Текст книги "Развод. Новая «я» (СИ)"
Автор книги: Лиза Беккер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)
Глава 4
Глава 4
В онкологическом отделении и правда была своя, особая, почти осязаемая атмосфера – тяжелая, тихая, будто сама тишина здесь имела вес.
Здесь никто не говорил громко, не смеялся без причины, не суетился.
Люди смотрели друг на друга с тем самым молчаливым пониманием, которое не нужно объяснять словами. В каждом взгляде читались страх, надежда и какая-то хрупкая, почти обречённая человечность.
Воздух, казалось, был пропитан не просто лекарствами и антисептиком, а самой болезнью – её ожиданием, её присутствием, её невидимой тенью.
И именно в этот момент я по-настоящему осознала: я стала частью этого мира.
Закрытого.
Отдельного.
Того, куда не заглядывают просто так, из любопытства, куда попадают только те, кому уже больше некуда деваться.
В первый день у меня взяли все необходимые анализы, провели обследования, что-то заносили в карточку, что-то уточняли, задавали вопросы спокойными, ровными голосами. А уже на следующий день планировали начать химию.
Врач сказал, что если я буду чувствовать себя удовлетворительно, то меня смогут отпустить домой – до следующего приёма лекарств.
Эта новость должна была обрадовать меня, но вместо облегчения я почувствовала лишь внутреннее напряжение.
Больничные стены давили. Они навевали тревогу, лишали воздуха, делали каждую мысль тяжелее.
Я только и мечтала о том, чтобы хотя бы на несколько часов вырваться домой, увидеть родные стены, вдохнуть привычный воздух, услышать голоса близких и хотя бы ненадолго почувствовать себя обычной женщиной, а не пациенткой с диагнозом, от которого всё внутри холодеет.
Поэтому я решила: поеду домой в любом случае.
И очень скоро пожалела об этом.
Вечером того же дня мне стало плохо. Сначала накатила сильная слабость – такая, что даже поднять голову казалось непосильной задачей.
Потом появилась тошнота, резкая, выворачивающая, почти невыносимая. А следом и головная боль, будто кто-то медленно сжимал мне череп изнутри. Я лежала, вцепившись пальцами в простыню, и чувствовала, как организм будто сдаёт позиции один за другим.
Тимоша был наверху, у себя в комнате, и я изо всех сил старалась не попадаться ему на глаза.
Не хотела, чтобы он видел меня такой – бледной, обессиленной, чужой. Мне и самой было страшно смотреть на своё отражение в зеркале: лицо осунулось, губы потеряли цвет, в глазах поселилась потерянность, которую уже не получалось скрыть ни улыбкой, ни шуткой.
А в Роминых глазах я видела жалость.
И это больно кололо сердце.
Не потому, что он был жесток. Напротив – он заботился, держал меня за руку, спрашивал, нужно ли что-то, приносил воду, помогал дойти до дивана, укрывал пледом. Но в какой-то момент я поймала его взгляд – тяжелый, затуманенный, полный той самой жалости, которая почти всегда ранит сильнее, чем злость.
И тогда я вдруг поняла: только сейчас он, кажется, до конца осознал, насколько всё серьёзно.
Не на словах.
Не в бумагах.
Не в диагнозе, произнесённом врачом.
А вот здесь – в реальности, когда я не могла подняться без головокружения, когда меня рвало от лечения, когда на глазах таяло то, что прежде казалось таким незыблемым – моя сила, моя внешность, моя привычная жизнь.
В тот вечер я приняла решение.
Все лечение до операции я буду проходить в больнице.
Скрывать от себя правду дальше было бессмысленно. Дома я не справлялась. Здесь, под присмотром врачей, хотя бы был шанс удержать ситуацию под контролем.
На следующее утро я вернулась в отделение и осталась там.
Всё началось заново – палата, медицинские халаты, капельницы, тихие шаги по коридору, бесконечные процедуры, анализы, уколы, ожидание.
Время тянулось мучительно медленно. Каждый новый день казался длиннее предыдущего, а следующую дозу я принимала уже не как лечение, а как новый вызов.
Я не знала, какой будет реакция на этот раз, не знала, что ещё отнимет у меня болезнь, и от этого становилось особенно страшно.
Химия шла тяжело.
Слишком тяжело.
Осторожные прогнозы уже не казались просто формальностью – в них чувствовалась та самая скрытая правда, которую никто не произносил до конца, но все уже понимали.
Рома приходил ко мне каждый день, но и он менялся на глазах.
Потухший взгляд.
Сжатые губы.
Он пытался держаться, шутить, говорить, что всё будет хорошо, но я видела, как ему тяжело.
Он старался не смотреть мне в глаза слишком долго, будто боялся, что я прочитаю в них то, что он прячет даже от самого себя – страх.
Тимофея я попросила не приводить.
Хотела, чтобы он не видел меня такой. Не этой ослабевшей, поблекшей женщиной, а прежней мамой – живой, тёплой, сильной. Я звонила ему каждый день и просила рассказывать о самом незначительном: что было в школе, кто что сказал, что они проходили на уроках, кто получил замечание, кто бегал быстрее всех на физкультуре.
– А тётя Таня вчера пирог испекла, – с важностью делился он в трубку. – Очень вкусный. Я, между прочим, три куска слопал.
Я улыбалась в телефон, слушая его довольный голос, и благодарила судьбу хотя бы за это.
За Таню.
За то, что она рядом.
За то, что присматривает за ними, помогает, не даёт им заскучать и, наверное, делает гораздо больше, чем я даже могла представить.
Она навещала меня в больнице, приносила фрукты, домашние вещи, старалась поддерживать, отвлекать, говорить о чём угодно, только не о болезни. И я была ей за это по-настоящему благодарна.
Потом начали выпадать волосы.
Как я и боялась.
Сначала это были редкие пряди на подушке и в душе. Потом – всё больше и больше. И вскоре мне пришлось завязывать косынку, чтобы скрыть то, что осталось. Я смотрела на себя в зеркало и с трудом узнавала отражение: бледная кожа, потускневшие глаза, лицо, будто осунувшееся за считанные недели.
Казалось, вместе с волосами из меня уходило что-то ещё – часть женственности, часть уверенности, часть самой жизни.
Силы покидали меня.
И самое страшное было даже не это. Самое страшное – впереди была операция.
Мне казалось, что я её не переживу.
В день перед операцией я всё-таки решила съездить домой и провести ночь в родных стенах.
Собрала остатки воли, выпрямила спину, заставила себя выглядеть спокойной и даже почти собранной.
Я хотела приехать пораньше, встретить Тимошу из школы, побыть немного с семьёй, увидеть сына, хоть на короткое мгновение снова почувствовать себя дома – в своей жизни, а не в бесконечной больничной тишине.
Я вызвала такси и поехала домой.
По дороге я всё время смотрела в окно, сжимая пальцы в кулак.
Сердце билось неровно, но я говорила себе: всё нормально.
Просто один день.
Просто несколько часов.
Просто дом.
Когда машина подъехала к нашему двору, я сразу заметила у дома машину Ромы.
И внутри на миг потеплело.
Наверное, приехал на обед пораньше, подумала я. Впервые за долгое время в груди мелькнула не боль, а что-то похожее на радость.
Я расплатилась с таксистом, поднялась к двери, открыла её своим ключом и вошла внутрь.
В доме стояла странная, непривычная тишина.
Слишком тихо.
Ни звука телевизора, ни привычной возни на кухне. Только приглушённый свет и ощущение, будто я вошла не в свой дом, а в пространство, где что-то происходит без меня.
– Ром? – позвала я негромко, снимая обувь. – Ты где?
Ответа не было.
Я прошла вглубь дома, всё ещё чувствуя, как внутри постепенно нарастает непонятная тревога. Сначала я увидела на спинке стула знакомую куртку Ромы. Потом – чьи-то туфли у стены.
Женские.
И почему-то именно они заставили сердце болезненно сжаться.
Я сделала ещё несколько шагов.
Из гостиной доносились приглушённые голоса.
Очень тихие.
Слишком близкие.
Я остановилась у дверного проёма и, не успев даже осознать, что именно чувствую, заглянула внутрь.
И застыла.
На диване, почти вплотную друг к другу, сидели Рома и Таня.
Моя Таня.
Его рука лежала у неё на талии, её ладонь – у него на шее.
Они были слишком близко.
Слишком.
И по тому, как она подняла к нему лицо, по тому, как он наклонился к ней, я поняла всё раньше, чем успела увидеть окончательно.
Мир качнулся.
Воздух вышибло из груди.
Таня первая заметила меня. Её глаза расширились от ужаса, лицо мгновенно побелело.
– Аня… – выдохнула она, резко отстраняясь.
Но было уже поздно.
Я смотрела на них, и внутри меня что-то оборвалось окончательно.
Всё – больница, диагноз, страх, слабость, слёзы – вдруг потускнело перед этим единственным, чудовищным моментом.
Рома резко повернулся ко мне, и на его лице мелькнуло выражение, которое я ненавидела больше всего на свете: растерянность человека, пойманного на предательстве.
А у меня в голове стоял только один оглушающий звук – собственное сердце, разлетающееся на куски.
Глава 5
Глава 5
– Я смотрю, вы тут зря время не теряете… – собрав остатки сил, произнесла я, замерев в дверях гостинной.
Голос прозвучал тихо, но в наступившей тишине ударил громче крика.
– Аня, ты всё не так поняла… – первым заговорил Рома и шагнул ко мне.
Я инстинктивно отступила назад.
Даже присутствие его теперь казалось грязным.
– Да, Ань, правда… – Таня нервно поправила волосы. – Мы просто разговаривали. Ты сейчас в таком состоянии… тебе показалось.
Я медленно перевела взгляд на неё.
На женщину, которую впустила в свой дом.Которой доверяла.Которая приносила мне бульоны в больницу, держала за руку после химии и говорила:«Мы все рядом, ты обязательно справишься».
Какой же дурой я была.
– Показалось?.. – переспросила я тихо.
Таня сглотнула.
– Ань, не накручивай себя…
– Я больная, конечно… – голос задрожал, – но не слепая.
Рома раздражённо выдохнул.
Этот звук добил меня окончательно.
Не стыд.Не раскаяние.Раздражение.
Будто это я сейчас создавала неудобства.
– Пошла вон из моего дома! – сорвалась я на крик.
Голова тут же закружилась, перед глазами потемнело, но я продолжала смотреть на Таню.
Она побледнела.
– Аня, послушай…
– ВОН!
Таня заметалась по комнате. Трясущимися руками схватила плащ, сумку, туфли.
– Я не хотела, чтобы так получилось… – пробормотала она, избегая моего взгляда.
Я горько усмехнулась.
– А как ты хотела? Чтобы я умерла поудобнее для вас?
– Не говори так! – вспыхнула Таня. – Ты всё переворачиваешь!
– Правда? Тогда объясни мне, что ты делала в обьятиях моего мужа?!
Она открыла рот, но так ничего и не сказала.
Потому что оправдания не существовало.
Таня выскочила из дома почти бегом. Через секунду хлопнула входная дверь.
Тишина.
Тяжёлая.Давящая.
Я перевела взгляд на Рому.
Он стоял у окна, засунув руки в карманы, и смотрел куда угодно, только не на меня.
И это было страшнее всего.
Ни чувства вины.Ни сожаления.Будто он уже давно всё для себя решил.
– А ты?.. – тихо спросила я. – Как ты мог со мной так поступить?
Он устало потёр лицо ладонью.
– Аня, давай без истерик.
Я даже задохнулась.
– Без истерик?.. – переспросила я шёпотом. – У меня рак, Рома. Завтра операция. Я живу между больницей и капельницами. Мне страшно каждый день. А ты называешь это истерикой?
– А что ты хочешь от меня услышать? – резко ответил он. – Что я святой? Нет. Я живой человек!
– Живой человек не предаёт жену в такой момент.
– Ты сама всё к этому привела! – повысил голос Рома. – Сама попросила Таню помогать! Сама позвала её сюда!
Я смотрела на него, не веря собственным ушам.
– То есть виновата я?
– Я этого не говорил.
– Именно это ты и сказал.
Он нервно прошёлся по комнате.
– Господи, Аня, ты вообще понимаешь, каково мне было?! Постоянный страх, больницы, анализы! Дома вечная атмосфера похорон! Ты перестала жить! Перестала смотреть на меня как на мужчину!
От этих слов стало физически больно.
Я почувствовала, как внутри всё сжимается.
– А я должна была? – тихо спросила я. – После химии? После того как меня рвало сутками? После того как я боялась смотреть в зеркало, потому что выпадали волосы?
Рома отвёл взгляд.
И впервые за весь разговор мне показалось, что ему всё-таки стыдно.
Но лишь на секунду.
– Я мужчина, Ань, – глухо произнёс он. – Мне нужно тепло. Нормальная жизнь. А Таня была рядом. Каждый день. Поддерживала меня.
Я горько рассмеялась.
Поддерживала его.
Пока я лежала под капельницами.
– Бедный Рома, – медленно сказала я. – Как тяжело тебе пришлось рядом с умирающей женой.
– Не передёргивай!
– А как ещё это назвать?!
Он резко ударил ладонью по комоду.
– Да потому что я устал! Устал бояться! Устал делать вид, что всё будет хорошо!
В комнате повисла тишина.
Я смотрела на человека, с которым прожила почти десять лет.
И не узнавала его.
Где тот Рома, который плакал после моего диагноза?Который держал меня за руку и говорил:«Мы справимся. Даже не смей сдаваться».
Куда он исчез?
Или его никогда не существовало?
Наверное, болезнь просто сняла все маски.
Я медленно опустилась на край кресла, потому что ноги больше не держали.
– Знаешь, что самое страшное? – тихо спросила я. – Даже не измена.
Он молчал.
– Самое страшное, что вы уже мысленно меня похоронили. Оба.
Рома резко поднял голову.
– Не говори ерунды.
– Разве? – я посмотрела ему прямо в глаза. – Вы вели себя так, будто меня уже нет.
Он ничего не ответил.
И этим подтвердил всё.
В груди стало пусто.
Абсолютно пусто.
Без слёз.Без истерики.Без боли.
Будто внутри всё выжгло до пепла.
Я медленно поднялась.
– Ты куда? – настороженно спросил Рома.
– Не хочу здесь оставаться.
– Аня, хватит драматизировать, поговорим нормально утром.
Я усмехнулась.
– Утром у меня операция. Помнишь?
Он отвёл взгляд.
Конечно, помнил.
Просто это больше не имело для него значения.
Я взяла телефон, сумку и направилась к выходу.
– И что теперь? – бросил он мне вслед.
Я остановилась у двери.
– Теперь ты можешь спокойно привести Таню обратно.
– Господи… – раздражённо выдохнул Рома. – Опять начинается.
Я обернулась.
– Нет, Рома. Это как раз закончилось.
На улице моросил мелкий холодный дождь.
Я стояла под козырьком дома и пыталась вызвать такси дрожащими пальцами.
В груди жгло.
То ли от слёз, то ли от страха.
Я вдруг ясно поняла: завтра я могу не проснуться после операции.
И последним, что останется в моей памяти о муже, станет его раздражённое лицо рядом с любовницей.
От этой мысли стало по-настоящему страшно.
Такси приехало быстро.
Водитель молча посмотрел на меня через зеркало заднего вида, но ничего не спросил.
И слава богу.
Потому что если бы кто-то сейчас проявил ко мне хоть каплю жалости – я бы просто развалилась на части.
Город за окном расплывался в дождливых огнях.
Когда-то мы с Ромой любили кататься ночью без цели. Останавливались у круглосуточных кофеен, смеялись, строили планы.
Хотели второго ребёнка.Хотели дом у озера.Хотели вместе состариться.
Смешно.
Одной болезни оказалось достаточно, чтобы разрушить всё.
Больница встретила привычным запахом лекарств и хлорки.
Дежурная медсестра подняла на меня удивлённый взгляд.
– Анна Сергеевна? Вы же должны были приехать только утром.
– Решила раньше, – тихо ответила я.
Она кивнула и начала оформлять бумаги.
Что-то спрашивала про анализы, документы, согласие на операцию.
Я отвечала автоматически.
Будто всё происходило не со мной.
В палате было темно и тихо.
Я медленно села на кровать и наконец позволила себе заплакать.
Беззвучно.
Слёзы текли сами.
От боли.От обиды.От страха за Тимошу.
Только сейчас я по-настоящему испугалась.
Не смерти.
А того, что будет с сыном, если меня не станет.
Рома?
Нет.
После увиденного я больше не была уверена, что могу доверить ему ребёнка.
Глава 6
Глава 6
Утром я проснулась раньше обычного.
Вернее, это даже нельзя было назвать сном. Я просто всю ночь лежала с закрытыми глазами, слушая писк аппаратуры за стеной, шаги медсестёр в коридоре и собственные мысли, которые медленно разрывали меня изнутри.
Сегодня операция.
Эта мысль больше не пугала так, как раньше.
После вчерашнего вечера страх смерти почему-то притупился.
Наверное, когда у тебя на глазах рушится вся жизнь, начинаешь иначе смотреть на вещи.
Я долго смотрела на телефон в руках, прежде чем нажать на вызов.
Тимоша ответил почти сразу.
– Мам! – радостно воскликнул он. – Ты чего так рано?
У меня защемило сердце.
Господи… какой же он ещё ребёнок.
Такой живой.Такой настоящий.И совершенно не понимающий, что мир взрослых иногда бывает страшнее любых детских кошмаров.
– Просто захотела услышать тебя, – тихо сказала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро.
– А тётя Таня вчера не приходила! – тут же начал рассказывать сын. – Поэтому мы с папой заказали пиццу. Огромную! С двойным сыром! Было очень вкусно.
Я закрыла глаза.
Слова резанули неожиданно больно.
«Тётя Таня не приходила…»
Если бы он только знал, почему.
– Правда папа потом какой-то странный был, – продолжал Тимоша. – Почти не разговаривал. Зато разрешил мне газировку.
Я невольно горько усмехнулась.
Конечно.
Чувство вины всегда делает людей неожиданно добрыми.
– А ещё у меня на этой неделе три контрольные, – оживлённо говорил сын. – По математике, истории и английскому. Мария Викторовна сказала, что по ним будут ставить годовые оценки. Прикинь?
Я слушала его голос и чувствовала, как внутри всё сжимается от боли.
А вдруг это в последний раз?
Вдруг я больше никогда не услышу, как он тараторит без остановки, перескакивая с одной темы на другую?
От этой мысли стало трудно дышать.
– Ну ты там смотри, – улыбнулась я сквозь слёзы, – не подведи маму.
– Да я всё выучу! Честно!
– Верю.
Я замолчала на секунду, пытаясь справиться с дрожью в голосе.
– Тимош… я тебя очень сильно люблю.
Он засмеялся:– Мам, ты чего такая серьёзная?
Потому что мне страшно.
Потому что я боюсь не вернуться.
Потому что не знаю, увижу ли тебя ещё хоть раз.
Но вслух я сказала другое:
– Просто соскучилась.
– И я тебя люблю! – быстро ответил он. – Ты главное выздоравливай скорее и возвращайся домой. Без тебя скучно.
Я зажмурилась.
Слёзы всё-таки потекли по щекам.
– Обязательно поправлюсь, малыш… обязательно.
– Ладно, мне пора! А то в школу опоздаю.
– Давай, беги.
– Пока, мам!
– Пока…
Я медленно опустила телефон.
И вдруг поняла, что руки дрожат.
Возможно, это действительно был последний раз, когда я слышала голос сына.
От этой мысли внутри всё оборвалось.
Я уткнулась лицом в ладони и тихо заплакала.
Вчера я потеряла мужа.
Подругу.
Свою прежнюю жизнь.
Всё рухнуло в один момент, словно карточный домик.
И ведь правда говорят – беда никогда не приходит одна.
В дверь тихо постучали.
Я быстро вытерла слёзы.
На пороге стоял Рома.
Уставший.Помятый.С красными глазами.
Он выглядел так, будто не спал всю ночь.
Несколько секунд мы просто молча смотрели друг на друга.
Когда-то одного его взгляда хватало, чтобы я почувствовала себя счастливой.
А сейчас внутри была только пустота.
– Можно войти? – тихо спросил он.
Я ничего не ответила.
Рома всё равно осторожно зашёл в палату и прикрыл за собой дверь.
В руках у него был пакет с фруктами и мой любимый кофе.
Раньше это бы меня растрогало.
Теперь – нет.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил он, неуверенно переминаясь с ноги на ногу.
Я холодно усмехнулась.
– А тебе правда интересно?
Он тяжело выдохнул.
– Аня… давай не сейчас.
– А когда? После операции? Или когда я умру?
– Не говори так! – резко бросил он.
Я посмотрела ему прямо в глаза.
– Почему? Ты же сам вчера всё сказал. Я мешаю тебе жить, помнишь?
Рома опустил голову.
На несколько секунд в палате повисла тяжёлая тишина.
– Я виноват, – глухо произнёс он. – Но я не хотел делать тебе больно.
– Правда? – тихо спросила я. – Тогда зачем ты мне изменил? Почему меня предал в самый страшный период моей жизни?
Он нервно провёл рукой по волосам.
– Всё было не так…
– Не смей, – перебила я его. – Не смей сейчас врать мне в лицо.
Рома шагнул ближе.
– Аня, пожалуйста. Давай попробуем всё исправить.
Я даже рассмеялась от этих слов.
Нервно.Горько.
– Исправить?.. Ты серьёзно? Ты спал с моей подругой, пока я проходила химию. Что именно ты хочешь исправить?
Он молчал.
И в этом молчании было слишком много правды.
– Уходи, Ром.
– Аня…
– Уходи.
– Я люблю тебя.
Эти слова ударили больнее пощёчины.
Потому что теперь я уже не знала, правда это или просто страх потерять привычную жизнь.
– Нет, – тихо сказала я. – Ты любишь только себя.
Он смотрел на меня ещё несколько секунд, будто хотел что-то сказать.
Но потом просто поставил кофе на тумбочку и направился к двери.
У самого выхода Рома вдруг остановился.
– Я всё равно буду здесь, – хрипло произнёс он. – Пока не закончится операция.
Я отвернулась к окну.
– Это уже ничего не изменит.
Когда дверь закрылась, мне стало неожиданно тяжело дышать.
Я всё ещё любила его.
Наверное, именно это причиняло самую страшную боль.
Через некоторое время пришла медсестра.
– Анна Сергеевна, начинаем подготовку.
Я молча кивнула.
Сил сопротивляться судьбе больше не осталось.
Как будет – так будет.
Меня вывели в коридор.
Белые стены.Яркий свет ламп.Запах лекарств.
Всё казалось нереальным.
И вдруг в конце коридора я увидела Таню.
Она стояла у окна, нервно сжимая ремешок сумки.
Когда наши взгляды встретились, она осторожно шагнула ко мне.
Будто проверяла, не прогоню ли я её сразу.
Меня затрясло от злости.
– Что пришла проверить? Не умерла ли я ещё? – процедила я сквозь зубы.
Таня вздрогнула.
– Аня… пожалуйста, выслушай меня.
– Мне нечего слушать.
– Я пришла извиниться.
Я горько усмехнулась.
– Серьёзно?
Она нервно отвела взгляд.
Сегодня Таня выглядела совсем иначе.
Без привыченной уверенности.Без улыбки.
Испуганная.
– Прости меня, – тихо сказала она. – Я правда не хотела, чтобы всё зашло так далеко.
– Но почему-то всё равно легла в постель к моему мужу.
Она болезненно поморщилась.
– У меня никогда не было семьи, Ань… – дрожащим голосом произнесла Таня. – А у вас всё было таким настоящим. Тёплым. Я постоянно была рядом с вами… с ним… и в какой-то момент потеряла границы.
Я смотрела на неё с недоверием.
– Ты сейчас серьёзно пытаешься себя оправдать?
– Нет… просто пытаюсь объяснить.
– Объяснить что? Как удобно спать с мужем подруги, пока она лежит в онкологии?
Таня опустила голову.
– Я знаю, что поступила ужасно.
– Нет, – тихо сказала я. – Ты даже не понимаешь, насколько ужасно.
Она вдруг подняла на меня влажные глаза.
– Но ведь лучше со мной, чем с кем-то случайным… правда? Я хотя бы была рядом. Заботилась о вас обоих…
Я даже задохнулась от этих слов.
– Господи… ты вообще слышишь себя?!
Таня всхлипнула.
– Я правда полюбила его…
Что-то внутри меня окончательно оборвалось.
– Уходи, – тихо сказала я.
– Аня…
– УХОДИ!
Мой голос эхом разнёсся по коридору.
Медсестра испуганно обернулась.
Таня побледнела.
Несколько секунд она смотрела на меня так, будто хотела сказать что-то ещё.
Но потом медленно развернулась и ушла.
А я вдруг поняла: я больше никогда не смогу простить её.
Никогда.
– Анна Сергеевна? – осторожно позвала медсестра. – Нам пора.
Я глубоко вдохнула и пошла вслед за ней.
Операционная находилась на седьмом этаже в самом конце длинного холодного коридора.
С каждым шагом сердце билось всё сильнее.
