть и давил его, закрываясь от её эмоций, не желая позволить им окончательно сбить меня с толку или искушать дальше, пока я не натворил глупостей.

Я выпрямился, размяв плечи в попытке стряхнуть воспоминание и переключиться на то, с чего всё началось. Потому что у Кары были тайны, но теперь мне было плевать, в чём именно они заключались. Это была не моя тайна, и она ничем мне не была обязана.

И всё же эта её сторона не выходила у меня из головы, подтачивая изнутри так, что я не мог отмахнуться. Я хотел отбросить это, велеть той подозрительной, чересчур въедливой части себя отвязаться, но не мог. Чем больше времени я проводил рядом с ней, тем сильнее убеждался, что она что-то недоговаривает.

Это проявлялось в мелочах: в том, как она уклонялась от определённых вопросов, и в нестыковках в её семейном древе. Были пробелы, целые пласты жизни, о существовании которых она вообще избегала упоминать. И самым досадным было то, что я уже наглухо закрыл это направление поисков. Я не мог узнать ничего больше, не прикоснувшись к ней – черта, которую я отказывался переступать, если только она не согласится на тот второй сеанс. Я не хотел размывать границы, ведь знал: коснись я её снова, я не был уверен, что смогу остановиться, и не мог гарантировать, что всё останется профессиональным.

С другой стороны, мне хотелось копнуть глубже в следующий раз, когда я опущу на неё щупальца. Не потому, что я хотел поймать её на лжи, а потому, что хотел убедиться: с ней действительно всё в порядке, она не попала в беду, и то, что она скрывает, не вернётся, чтобы навредить ей. Потому что если ей грозила какая-то опасность, я не был уверен, насколько смогу оставаться рассудительным. Вопреки всякой логике, Кара становилась для меня чем-то совершенно иным.

Я ловил себя на том, что смеюсь рядом с ней. По-настоящему смеюсь. Улыбаюсь так искренне и непринуждённо – то ли из-за её упрямства, то ли из-за того, как она постоянно бросала мне вызов. В своей убеждённости она была до раздражения очаровательной, и я начал к этому привыкать.

То, какие чувства она во мне вызывала, было почти иронично. Клиенты приходили ко мне за облегчением, за тем чувством покоя, которое я дарил им своей работой, и всё же лёгкость, которую я ощущал рядом с ней, рождалась из одного лишь её присутствия. Никакой магии. Никаких усилий. Только она.

К тому моменту, когда я собирался закрывать салон на вечер, я обнаружил, что уже жажду снова оказаться в её компании. День, к счастью, выдался спокойным, а меньшее число клиентов означало меньшую нагрузку. В основном это была рутинная работа: традиционный массаж, а не глубокие эмоциональные сеансы, требовавшие от меня куда больше сил.

Я был у себя в кабинете, собирая кое-какие вещи перед закрытием, когда раздался стук. Мина не стала дожидаться ответа, прежде чем распахнуть дверь. Разумеется. Для неё стук был чистой формальностью.

– Ну что, как прошёл день? – спросила она, непринуждённо прислонившись к дверному косяку.

– Спокойно, – ответил я, не поднимая взгляда и дописывая последние пометки, заставляя себя сосредоточиться на чём угодно, кроме направления, куда уже уплывали мысли при идее увидеть Кару сегодня вечером. – К счастью, сегодня не пришлось впитывать много стресса. В основном рутинная работа. Ноющие плечи, смещённые позвонки…

– То есть одни лишь мышцы и довольные клиенты.

– Угу.

– И тем не менее, – продолжала она, и я поднял глаза, увидев, как она скрестила руки на груди, а в уголках её губ заиграла многозначительная улыбка, – выглядишь ты так, будто спешишь со всех ног отсюда сбежать.

Я закатил глаза, потому что, разумеется, она уже всё знала. От Мины ничего нельзя было скрыть. Пытаться всегда оказывалось бессмысленным.

– Итак, – настаивала она, слегка склонив голову и явно получая от этого чересчур много удовольствия, – куда это ты собрался, что двигаешься в такой спешке? Дай угадаю… снова к Каре?

– Да, – отозвался я; слово прозвучало более обречённо, чем я рассчитывал, потому что я уже видел вывод, который она выстраивала в голове и подтверждать который я совершенно не собирался. – Помочь с оставшимся ремонта, – добавил я уже твёрже, словно одна лишь уверенность в голосе могла сделать это правдоподобным.

Она даже не пыталась скрыть своё удовлетворение:

– Так я и думала. Что ж, – продолжала она, ничуть не смутившись, – судя по количеству часов, которые ты там проводишь, полагаю, коттедж сейчас в куда лучшем состоянии.

Так оно и было, и в этом заключалась проблема. Моя работа там почти подошла к концу, и стоило мне разобраться с последними мелкими починками, как не останется ни единой причины возвращаться – ни единого логичного предлога продолжать проводить вечера у неё дома.

А это значило…

Я замер на полсекунды, пока осознание укладывалось в голове, ведь я точно знал, что это значит. Когда проект закончится, на этом всё. У меня не будет повода вернуться. И если только она не примет моё предложение насчёт второго сеанса, у нас не останется никаких веских причин вообще продолжать видеться.

И эта мысль пришлась мне совсем не по душе.

– Он в лучшем состоянии, – ровно произнёс я, отложив записи и наконец поднимаясь на ноги, – но сделать предстоит ещё многое. И я намерен довести начатое до конца. Вот и всё.

Мина издала тихий, совершенно неубеждённый звук:

– Ага. Конечно.

– Она явно понятия не имеет, что делает, – продолжил я, полностью игнорируя её тон. – Ты не видела, в каком виде было это место. Если бы я не вмешался, оно бы рухнуло прямо на неё, и тогда я потерял бы платящую клиентку.

– Угу-м, – протянула Мина, медленно кивая. – Нельзя же нам терять клиентку, верно?

Я слегка прищурился:

– Мина.

– Ладно, – сказала она, растягивая слово ровно настолько, чтобы это раздражало. – Как скажешь.

Я прошёл мимо неё, схватив пальто и твёрдо намереваясь оборвать этот разговор, пока он не зашёл ещё дальше.

– Только убедись, что взял хотя бы восемь презервативов! – крикнула она мне вслед.

– Мина, – отчитал я её, как разочарованный родитель, потому что если уж она чувствовала то, что происходило между мной и Карой, то и Кара должна была понимать, а мне совсем не нужно было, чтобы между нами повисло неловкое напряжение – только не в том случае, если это разрушит наши планы на вечер, заключавшиеся в починке двери шкафа в её спальне. Единственном занятии, которое вообще должно было происходить в её спальне. Хотя, стоило мне это представить, как в брюках стало неуютно тесно.

– Что? – отозвалась она, совершенно не смутившись. – Я просто забочусь о тебе.

– Всё совсем не так.

– Это не моё дело, – ответила она, уже поворачиваясь к выходу. – Я просто говорю: подготовка – залог успеха.

– Мина.

Она махнула рукой через плечо, начисто меня игнорируя, пока шла к выходу:

– Повеселись.

***

Прогулка по городу была умиротворяющей, пока я направлялся в хозяйственный магазин за кое-какими припасами, но как только я поравнялся с витриной магазина хозтоваров «Ржавый якорь», та же назойливая мысль снова закралась в голову. Проект был почти завершён, а это значило, что и мы почти закончили, и ещё пару недель назад это было бы идеальным исходом. Мне нравился мой покой и моё уединение. Мне нравилось не думать ни о ком, кроме себя. Теперь же ничто из этого не казалось умиротворяющим, потому что я не хотел, чтобы время, проведённое вместе, подошло к концу.

Я замешкался у входа в магазин, занеся руку над дверью, но так и не толкнув её. Потому что, как бы я ни твердил себе, что всё это всегда затевалось ради дома, ради очевидных проблем с безопасностью и её полного отсутствия опыта даже в самом элементарном ремонте, теперь это было не совсем правдой. Мне нравилась её компания. Её нелепые шутки, в которых добрую половину времени едва ли был хоть какой-то смысл. То, как она упорно рвалась помогать, даже когда объективно делала только хуже. Даже уроки покера, которые она мне навязала и которые поначалу я скорее терпел, чем наслаждался ими, стали тем, чего я ждал с нетерпением, и я не был готов оставить всё это позади.

Если только… а что, если я не закончу ремонт? По крайней мере, не сейчас. Может, я слишком поздно освободился с работы, и магазин уже закрылся? Или, может, у них не оказалось нужных материалов, и их пришлось заказывать – что, весьма кстати, заняло бы пару дней на доставку? Но эта идея рассыпалась столь же быстро: с чего бы мне тогда вообще появляться у неё сегодня вечером?

Если уж держаться за отмазку с хозяйственным магазином, мне нужен был более веский повод прийти к ней домой, и тут меня осенило. Еда.

Каждый день, пока я был там, она готовила нам ужин, хотя слово «готовила» было явным преувеличением, учитывая, что это были полуфабрикаты из микроволновки день за днем – даже после того, как я привёл её кухню в рабочее состояние, что намекало на то, что кулинар из неё, скорее всего, был ужасный.

Так что сегодня, возможно, стоило сменить тактику и сказать, что вместо этого я хочу приготовить для неё сам. Я мог бы даже предложить научить её, и это выиграло бы мне ещё несколько дней. Но едва мысль оформилась, как тут же рассыпалась в прах: ведь если я научу её, я стану ей больше не нужен, и я окажусь ровно там, откуда начал.

– Блядь, – пробормотал я себе под нос, проведя рукой по волосам и зацепившись пальцами за хвост. Я вел себя как какой-то неловкий подросток, просчитывающий каждый возможный вариант. Мне не нужно было прыгать через обручи лишь ради повода увидеть её – я мог просто поступить по-взрослому и признать, что мне нравится проводить с ней время. Но с другой стороны… а что, если она не чувствует того же? Я закрыл тот эмоциональный канал, чтобы дать ей личное пространство, так что понятия не имел, что она чувствует сейчас. А вдруг ей просто нравилось моё присутствие из-за того, что я был полезен – потому что чинил вещи и давал то, в чём она нуждалась?

Нет.

Нет, она была не такой. Даже за то недолгое время, что я её знал, в ней всегда чувствовалось нечто искреннее. И да, я знал, что влечёт её ко мне, это было очевидно, но мне также хотелось верить, что за этим стоит нечто большее. Или, может быть, я просто надеялся на это.

Я развернулся от хозяйственного магазина, окончательно определившись с решением, и зашагал по улице, целиком отдавшись идее приготовить для неё ужин. Я мог сделать что-то из родных краёв – обычное традиционное японское блюдо, ничего чересчур вычурного. Лосось с рисом было бы приготовить достаточно просто.

С новым чувством цели я направился в лавку «Солёная чайка», набирая всё необходимое. Немного риса, свежая рыба, овощи и, конечно же, приправы, ведь они имели ничуть не меньшее значение, чем всё остальное.

К тому времени как я расплатился и вышел обратно на вечерний воздух, небо уже начало темнеть, а вдоль улицы зажглось мягкое сияние фонарей. Я поудобнее перехватил пакеты и свернул на тропу, ведущую к утёсам, пока в голове укладывался новый план на вечер. Оставалось лишь надеяться, что она не раскусит мою ложь.

7

.

Кар

а

На моей кухне готовил оборотень-осьминог.

Это должно было казаться странным – чем-то из сна, от которого я ещё не совсем очнулась, или началом какого-то нелепого, слегка неприличного анекдота. Пару недель назад так бы оно и было. Но сейчас? Сейчас это казалось вполне нормальным. Даже уютным, пока я стояла и наблюдала, как его щупальца двигаются с непринуждённой точностью, хозяйничая на моей кухне так, будто он проделывал это уже тысячу раз.

Я прислонилась к столешнице, наблюдая за его работой. Казалось, у каждого щупальца была собственная задача; они двигались слаженно, почти гипнотизируя: одно помешивало, другое нарезало, третье регулировало огонь на плите – и всё в безупречном ритме.

И, глядя на его работу, я совершенно не возражала против открывающегося вида.

Когда он пришёл сегодня раньше, я была полностью готова к очередному раунду ремонта. Вместо этого он явился без каких-либо стройматериалов, заявив, что магазин закрылся раньше времени, и притащил пакеты с продуктами, сказав, что не хотел приходить с пустыми руками. Часть меня в это не поверила: если в чём я всегда и была хороша, так это в умении читать людей и распознавать блеф. И что-то подсказывало мне, что он хотел завершения всей этой эпопеи с «ремонтом коттеджа Кары» ничуть не больше, чем я сама. Впрочем, я не стала выводить его на чистую воду, потому что домашний ужин звучал слишком заманчиво, чтобы задавать лишние вопросы.

В кастрюле дымился рис, а на плите шипела сковорода, где он колдовал над блюдом, которое назвал лососем терияки; от этого аромата у меня в животе уже урчало в предвкушении чего-то, что не было разогретым в микроволновке полуфабрикатом.

Я слегка переступила с ноги на ногу, плотнее прижавшись бедром к кухонной тумбе и наблюдая за ним, следя взглядом за лёгкостью его движений и спокойной уверенностью во всём, что он делал. И где-то посреди этого процесса я поняла, что буду по всему этому скучать.

Ремонт был почти закончен, и дом теперь стал пригодным для жизни. Стоит закончить, стоит починить последнее – и у него больше не останется причин возвращаться.

Осознание осело глубоко в груди, ведь как бы я ни понимала, что мне нужно продолжать жить инкогнито – а это означало одиночество из-за страха быть пойманной, – правда заключалась в том, что мне это нравилось. Мне нравился он.

К тому же он был чертовски горяч – факт, который я не смогла бы отрицать при всём желании. Каждый раз, когда он замахивался молотком или вкручивал шуруп, внутри у меня всё привычно замирало, а взгляд цеплялся за игру напрягающихся мышц. Меня тянуло к нему, очевидно. В смысле, я была уверена, что в этом городе к нему тянуло всех. Но помимо этого, когда он был рядом, я не чувствовала себя одинокой – такое новое чувство, которого я не испытывала уже очень давно.

Последние несколько лет, даже находясь в окружении толпы – в переполненных игорных притонах, среди громких голосов и вечной суеты, – я всё равно чувствовала то глубокое, неотступное одиночество, сколько бы шума ни пыталось его заглушить.

Но прямо сейчас? Стоя здесь, на этой свежеотремонтированной кухне, и глядя, как оборотень-осьминог готовит мне ужин, я больше не чувствовала себя одинокой. И мне просто хотелось удержать это ощущение изо всех сил.

Он двигался по кухне, раскладывая еду по тарелкам с таким мастерством, будто в своё время работал в ресторане. Он поставил тарелку передо мной, затем наполнил свою и присоединился ко мне за свежеотшлифованным столом – заслуга восьми весьма расторопных щупалец двухдневной давности.

– Осторожно, – предупредил он, пододвигая тарелку ближе. – Горячо.

– Я догадалась по пару, – отозвалась я с лёгким смешком. Я слегка подула на лосося, прежде чем откусить кусочек, и в то же мгновение, как раскрылся вкус, замерла: – Ох, – выдохнула я раньше, чем успела себя сдержать.

– Это хорошее «ох» или тревожное?

– Очень даже хорошее, – быстро ответила я, уже занося вилку для следующего кусочка. – В смысле, почти подозрительно хорошее.

– Не уверен, насколько это логичный вывод, – со скепсисом произнёс он.

– Ну сам подумай: ты отлично управляешься со щупальцами, приходишь и чинишь мой дом, а теперь ещё и готовишь вот так? Слишком много талантов для одного человека. Вот почему это подозрительно. – Я сделала ещё один укус, и от этого вкуса с моих губ сорвался стон: – Серьёзно, это невероятно.

Тень улыбки коснулась его губ, пока он наблюдал за мной, прежде чем попробовать собственную порцию:

– Мне всегда нравилось готовить. Это занятие меня расслабляет, и если бы я не подался в массажный бизнес, то, скорее всего, стал бы шеф-поваром и открыл здесь в городе свой маленький японский ресторанчик.

– Я бы, наверное, ужинала там каждый вечер, – пробормотала я с набитым рисом ртом. – И где ты научился так готовить?

– Дома. Я с малых лет учился готовить многие традиционные блюда.

– Правда? А что ещё ты умеешь?

– Самое разное. Мисо-суп, например, – ответил он. – На правильный бульон даси уходит время, но это выполнимо. Окинавскую собу. Рыбу на гриле, приготовленную разными способами в зависимости от сезона. И практически любое блюдо из риса.

Я даже не была уверена, существовали ли вообще некоторые из названных им слов, но звучали они невероятно аппетитно:

– Ты сейчас так небрежно перечисляешь то, что уже звучит лучше всего, что я ела за последние полгода.

– В них нет ничего сверхсложного, но чтобы блюда получились как надо, определённо требуются терпение и точность, – просто сказал он.

– Что ж, что бы ты там ни делал, это работает. Это потрясающе.

– Я так и думал, что тебе понравится. Потому и выбрал это блюдо. Нужно было посрамить те безвкусные полуфабрикаты из микроволновки и показать тебе, какой настоящая еда должна быть на вкус. Если подойти к делу с вниманием и заботой, еда может дарить не меньше утешения и покоя, чем массаж.

Я тихо рассмеялась и сделала ещё один укус – на этот раз медленнее, позволяя себе прочувствовать каждую крупицу вкуса. Каждую приправу, каждый слой, каждую каплю вложенной заботы. Насыщенность глазури, то, как безупречно всё сочеталось – словно блюдо создавалось с душой, а не лепилось на скорую руку. Это было самое вкусное из всего, что я когда-либо пробовала, и внезапно меня захлестнули эмоции, когда осознание начало доходить до глубины души.

Потому что дело было не только в еде. А в том, что кто-то приготовил её… для меня.

Никто прежде не делал такого для меня. В смысле, конечно, Аарон изредка заказывал мне бургер с картошкой, но он никогда по-настоящему не готовил для меня. Даже в самом начале, когда я была по уши в него влюблена, когда готова была на всё ради него… когда я и пошла на всё ради него, что в итоге и привело меня к Завьеру. Человеку, который делал что-то хорошее лишь тогда, когда ждал чего-то взамен – словно доброта была сделкой и я оставалась должна ему за каждую её крупицу. Это всегда был торг. Обмен, который никогда не казался равным и заставлял меня чувствовать себя всё более ничтожной каждый раз, когда я подыгрывала. Но у меня, по сути, не было выбора. Я подписала отказ от собственной жизни, и после этого речь шла лишь о выживании.

Но это… это было совсем другое.

Октавиус ничего от меня не требовал. Он просто отдавал. Отдавал свои навыки, своё время и, пожалуй, что самое удивительное – своё терпение. Ведь я знала, что порой бываю невыносимой. И всё же он приходил каждый день и никогда ничего не просил взамен.

Мои пальцы чуть крепче сжали вилку, когда что-то дрогнуло в груди. Дыхание сбилось – ровно настолько, чтобы выдать меня, – и прежде чем я успела сдержаться, я почувствовала, как по щеке скатилась слеза.

Взгляд Октавиуса мгновенно метнулся ко мне, словно он почувствовал точную секунду, когда это произошло:

– Прости, – тут же произнёс он. – Дело в специях? Я переборщил?

Я быстро покачала головой, смахнув слезу со щеки:

– Нет. Нет, всё… – Я судорожно выдохнула. – Всё идеально.

– Тогда почему ты плачешь?

Я слабо, прерывисто рассмеялась:

– Ничего страшного. Глупости, правда.

– То, что ты живёшь в этой халупе – вот это глупости, – ровно возразил он. – Но это не помешало мне тебе помочь. Так позволь помочь и сейчас. – Его глаза изучали моё лицо, и во всём его выражении сквозило столько честности и искренности, что я поняла: соврать ему я не смогу. – Кара, почему ты плачешь?

– Просто… просто никто раньше этого не делал. Не готовил для меня, в смысле, и не заботился обо мне. Во всяком случае, вот так.

Выражение его лица едва заметно изменилось – что-то напряглось под маской невозмутимости, словно он складывал кусочки мозаики быстрее, чем мне хотелось бы.

– Не то чтобы я думаю, будто ты… – Я осеклась, быстро мотнув головой. – Я знаю, что ты не нянчишься со мной или вроде того. Просто… это было приятно. То, что ты помогаешь мне с домом, приходишь каждый день и ничего не просишь взамен. Наверное, я просто к такому не привыкла.

– Это… – Он запнулся, словно сомневался, стоит ли давить, затем прочистил горло и продолжил осторожнее: – Это что-то из твоего прошлого? От тебя всегда ждали отдачи взамен на любую услугу?

Я ничего не ответила, и это молчание сказало куда больше любых слов, которые я могла бы произнести.

Я видела, как его пальцы слегка сжались на столе, а челюсти стиснулись – словно он уже знал ответ, и тот пришёлся ему совсем не по вкусу.

– Кара, я здесь не для того, чтобы тебя судить. Но до Бухты полумесяца… твоя прошлая жизнь… – Он замолчал на мгновение, и я увидела, как тень тревоги накрыла его лицо. – Тебя заставляли делать то, чего ты не хотела?

Я опустила взгляд, внезапно испугавшись, что если буду смотреть на него слишком долго, всё выплеснется прямо здесь. Ведь он подобрался уже слишком близко к правде, отрицать это было бессмысленно. Но я не могла просто взять и рассказать ему. Не могла выложить всё начистоту, не могла позволить ему увидеть, насколько всё было плохо на самом деле. Поэтому я сделала то, что делала всегда – нацепила покерфейс. Или, по крайней мере, попыталась.

– Всё нормально, – быстро бросила я, отворачиваясь, чтобы отмахнуться от этого, будто это сущий пустяк. – Это не имеет значения.

Я пыталась сохранить бесстрастное выражение лица, но всё равно не могла сдержать слёзы, продолжавшие катиться из глаз. Я не могла унять дрожь во всём теле, когда всё, что я так долго зарывала глубоко внутри, слишком близко подступило к поверхности.

Так продолжалось до тех пор, пока я не почувствовала это и не замерла как вкопанная. Мягкое, знакомое касание к моей щеке.

Одно из его щупалец осторожно скользнуло по коже, стирая слезу прежде, чем та успела упасть ниже. Прикосновение было настолько нежным, что у меня снова перехватило дыхание, но теперь уже по совершенно иной причине. Мой взгляд метнулся к его глазам, и я поняла, что он замер точно так же, как и я – словно всё мгновение застыло вокруг нас.

– Я чувствую это, – тихо произнёс он, почти шёпотом, не отрывая взгляда от моих глаз. – Ты всё ещё держишь в себе так много. – Его щупальце продолжало мягко гладить мою щеку, и я не удержалась, едва заметно прильнув к нему. – Я чувствую здесь печаль, но больше всего – страх.

Я слабо, прерывисто рассмеялась, хватаясь за любую соломинку, лишь бы свернуть с той дорожки, куда всё катилось:

– Ну да. Так бывает, когда живёшь в доме, который постоянно пытается тебя прикончить.

– Нет, – тут же отрезал он. – Здесь кроется нечто более глубокое. – Его взгляд неотрывно изучал моё лицо. – Что ты мне недоговариваешь?

На мгновение мне почти захотелось рассказать ему всё. Слова застыли прямо на грани, готовые сорваться с языка, давя на зубы изнутри так, словно собирались выплеснуться наружу, хочу я того или нет.

Это ведь было бы так просто, правда? Просто сказать всё и сбросить с себя правду, которую я несла с самого момента приезда сюда. Возможно, это была та самая возможность, которая мне требовалась, – шанс наконец выплеснуть всё наружу. Возможно, рядом с ним было безопасно, возможно, ему я могла довериться. Но столь же быстро, как пришла эта мысль, за ней последовало нечто куда более холодное.

Реальность.

Потому что было неважно, насколько жалкой была моя прошлая жизнь или от кого я бежала. Существовало кое-что другое, нечто куда более опасное. Я была человеком. И мне нельзя было находиться здесь. Мои пальцы сами собой коснулись жемчужины на шее, пока эта правда эхом отдавалась внутри.

Что, если я расскажу ему, а он отреагирует совсем не так, как я надеюсь? Что, если он кому-то расскажет? Что, если я потеряю это место – единственное, где чувствовала себя хотя бы относительно в безопасности с тех пор, как всё пошло прахом? Что тогда?

Снова в бега. Снова оглядываться через плечо на каждом шагу. Снова выживать вместо того, чтобы жить.

Нет. Я не могла так рисковать. Только не тогда, когда наконец обрела нечто, похожее на свободу, пусть даже и хрупкую. И я не была готова увидеть, как он посмотрит на меня, узнай он правду: что я не такая, как все в этом городе, что я вообще не принадлежу этому месту. Я не была готова к отвращению, которое могло последовать, или, что ещё хуже, к чувству предательства, которое накроет его после всего.

Я тяжело сглотнула, загоняя слова обратно туда, где им и место, запирая их на замок прежде, чем они успеют натворить бед. Вместо этого я сосредоточилась на эмоциях, в которых уже начинала тонуть, – тех самых, которые, как я знала, он чувствовал, особенно пока его щупальце всё ещё лежало на моей щеке.

– Ты можешь убрать это? – спросила я вместо этого, и голос прозвучал тише, чем я рассчитывала.

Его взгляд не отрывался от моего, словно он впитывал каждую тень эмоций, каждую перемену, которую я безуспешно пыталась скрыть:

– Ты хочешь тот повторный сеанс, который я предлагал?

– Да, – ответила я, но тут же вспомнила, что в моём бюджете на данный момент это как-то не предусмотрено. Может, он разрешит записать в долг? – Но у меня сейчас нет денег, учитывая все эти траты на ремонт, хотя я клянусь, что смогу заплатить тебе, как только…

– Этот сеанс за счёт заведения, – сказал он, не оставляя места для споров, отчего моё сердце сжалось ещё сильнее: ведь этот мужчина снова предлагал мне что-то, не ожидая ничего взамен.

У меня не было времени разводить церемонии и настаивать на оплате. Мне просто нужно было избавиться от этого чувства, так что я согласилась без лишних споров:

– Хорошо. Мы можем сделать это прямо сейчас? Если тебе удобно, можно прямо здесь.

Что-то в выражении его лица тогда изменилось. Глаза слегка потемнели, и в ответ мой пульс сбился с ритма. Он долго молчал, и я поймала себя на том, что затаила дыхание в ожидании ответа.

Наконец он на миг прикрыл глаза и кивнул:

– Иди ложись на кровать, – произнёс он; голос снова звучал ровно, подчёркнуто сдержанно. – Я соберу то, чем можно воспользоваться здесь, и мы начнём.

Я тут же поднялась, слегка удивлённая тем, как быстро он согласился сделать это здесь, у меня дома, а не в своём салоне. Это ощущалось… иначе. Как-то более интимно. Но я не стала задавать вопросов, пока ноги несли меня по короткому коридору, а мысли уже кружились в десятке направлений разом.

Потому что да, я жаждала облегчения. Я хотела, чтобы тяжесть в груди ослабла, чтобы страх и печаль разжали свою хватку, пусть даже ненадолго. Но под всем этим крылось кое-что ещё. То, в чём я изо всех сил старалась не признаваться себе с самого первого нашего сеанса.

Ведь сколько бы раз я ни воображала, как он снова касается меня, прямо сейчас это должно было произойти наяву.

Я шагнула в спальню и подошла к кровати, опустившись на неё, пока матрас подо мной слегка прогибался. Я перевернулась на живот; платье сместилось от движения, и в такой позе я вдруг очень остро осознала, как мало оно на самом деле способно прикрыть, отчего к шее прилил жар. Угораздило же меня влюбиться в платья в стиле пин-ап – милые, конечно, но отнюдь не скромные в таком положении. Я завела руку назад, натягивая подъюбник как можно ниже; подол лёг на заднюю поверхность ног, пока я поправляла его, аккуратно заправляя под бёдра.

Сердце колотилось, предвкушение пульсировало во мне так, что не имело ничего общего со страхом и полностью относилось к чему-то куда более сложному. Я знала, что должна успокоиться, прежде чем он заметит и почувствует всё то, что я пыталась удержать внутри.

Я сделала медленный вдох, затем ещё один, заставляя пульс выровняться. Закрыв глаза, я позволила тишине окутать комнату.