Текст книги "Развод. Новая «я» (СИ)"

Автор книги: Лиза Беккер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

Глава 7

Глава 7

– Как вы себя чувствуете? – мягко спросила медсестра, едва я открыла глаза.

Её голос доносился будто сквозь плотный туман.

Я несколько раз моргнула, пытаясь понять, где нахожусь, и только потом почувствовала всё тело – тяжелое, ломкое, будто меня действительно переехал поезд.

Каждая клеточка ныла, дыхание давалось с трудом, а в груди стояла тупая, глухая боль. Но вместе с ней было и другое чувство – облегчение.

Я была жива.

А значит, всё остальное можно пережить.

Я ничего не ответила.

Сил хватило только на то, чтобы медленно повернуть голову и осмотреть палату. Белые стены, приглушённый свет, запах больницы – всё это казалось нереальным, как чужой сон.

– Вы пришли в себя, и это уже очень хорошо, – продолжила медсестра с ободряющей улыбкой. – Операция прошла успешно. Опухоль была небольшой, врач постарался сделать всё максимально аккуратно. Не переживайте, сейчас самое важное – восстановление.

Слова “аккуратно” и “успешно” должны были меня успокоить, но я думала совсем не об этом.

Не об операции.

Не о шрамах.

Даже не о боли.

Почему-то в ту секунду меня волновало только одно – что теперь будет со мной дальше. И с моей жизнью, которая ещё вчера казалась привычной, а сегодня уже рассыпалась на острые, болезненные осколки.

Я закрыла глаза и снова провалилась в сон, тяжёлый и бесконечный.

Мне казалось, что я спала целую вечность.

Когда я окончательно пришла в себя, рядом уже был врач. Он внимательно осмотрел меня, заглянул в карту и сообщил спокойным, уверенным голосом:

– Опухоль удалили. Химиотерапия хорошо её купировала. Сейчас вам нужно будет пройти ещё курс таблеток по протоколу, но в целом мы добились хорошего результата.

Я посмотрела на него, не до конца веря услышанному. Внутри всё сжалось от тревоги и надежды одновременно.

– То есть… этой опухоли во мне больше нет? – спросила я почти по-детски, и голос предательски дрогнул.

Врач кивнул, тепло и очень по-человечески.

– Нет. Больше нет. Но вам нужно быть сильной, Анна. Впереди восстановление. Думаю, очень скоро вы вернётесь к нормальной жизни.

Я слабо улыбнулась.

– Спасибо.

Но про себя я подумала совсем другое: никакой нормальной жизни у меня уже не будет.

После операции я провела в больнице ещё несколько недель.

Дни тянулись медленно, почти одинаково: уколы, капельницы, таблетки, осмотры, анализы. Я училась заново привыкать к собственному телу, которое стало слабым и чужим. Училась вставать с кровати без дрожи в коленях, пить воду маленькими глотками, дышать глубже, терпеть. И всё же, как ни странно, именно в больнице я начала постепенно чувствовать себя лучше.

Анализы приходили в норму, узи ничего не показывало, и это было почти чудом.

Когда мне назначили день выписки, я впервые за долгое время по-настоящему испугалась не больницы, а возвращения домой.

Дом, который раньше был местом тепла и привычного уюта, теперь казался мне чужим.

Рома приходил ко мне в больницу несколько раз, но я с ним не разговаривала.

Не могла.

Не хотела.

Внутри меня всё слишком болело – и не только от болезни. Его взгляд, его присутствие, его голос напоминали мне о предательстве так же невыносимо, как свежая рана напоминает о себе при каждом движении.

Таню я больше не видела. И видеть не хотела.

В день выписки за мной приехали Рома и Тимофей.

Как только сын увидел меня, его глаза вспыхнули радостью, и он буквально бросился мне навстречу.

– Мама! Наконец-то ты возвращаешься домой! – воскликнул он, крепко обнимая меня за талию.

Я прижала его к себе, вдохнула родной запах волос и на мгновение позволила себе забыть обо всём.

– Да, мой хороший, – прошептала я, погладив его по спине. – Я очень соскучилась.

На Рому я посмотрела лишь мельком – холодно, почти безразлично. Не потому, что мне было легко. Наоборот. Потому что смотреть на него иначе я уже не могла.

По дороге Тимофей не умолкал ни на минуту. Он рассказывал обо всём сразу: как заканчивал учебный год, как почти исправил оценку по математике, как с ребятами что-то мастерили в школе, как скучал по мне вечерами.

Я слушала его и ловила каждое слово, как будто это было самое важное, что есть в моей жизни.

Наверное, так оно и было.

Я улыбалась, кивала, задавала короткие вопросы и радовалась уже тому, что могу просто сидеть рядом с сыном, слышать его голос, видеть его живые глаза, чувствовать, что я ему нужна.

Но разговаривать с мужем мне не хотелось. Совсем.

За те недели, что я провела в больнице, я приняла решение, которое сначала казалось невозможным, а потом стало единственно верным.

Я разведусь.

Жить с человеком, который предал меня – и сделал это так жестоко, безжалостно, – я не смогу.

Не смогу ни простить, ни забыть.

Даже ради сына.

Даже ради того, чтобы сохранить видимость семьи.

Потому что после такого между нами уже ничего не было. Только пустота, боль и то самое чувство, когда внутри навсегда что-то ломается.

Когда мы приехали домой, всё казалось до странного привычным: знакомые стены, кухня, ужин, тихие разговоры. Как будто жизнь просто сделала вид, что ничего не произошло.

Мы, как и раньше, сели все вместе за стол. Тимофей болтал, рассказывал о школе, о друзьях, о каких-то смешных мелочах. Я старалась слушать его внимательно, не выпадая из реальности. Рома несколько раз пытался начать разговор, но я ни разу не поддержала его. Отвечала коротко, сухо, без тепла.

Тимофей заметил это почти сразу.

– Вы что, поругались? Или обиделись друг на друга? – настороженно спросил он, переводя взгляд с меня на Рому.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Сердце болезненно екнуло.

– Нет, милый, – мягко ответила я, заставив себя улыбнуться. – Я просто очень устала и хочу немного отдохнуть.

Это была ложь. Но ложь во имя спокойствия сына.

Он, кажется, поверил. Или сделал вид, что поверил.

Вскоре Тимофей поднялся наверх готовиться ко сну. И только когда его шаги стихли в коридоре, я позволила себе наконец посмотреть на Рому по-настоящему.

Долго.

Прямо.

Без маски, без попытки быть “удобной” и “спокойной”.

Он сидел напротив, напряжённый, будто заранее чувствуя приближение чего-то необратимого.

Я сделала глубокий вдох и произнесла ровным, почти ледяным голосом:

– Нам нужно развестись, – сказала я спокойно.

Он вскинул голову.

– Ань, ты сейчас не в том состоянии, чтобы такие вещи говорить. Давай не будем рубить с плеча.

Я смотрела на него и не верила, что он правда это говорит.

Неужели он всё ещё думает, что дело в эмоциях? Что я просто устала, переболела, накрутила себя, а потом передумаю?

– Я абсолютно в том состоянии, чтобы это сказать, – ответила я ровно. – И я не передумаю.

Он сжал челюсть.

– Да ты хотя бы понимаешь, что сейчас всё разрушишь?

Я горько усмехнулась.

– Я? Это я всё разрушу?

Рома отвёл взгляд, но всего на секунду. Потом снова посмотрел на меня, уже с раздражением и каким-то упрямым, почти жалким неверием.

– Аня, я же сказал: давай забудем. Начнём сначала.

– Сначала? – я коротко рассмеялась, но в этом смехе не было ничего смешного. – После всего, что ты сделал?

Он молчал.

И это молчание сказало мне больше, чем любые оправдания.

– Тебе лучше пожить пока у мамы, – продолжила я. – Мне нужен покой. И рядом с тобой его не будет.

– Ты выгоняешь меня? – спросил он глухо.

Я посмотрела на него прямо.

– Я возвращаю себе жизнь.

Рома откинулся на спинку стула и провёл рукой по лицу. Впервые за весь вечер он выглядел не злым, не уверенным, не самодовольным.

Потерянным.

– Аня… – начал он тише. – Я не хотел, чтобы всё так вышло.

– Но вышло именно так, – ответила я. – И это твой выбор. Не мой.

Он ничего не сказал.

Не стал спорить. Не попытался подойти. Не схватил меня за руку, как это обычно делают в плохих фильмах. Просто сидел молча, уставившись в одну точку, и я вдруг ясно увидела: до него наконец дошло, что назад дороги нет.

Что я не передумаю.

Что его “давай забудем” больше не работает.

Что семью нельзя склеить одним обещанием, если ты сам её разбил.

Я развернулась и пошла к лестнице, чувствуя, как дрожат колени, но не позволяя себе остановиться.

Потому что если я сейчас оглянусь, если позволю себе хоть на секунду усомниться – я снова провалюсь туда, где мне уже однажды было слишком больно.

А я больше не хотела туда возвращаться.

И теперь мне предстояло собрать себя заново – по кусочкам, по осколкам, по дыханию.

Без него.

Глава 8

Глава 8

Рома не стал спорить.

И это, пожалуй, удивило меня даже больше, чем если бы он начал кричать, оправдываться или, как обычно, пытаться вывернуть всё так, будто виновата снова я.

Но уже утром, он молча прошёл в комнату, собрал свои вещи, несколько раз нервно бросил взгляд в мою сторону и, не сказав больше ни слова, ушёл.

На какое-то время – к матери.

А потом, как он сам сухо сообщил, собирался переехать в нашу квартиру. Ту самую, где сейчас жили квартиранты.

Я смотрела, как он застёгивает сумку, и не чувствовала ничего, кроме странной, звенящей пустоты. Ни боли. Ни истерики. Ни желания остановить его, схватить за рукав, попросить остаться.

Только усталость.

И облегчение.

Я была благодарна ему хотя бы за это – за то, что не устроил спектакль, не унижал меня ещё сильнее, не заставлял рвать себе сердце окончательно.

Уже у двери он задержался, обернулся и посмотрел на меня так, будто всё ещё надеялся на что-то. Будто ждал, что я сейчас одумаюсь, передумаю, сделаю вид, что ничего не случилось.

– Надеюсь, ты ещё передумаешь, – тихо сказал он.

Я подняла на него глаза.

И ничего не ответила.

Потому что отвечать было нечего.

Потому что внутри меня уже всё решилось.

Тимофею я сказала только, что папа пока поживёт отдельно. Без лишних подробностей. Без грязи. Без правды, которая могла бы ранить сына ещё сильнее.

Но он оказался слишком наблюдательным.

– Это из-за тёти Тани? – вдруг спросил он, глядя на меня очень серьёзно, не по-детски внимательно.

Я замерла.

Сердце неприятно сжалось.

Я растерялась и на секунду даже не нашлась, что сказать.

– Я… – начала я, но осеклась.

Тимофей нахмурился, потом опустил глаза и тихо, почти шёпотом добавил:

– Мне кажется, я видел, как они целовались… но подумал, что мне показалось.

Я почувствовала, как по телу прошёл холод.

Всё внутри словно оборвалось и упало куда-то в пустоту.

Услышать это от собственного ребёнка – было невыносимо.

От сына.

От мальчика, который, возможно, долго носил в себе эту картинку и молчал.

У меня защипало в глазах, но я не позволила себе расплакаться. Не сейчас. Не при нём.

Теперь я окончательно поняла, что с Ромой всё было правильно.

И что развода не избежать.

Более того – я уже не хотела его избегать.

Я присела перед Тимофеем, осторожно взяла его за руки и заставила себя улыбнуться.

– Не переживай, родной, – сказала я как можно мягче. – Мы с папой взрослые и сами разберёмся. А главное – мы очень тебя любим. И это уже точно никогда не изменится.

Сын молча смотрел на меня своими серьёзными глазами, а потом чуть кивнул. Не совсем уверенно, но всё же кивнул.

Я погладила его по голове.

– А тебе, кстати, пора готовиться к лагерю. Ты ведь не забыл, что уже через два дня уезжаешь?

Эта тема, к счастью, мгновенно отвлекла его.

Лицо Тимофея посветлело, он даже немного оживился.

– Конечно, не забыл! – с энтузиазмом ответил он. – Тренер сказал, что там мы будем заниматься ещё больше. И вообще, будет круто!

– Ну тогда давай собери всё, что хочешь взять с собой, а я постираю и подготовлю, – улыбнулась я.

Он тут же расправил плечи, будто уже почувствовал себя почти взрослым.

– А можно я потом с Мишей в футбол пойду поиграю? А то потом три недели не увидимся…

– Конечно, сынок, – мягко ответила я. – Только сначала принеси одежду.

Он кивнул и почти сразу убежал в комнату.

Когда Рома с вещами уехал утром, а Тимофей ушёл гулять с другом, я осталась одна.

Совсем одна.

Дом вдруг показался слишком тихим. Слишком пустым. Слишком большим для одного человека, который ещё вчера изо всех сил пытался держаться за привычную жизнь.

Я опустилась на диван и на несколько секунд закрыла глаза.

Плана, как жить дальше, у меня не было.

Вообще.

Только ощущение, что я стою на обломках своей прежней жизни и пока не понимаю, в какую сторону делать первый шаг.

Впереди был месяц реабилитации.

Месяц, в котором мне предстояло заново учиться смотреть на себя, принимать своё отражение, привыкать к новому телу и новой реальности.

Я поднялась, сняла косынку и медленно подошла к зеркалу.

Несколько секунд молча смотрела на своё отражение.

Да уж…

От волос почти ничего не осталось.

Редкие, жалкие пряди смотрелись так, будто их просто забыли убрать после неудачной попытки сделать вид, что всё в порядке.

Я невесело усмехнулась.

– Ну красавица, – сказала я себе тихо. – Просто загляденье.

И неожиданно для самой себя почувствовала: нет, плакать я не хочу.

Не сегодня.

Не сейчас.

Вместо этого я резко развернулась, достала машинку для волос, которой раньше стригла сына, и, не давая себе времени передумать, начала брить голову.

Прядь за прядью.

Медленно.

Безжалостно.

Будто с каждым движением я снимала с себя не только остатки волос, но и всё, что было связано с прошлой жизнью: страх, слабость, беспомощность, отчаяние.

Когда я закончила, в ванной стало очень тихо.

Я ещё долго стояла перед зеркалом и смотрела на новую себя.

Лысую.

Незнакомую.

И вдруг поймала себя на странной мысли: а ведь так даже лучше.

Немного макияжа.

Чуть-чуть уверенности.

Правильный взгляд.

И можно будет выглядеть не как женщина, которую измучила болезнь, а как яркая, смелая, немного дерзкая женщина, которой просто надоело носить на голове лишнее.

Никто и не догадается, через что я прошла.

И всё же мне захотелось подстраховаться.

Купить парик.

Не для того, чтобы спрятаться окончательно, а для того, чтобы самой выбрать, как буду выглядеть в этот период. Чтобы не шокировать окружающих. Чтобы самой решать, что и кому показывать.

Ещё бы не мешало немного загореть.

И, наверное, набрать вес.

Я посмотрела на себя в отражении и невольно хмыкнула.

– Раз уж я выжила, – сказала я себе, – значит, пора приводить себя в порядок.

Не откладывая покупку парика надолго, я быстро собралась и поехала в торговый центр.

В магазине париков меня встретила приветливая девушка-консультант.

Она была улыбчивой, аккуратной, с идеальным макияжем и таким тоном, будто могла продать человеку даже уверенность в завтрашнем дне.

– Что могу вам предложить? – сразу спросила она.

Я на секунду растерялась, потом честно призналась:

– Если бы я знала… Я сама пока не понимаю, чего хочу. Надо мерить и смотреть.

Девушка понимающе кивнула.

– Тогда показывайте, какие модели вам приглянулись. Я всё принесу в примерочную.

От разнообразия у меня буквально разбегались глаза.

Парики были разных цветов, длин, оттенков, с локонами, прямые, гладкие, с объёмом, с чёлкой, без чёлки… И чем дольше я смотрела, тем сильнее понимала: мне не хочется возвращаться к чему-то похожему на мои прежние волосы.

Нет.

Мне нужно было что-то другое.

Новое.

Авантюрное.

Может быть, даже немного вызывающее.

Такое, чтобы, посмотрев в зеркало, я увидела не больную женщину, а ту, которая решилась на перемены.

Я выбрала целую кучу вариантов и отправилась в примерочную.

Дальше начался почти странный, даже немного увлекательный процесс. Я примеряла парики один за другим, крутилась перед зеркалом, фотографировала себя с разных ракурсов, делала серьёзное лицо, потом улыбалась, потом снова смотрела с сомнением.

И всё это почему-то постепенно переставало казаться трагедией.

Наоборот – в этом была какая-то странная свобода.

Можно попробовать быть другой.

Можно выбрать себя заново.

Можно даже, черт возьми, стать красивее, чем прежде.

По привычке я уже почти открыла телефон, чтобы отправить фотографии Тане и попросить совета. Раньше она бы точно помогла: честно сказала бы, что подходит, а что смотрится ужасно.

Но я тут же остановилась.

И вспомнила.

У меня больше нет подруги.

Эта мысль неприятно кольнула, но я не позволила себе провалиться в неё слишком глубоко. Не сегодня.

Наконец я остановилась на одном варианте.

Каре.

Пепельно-белый цвет.

Стильный, холодный, немного дерзкий оттенок, который будто специально был создан для того, чтобы не прятаться, а заявлять о себе.

Я посмотрела на себя в зеркале и впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему.

Почти уверенно.

Почти с вызовом.

Многие девушки стригут каре после разрыва отношений, – подумала я с лёгкой иронией. – А я просто куплю себе такое каре, будто так и было задумано.

И почему-то эта мысль придала мне сил.

Я оформила покупку, поблагодарила консультанта и вышла из торгового центра уже с ощущением, что сделала первый шаг.

Маленький, почти смешной.

Но шаг.

А значит – назад дороги уже нет.

Довольная покупкой, я направилась домой.

Строить новую жизнь.

И, возможно, новую себя.

Глава 9

Глава 9

– Всё, Тимоша, веди себя хорошо и не забывай звонить мне каждый день, – сказала я, провожая сына к автобусу.

Он обернулся, улыбнулся мне своей ещё совсем детской, но уже такой серьёзной улыбкой и кивнул.

– Не переживай, мам. Всё будет хорошо, – пообещал он.

Я махнула ему рукой, стараясь не показывать, как сильно сжимается сердце. Автобус тронулся, увозя моего мальчика на несколько недель вперёд, в его маленькую отдельную жизнь, в лагерь, где его ждали тренировки, новые впечатления и, наверное, первые настоящие самостоятельные победы.

Я постояла ещё немного, пока автобус не скрылся за поворотом, а потом медленно пошла к машине.

Пора было возвращаться домой.

И, как ни странно, я уже чувствовала себя лучше.

С каждым днём становилось легче.

Аппетит понемногу возвращался. Сон больше не был таким тревожным. Жизнь переставала казаться беспросветной и безнадёжной. В ней снова появлялись маленькие, почти незаметные вещи, за которые можно было зацепиться: чашка чая по утрам, тёплый воздух у открытого окна, спокойствие в груди вместо постоянной внутренней дрожи.

Иногда я даже ловила себя на том, что ловлю какую-то тихую радость от обычных вещей. А это уже было похоже на возвращение к жизни.

Но в один из дней зазвонил телефон.

Я посмотрела на экран и почувствовала, как внутри всё неприятно напряглось.

Звонила мама Ромы.

Я нахмурилась.

Разговаривать с ней совсем не хотелось. Слишком свежи были воспоминания, слишком много в её голосе всегда было этой раздражающей уверенности в своей правоте. Но в конце концов я всё-таки решила ответить.

Она ведь мне ничего плохого не сделала… напрямую.

– Здравствуйте, Ирина Михайловна, – произнесла я ровно.

– Здравствуй, Анечка, – её голос звучал почти ласково, но в нём уже чувствовалось что-то настойчивое. – Как ты себя чувствуешь?

Я помолчала секунду, прежде чем ответить:

– Спасибо, уже намного лучше.

– Я звоню по поводу Ромы, – тут же перешла она к делу. – Прости ты его уже. Он очень жалеет.

Я прикрыла глаза и медленно вдохнула.

Конечно.

Именно для этого она и звонила.

– Ирина Михайловна, мы сами всё решим, – спокойно ответила я. – Вернее, уже решили.

Она даже не дала мне договорить.

– Но он же тебя не бросил, когда узнал про диагноз. Он был рядом! – с нажимом сказала она. – И вообще, в твоём положении лучше самой просить его вернуться. Кого ты теперь найдёшь, такая? Пусть он оступился, но это же не такая уж беда. Мужчины, знаешь ли, не всегда идеальны.

Я не сразу поверила, что слышу это вслух.

Внутри всё похолодело.

– Вы вообще себя слышите? – тихо, но твёрдо спросила я. – Я всё для себя уже решила.

Но она, похоже, только этого и ждала – чтобы показать своё истинное лицо.

– Ишь ты! Решила она! – резко выплюнула свекровь, и в её голосе уже не осталось ни капли мягкости. – Коза неблагодарная! Выбирает ещё! Вот и останешься одна до конца своих дней!

От её слов у меня буквально перехватило дыхание.

На несколько секунд я просто замерла, не веря, что она действительно это сказала. Что вслух. Что мне. Женщине, которой и так было непросто, которая проходила через тяжёлое лечение, через боль, страх и одиночество.

Но даже это было уже не страшно.

Противно – да.

Обидно – нет.

– До свидания, – только и сказала я.

И отключила звонок.

Несколько минут я просто стояла посреди комнаты с телефоном в руке и смотрела в одну точку. Внутри было пусто и глухо, словно кто-то выжег последние остатки сомнений.

Мне хотелось одного: как можно скорее оборвать все связи с этой семьёй.

Хватит.

Достаточно.

Мало того, что её сын предал меня. Мало того, что я сама проходила через всё это на пределе сил. Так теперь ещё и она считала возможным оскорблять меня, будто имеет на это право.

Я глубоко вдохнула и выдохнула.

Успокоиться.

Мне нужно было успокоиться.

Я решила пойти прогуляться по набережной – просто выйти из дома, подышать воздухом, посмотреть на воду и дать голове хоть немного отдохнуть от чужой злости.

Перед выходом я нанесла лёгкий макияж, аккуратно надела свой парик и посмотрела на себя в зеркало.

И неожиданно мне понравилось то, что я увидела.

Даже очень.

Образ получился непривычным, но ярким. Чуть дерзким. Чуть загадочным. И, как ни странно, очень моим.

На набережной было много людей.

Город жил первым настоящим месяцем лета. Люди гуляли парами и компаниями, фотографировались, ели мороженое, смеялись, кто-то сидел на лавочках с кофе, кто-то просто смотрел на реку. В воздухе стоял тот самый июньский запах – тёплый, влажный, с примесью воды, солнца и свободы.

Я выбрала свободную скамейку и села, опустив взгляд на реку.

Вода всегда действовала на меня успокаивающе.

В ней было что-то особенное. Она не задавала вопросов. Не требовала ответов. Не осуждала. Просто текла, отражая свет, облака и чужие жизни, и от этого становилось немного легче.

Я сидела так несколько минут, пока не заметила мужчину с фотоаппаратом.

Он стоял чуть поодаль и явно ловил кадр за кадром. На первый взгляд – типичный фотограф. И вместе с тем в нём было что-то притягательное.

Длинные волосы, собранные в небрежный пучок.

Лёгкая небритость.

Майка с короткими рукавами, открывающая крепкие, загорелые руки.

На запястьях – несколько браслетов.

Он выглядел как человек, который живёт творчеством, а не просто им занимается.

И именно в этот момент я поняла, что он сфотографировал меня.

Я нахмурилась и, не сдержавшись, спросила:

– Что вы делаете?

Он оторвался от камеры, посмотрел на меня и виновато улыбнулся.

– Извините, не смог удержаться. Это уже профессиональное, – сказал он.

Я вопросительно посмотрела на него, скрестив руки на груди.

– Вообще-то я не давала согласия на фотосессию.

Он не смутился. Наоборот, в его взгляде мелькнула такая лёгкая, почти мальчишеская уверенность, что я невольно задержала на нём взгляд.

– Тогда, может, мы это исправим? – спросил он и чуть приподнял камеру. – Меня зовут Марк. Я профессиональный фотограф. Можно я вас пофотографирую?

Я невольно округлила глаза.

– Простите, но я сейчас не в лучшей форме, – ответила я честно.

Он удивлённо приподнял брови, словно я сказала что-то совсем не то.

– Неправда, – сказал Марк сразу. – Вы прекрасны. Просто… взгляд у вас будто потухший. Но, знаете, именно это и делает образ таким сильным. В нём есть загадка. Настроение. История.

Я хмыкнула, не зная, что на это ответить.

– Ну, если хотите – фотографируйте, – сказала я наконец. – Мне всё равно.

Хотя на самом деле мне было не всё равно.

Просто сейчас я вдруг подумала, что, возможно, новая я действительно имеет право на такие странные, спонтанные встречи.

Возможно, старая Аня встала бы и ушла.

Смутилась бы.

Отмахнулась бы.

А эта – другая, уже немного изменившаяся – почему-то решила остаться.

Марк сразу оживился.

Он начал настраивать камеру, менять ракурсы, что-то говорить про свет, тень, линию шеи и мою осанку. Я сначала сидела скованно, но постепенно расслабилась.

А потом и вовсе вошла во вкус.

Оказалось, это даже весело.

Очень.

Я меняла позы, чуть поворачивала лицо, смотрела то в сторону реки, то прямо в камеру. Марк ловил мои движения с таким вниманием, будто искал не просто красивый кадр, а что-то более глубокое, почти личное.

И в какой-то момент мне вдруг захотелось его слегка шокировать.

Я медленно сняла парик.

Марк замер.

Но даже в этот момент его пальцы не дрогнули – он почти машинально сделал ещё несколько снимков, а потом опустил камеру и посмотрел на меня уже совсем по-другому.

– Я такого не ожидал, – признался он.

Я чуть пожала плечами, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Я перенесла рак. После химии волосы выпали, – сказала я спокойно, хотя внутри всё равно неприятно кольнуло. – Так что вот… мой честный вид.

На секунду между нами повисла тишина.

Не неловкая.

Скорее внимательная.

Такая, в которой человек действительно смотрит на тебя, а не просто видит.

– Вы и без волос очень красивая, – сказал Марк наконец. – А глаза… у вас потрясающие глаза. Очень живые. Очень притягательные.

Я смутилась – неожиданно и до странного сильно.

Потом он опустил взгляд на экран фотоаппарата, пролистал несколько снимков, задумчиво нахмурился, будто что-то для себя решил, и только потом снова посмотрел на меня.

– Вот, возьмите, – сказал он, протягивая мне визитку. – Кстати, вы даже не представились.

Я взяла карточку и прочитала имя.

Марка действительно звали Марк. Это показалось мне почти забавным.

– Аня, – ответила я.

– Аня, оставьте мне, пожалуйста, ваш номер. Я пришлю вам фотографии. И не волнуйтесь, это бесплатно, – поспешил добавить он с лёгкой улыбкой. – Вы меня правда поразили. Особенно тем, как смело сменили образ.

Я неожиданно для себя улыбнулась.

– Я и не волнуюсь, – ответила я.

И это было правдой.

Что-то в этом человеке располагало. Он не лез с лишними вопросами. Не смотрел с жалостью. Не пытался сделать вид, что “всё будет хорошо”, когда это звучало бы фальшиво.

Он просто увидел меня.

Такой, какая я была сейчас.

Я продиктовала номер телефона, Марк записал его в блокнот, ещё раз поблагодарил меня, и мы попрощались.

А по дороге домой я всё никак не могла перестать думать об этой неожиданной встрече.

О его спокойном голосе.

О том, как он смотрел на меня – не с любопытством, не с жалостью, а с каким-то настоящим, почти живым интересом.

Марк показался мне милым.

И даже немного забавным.

И впервые за долгое время мне стало по-настоящему легко.