Текст книги "Развод. Новая «я» (СИ)"

Автор книги: Лиза Беккер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)

Развод. Новая «я»

Глава 1

– Милый, подожди, – я мягко упёрлась ладонью ему в грудь, пытаясь удержать его на расстоянии, хотя сама уже чувствовала, как от его близости всё внутри начинает таять. – Давай дождёмся, когда Тимофей уснёт.

Рома даже не думал останавливаться.

Он улыбнулся той своей особенной, чуть хитрой улыбкой, от которой у меня всегда слабели колени, и снова потянулся ко мне – то ли за поцелуем, то ли за очередной порцией нежности, которой ему, кажется, никогда не хватало.

– Он уже давно спит, – шепнул он мне на ухо, обдавая кожу тёплым дыханием. – И вообще, его комната на втором этаже. Он ничего не услышит.

Я хотела возразить, но не успела.

Его губы скользнули по моей щеке – медленно, почти невесомо, а потом ниже, к шее.

От этих поцелуев по телу тут же пробежала дрожь, и я непроизвольно прикрыла глаза. Всё внутри мгновенно отозвалось на его ласку – знакомо, сладко, слишком остро. От одной лишь близости мужа у меня уже начинало перехватывать дыхание.

Но в следующую секунду я резко дёрнулась и вскрикнула:

– Ай! Больно!

Рома тут же отстранился, нахмурившись.

– Что? Я же совсем чуть-чуть, – растерянно пробормотал он, будто не понял, в чём дело.

Я прижала ладонь к груди и медленно отошла от него на шаг. Сердце колотилось от испуга, а вместе с ним где-то внутри поднялась неприятная тревога, совсем неуместная в этот вечер.

Я осторожно пощупала грудь и снова поморщилась.

Вот оно. Небольшое уплотнение. Совсем не бросалось в глаза, но под пальцами ощущалось отчётливо и пугало своей чужеродностью. При нажатии место отзывалось тупой болью, и это было уже не похоже на обычную чувствительность.

Я подошла к зеркалу, подняла майку и внимательно вгляделась в отражение. Свет в комнате был мягким, приглушённым, но даже он не смог выдать ничего подозрительного: кожа выглядела обычной, ничего не покраснело, не изменилось. Только тревога внутри росла с каждой секундой.

Рома стоял чуть поодаль и молча наблюдал за мной. Не вмешивался, не торопил, но в его взгляде уже мелькало что-то настороженное.

– Посмотри, – я поманила его рукой. – Пощупай. Здесь какое-то уплотнение, и когда нажимаешь – болит.

Он подошёл ближе, осторожно положил ладонь туда, где я показала, и тут же скривился, словно уже готовился объявить меня излишне мнительной.

– Да всё нормально, Ань, – сказал он с напускной лёгкостью, хотя в голосе всё же слышалось напряжение. – Ничего там нет. Обычная грудь. Не выдумывай.

Я резко повернулась к нему.

– Я не выдумываю. Я чувствую, что что-то не так.

Он вздохнул, как человек, которого застали врасплох в самый неподходящий момент, и провёл рукой по моему плечу, пытаясь успокоить.

– Ну хочешь, завтра отвезу тебя к врачу? Проверишься, и всё. Просто не накручивай себя сейчас, ладно? А то ты уже мысленно себе там такой диагноз поставишь, что мне потом тебя не успокоить.

Я сжала губы. В его словах было то самое привычное, немного обидное, но по-своему заботливое «ты слишком всё принимаешь близко к сердцу».

Обычно я на это спорила, огрызалась, доказывала, что не такая уж и паникёрша. Но сейчас – нет. Сейчас мне вдруг действительно захотелось просто услышать, что всё в порядке.

Рома притянул меня к себе и обнял крепко, тепло, по-настоящему. Его ладонь легла мне на спину, большой палец медленно провёл по ткани майки, и в груди на миг стало спокойно. Так спокойно, как умеет сделать только он – одним своим присутствием, одним объятием.

– Да, ты прав, – тихо сказала я, уткнувшись ему в плечо. – Завтра схожу к врачу. Просто чтобы успокоиться. А твои планы… давай перенесём на завтра. Сегодня уже как-то не до этого.

Он усмехнулся, но без злости, даже с какой-то домашней теплотой:

– У тебя вечно настроение не то. Когда уже будет то?

Я невольно фыркнула, и от этого стало чуть легче.

– Возможно, завтра, – буркнула я, но уже без настоящей обиды.

Поднявшись наверх, я заглянула в комнату Тимофея. Дверь была приоткрыта, и из щели тянуло тёплой тишиной. Он действительно спал – раскинувшись на подушке, уткнувшись щекой в край одеяла, с тем беззащитным выражением лица, которое бывает только у глубоко уставших детей.

За день он так набегался на улице, а потом ещё и уроки, и домашние просьбы, и бесконечные «мам, а где…», «мам, а можно…». Неудивительно, что вырубился почти сразу.

Я выключила свет в коридоре и медленно спустилась обратно вниз.

Пока шла, всё время невольно касалась груди – не напоказ, не демонстративно, а почти машинально, словно хотела убедиться, что боль не усилилась, что уплотнение не изменилось, не стало больше. И с каждым прикосновением тревога только росла.

В обычное время я бы, может, и не обратила внимания. Но теперь этот маленький болезненный участок будто занимал все мои мысли, вытесняя всё остальное.

До этого дня грудь вообще меня не беспокоила. Ничего не болело, ничего не настораживало. Но стоило мне нащупать это странное уплотнение, как я вдруг начала чувствовать его каждой клеточкой тела. Словно организм сам подсказывал: смотри сюда. Не пропусти. Не отмахнись.

Я решила не гадать. И уж точно не лезть в интернет, чтобы потом до ночи читать ужасающие статьи, сопоставлять симптомы и доводить себя до истерики.

Завтра я просто поеду в поликлинику. Пусть врач посмотрит и скажет, что это ерунда. Или не ерунда. Но хотя бы я буду знать.

Когда я вернулась в спальню, Рома уже лежал в кровати, почти спал.

В комнате было темно, только уличный свет пробивался сквозь шторы тонкой серой полосой.

Я осторожно легла рядом, чувствуя, как матрас чуть прогнулся под моим весом.

Рома даже во сне чуть повернулся ко мне, будто искал моё тепло.

Я закрыла глаза, но сон не приходил. Я долго ворочалась, меняла положение, натягивала одеяло то выше, то ниже, то складывала руки на груди, то убирала их.

В голове беспорядочно крутились мысли: врач, анализы, диагнозы, Тимофей, Рома, дом, завтрашний день. И вместе с ними – необъяснимое чувство, будто что-то надвигается.

Почему-то у меня было очень плохое предчувствие.

Сначала тихое, почти незаметное...

А потом оно стало таким отчётливым, что я даже открыла глаза в темноте.

Глава 2

Глава 2

– Тимоша, просыпайся, сынок, – я присела на край кровати и ласково провела ладонью по его волосам.

Он только глубже зарывался в подушку, сонно нахмурился и, не открывая глаз, пробормотал:

– Ещё пять минут, мам…

Я невольно улыбнулась. В такие моменты он казался мне совсем маленьким, хотя уже давно рос, вытягивался, становился всё серьёзнее и взрослее.

– Хорошо, – тихо ответила я. – Пять минут. Но именно пять, понял? А то опоздаем.

Рома уехал ещё до рассвета. На одном из их участков случилась авария – прорвало трубу, и теперь нужно было срочно отправлять бригаду, смотреть объём повреждений, контролировать ремонт.

У мужа всегда было так: если где-то что-то ломалось, он не мог сидеть спокойно дома. Для него любая такая история была почти личным вызовом.

Я решила, что сегодня отвезу Тимофея в школу сама, потом сразу поеду на работу, а уже оттуда отпрошусь в поликлинику.

Ничего сложного.

Просто обследование.

Просто проверка.

Просто чтобы убедиться, что я зря накручиваю себя.

На кухне я заварила себе крепкий кофе, и аромат на минуту будто вернул мне ощущение нормального утра – привычного, домашнего, тихого. Потом я вернулась в комнату и пошла будить сына во второй раз.

– Тим, вставай, – уже чуть строже позвала я.

Он с трудом выбрался из-под одеяла, сел на кровати, потер глаза и только после этого, окончательно просыпаясь, поплёлся вниз.

Волосы у него торчали во все стороны, на щеке осталась полоска от подушки, и я, глядя на него, снова поймала себя на том, как быстро он растёт.

За столом он сонно ковырялся в тарелке, потом поднял на меня взгляд и спросил:

– А папа уже уехал?

– Да, ему пришлось пораньше ехать на работу. Сегодня авария, много дел. Я тебя отвезу.

Тимофей скривился, как будто я сообщила ему что-то по-настоящему трагичное.

– А я люблю, когда папа за рулём. И твоя машина мне не нравится.

Я улыбнулась, еле сдерживая смех.

– Ну конечно. Ты уже сто раз это говорил.

Он даже не попытался скрыть своё недовольство моим выбором.

Его вечная претензия к моей машине стала уже почти семейной легендой. Я когда-то выбирала её специально для себя – компактную, удобную, яркую, с характером. И остановилась на Nissan Juke. Мне нравилось, как она выглядела, и я искренне считала её идеальной. А вот Тимофей, почему-то, моего восторга не разделял и каждый раз смотрел на неё так, будто это не автомобиль, а личное оскорбление.

– Ты можешь и на автобусе поехать, шестиклассник как-никак, – поддела я его с улыбкой.

Он наконец-то оживился, отправил в рот кусок блинчика с джемом и, немного подумав, тяжело вздохнул:

– Ладно уж. Поеду с тобой.

Мы быстро позавтракали, собрались и выехали.

Утро было серым, прохладным, с тем самым небом, которое будто нарочно делает всё вокруг чуть тише и тревожнее.

Я смотрела на дорогу, а внутри у меня всё ещё жила та самая осторожная, почти незаметная настороженность, которую я пыталась игнорировать.

Ночь я провела отвратительно. Почти не спала, всё время ворочалась, то укрывалась, то снова сбрасывала одеяло. К утру боль в груди как будто отступила, и я даже на несколько часов убедила себя, что, вероятно, зря подняла панику.

Может, это было что-то гормональное.

Может, обычная чувствительность.

Может, я просто слишком сильно испугалась.

Но, придя на работу, я всё равно заранее отпросилась в поликлинику.

В платной клинике меня приняли почти сразу. Это немного успокаивало: не надо было сидеть в длинной очереди, ловить чужие взгляды, слушать кашель и шорохи одежды, нервно смотреть на часы. Всё было слишком аккуратно, слишком тихо, слишком правильно – и от этого мне самой становилось не по себе.

Врач оказался спокойным, доброжелательным мужчиной средних лет. Он внимательно выслушал меня, осмотрел, потом долго что-то отмечал в карте и наконец произнёс:

– Паниковать пока не вижу причин. На осмотре ничего откровенно страшного я не наблюдаю. Но для полной картины нужно сделать УЗИ в онкоцентре и сдать дополнительные анализы.

Я замерла.

– В онкоцентре? – переспросила я, и собственный голос показался мне чужим.

Он тут же поднял взгляд и поспешил добавить:

– Это стандартная мера. Не потому, что я думаю о самом плохом. Просто нужно исключить любые подозрения. Лучше перестраховаться и всё проверить как следует.

Он говорил спокойно, уверенно, даже участливо. И я кивала, хотя внутри уже всё медленно проваливалось куда-то вниз.

После приёма я сразу сдала анализы.

На УЗИ записалась на следующую неделю – ждать дольше мне казалось невыносимым.

Врач действительно немного меня успокоил своей манерой говорить: без суеты, без страшных намёков, без лишней жалости.

Но страх всё равно сидел внутри.

Я прекрасно знала, что рак груди у женщин встречается слишком часто. И как бы я ни старалась не думать об этом, именно эта мысль первой и всплыла у меня в голове.

Я боялась этого диагноза всегда. Слишком долго. Слишком глубоко. И чем сильнее я пыталась себя убедить, что всё обойдётся, тем отчётливее внутри звучало: а если нет?

Прошло несколько дней. Анализы были готовы, оставалось только УЗИ.

Эти дни я прожила будто на автомате.

Утро, работа, звонки, документы, Тимофей, ужин, домашние дела – всё шло по инерции, а я всё время словно ждала, когда меня снова позовут к врачу и поставят точку в этой истории.

Я улыбалась людям, отвечала на сообщения, что-то объясняла, что-то подписывала, но сама была где-то не здесь. Внутри меня постоянно тикала одна и та же мысль: ну что там?

Что они скажут?

В день обследования я сидела в кабинете с таким напряжением, что у меня сводило плечи. Врач водил датчиком, долго смотрел на экран, потом попросил меня чуть повернуться, потом ещё раз провёл по тому же месту. Он молчал слишком долго.

И это молчание пугало сильнее любых слов.

Наконец он отложил прибор, посмотрел на меня серьёзно и медленно сказал:

– У вас есть образование в области груди. Нужно взять дополнительные анализы.

Я почувствовала, как у меня похолодели руки.

Слово «образование» ударило сильнее, чем если бы он сказал это прямо. Я слышала его будто издалека, словно сквозь воду. В голове сразу вспыхнула только одна мысль – самая страшная, самая невыносимая.

Вот и всё.

Вот он, мой приговор.

Когда я вышла из кабинета, ноги едва меня держали.

Рома встретил меня дома, и по моему взгляду сразу понял, что новости плохие. Я даже не успела ничего сказать, а он уже шагнул ко мне, обнял за плечи и притянул к себе.

– Что сказали? – тихо спросил он.

Я сглотнула, и голос предательски дрогнул.

– У меня образование в груди, – выдохнула я. – И… мне нужны дополнительные анализы.

Он на мгновение замер.

Потом крепче сжал мои плечи, словно пытался удержать меня от падения, от страха, от паники.

– Ань, это ещё ничего не значит, – сказал он почти шёпотом. – Слышишь? Ещё ничего не значит.

Я только покачала головой.

– Я почему-то уверена, что это рак.

– Не говори так, – резко, но без злости оборвал он. – Ты сейчас вообще не в том состоянии, чтобы делать выводы. Мы дождёмся всех результатов. Вместе. Поняла?

Но я видела: он и сам боится. Просто прячет это лучше меня.

Через неделю, когда все обследования были позади, мне назначили повторный приём.

Я сидела напротив врача, чувствуя, как сердце колотится и почти не дышала.

Он смотрел в бумаги слишком долго.

Слишком внимательно.

А потом поднял глаза и произнёс то, чего я боялась услышать больше всего:

– По результатам обследования у вас… злокачественное новообразование молочной железы.

В этот момент мир вокруг меня будто исчез.

Глава 3

Глава 3

Рома ждал меня в коридоре.

Он сразу поднялся мне навстречу, как только я вышла из кабинета, и в его взгляде было столько напряжённого ожидания, что у меня внутри что-то болезненно сжалось.

Странно, но на этот раз я вышла без слёз.

Совсем.

Ни дрожи в подбородке, ни комка в горле, ни желания спрятаться от всего мира.

Будто за эти бесконечно длинные дни ожидания, за все бессонные ночи и тяжёлые мысли я где-то глубоко внутри уже успела смириться.

Не принять – нет. До этого было слишком страшно.Но смириться… наверное, да.

– Ну что сказали? – нетерпеливо спросил он, всматриваясь мне в лицо. – Аня?

Я сделала вдох, медленный, почти ровный, и тихо произнесла:

– У меня рак.

Слова прозвучали на удивление спокойно.

Даже чуждо.

Словно это не со мной.

Словно я говорила о ком-то другом, о какой-то далёкой женщине, чью судьбу пересказывала безэмоционально и отстранённо.

Рома будто на секунду потерял почву под ногами.

Я видела это по его лицу – по тому, как дрогнули его брови, как он на миг застыл, не зная, что сказать.

Наверное, он ожидал слёз, истерики, отрицания, чего угодно – только не этого странного, почти ледяного спокойствия.

Потом он шагнул ко мне и крепко обнял, так крепко, будто хотел удержать меня здесь, в этой реальности, не дать мне рассыпаться на осколки.

– Дорогая… мы справимся, – прошептал он мне в волосы. – Слышишь? Мы справимся.

Я прижалась к нему, но ничего не почувствовала.

Ни облегчения, ни страха, ни паники.Только пустоту.

Будто в голове гулял холодный ветер, выдувая все мысли, все эмоции, все привычные ориентиры.

Я смотрела куда-то мимо него, мимо стен, мимо людей в коридоре, и не могла собрать себя в одно целое.

Мы поехали домой.

Всю дорогу молчали.

Рома вёл машину сосредоточенно и осторожно, время от времени бросая на меня короткие взгляды, но я только смотрела в окно.

За стеклом проплывали улицы, машины, деревья, люди – обычная жизнь, которая продолжалась, пока у меня внутри всё будто остановилось.

Я видела город, но не чувствовала его.Видела свет, движение, суету – и всё это казалось мне очень далёким, словно из другой жизни.

И только дома, оказавшись в тишине родных стен, я вдруг поняла, что всё это не сон.

Не страшная ошибка.

Не временное недоразумение, которое вот-вот отменят.

Это действительно произошло со мной.

Тимофей был на тренировке, и именно это спасло меня от того, чтобы сдерживаться дальше.

Я прошла на кухню, опустилась на стул и, наконец, позволила себе развалиться. Будто внутри сорвался какой-то последний, натянутый до предела замок, и слёзы хлынули сами – горячо, беспомощно, неудержимо.

Я закрыла лицо руками и заплакала так, как не плакала уже очень давно.

От страха.

От несправедливости.

От бессилия.

Рома оказался рядом почти сразу. Присел передо мной на корточки, осторожно убрал мои руки от лица и погладил по плечам.

– Ань, пожалуйста, не отчаивайся, – тихо, очень бережно сказал он. – Это жизнь. Всякое случается. Главное – не опускать руки.

Я попыталась вдохнуть, но вышло только рваное, дрожащее всхлипывание.

– Ты не понимаешь… – прошептала я, вытирая слёзы ладонью. – Мне сказали, что медлить нельзя. Сначала будет терапия… чтобы посмотреть, как она влияет на клетки. Потом… потом нужно удалять опухоль. А потом снова курс… – голос сорвался, и я снова расплакалась, уже почти не сдерживаясь.

Слова путались, ломались, падали из меня тяжёлыми обрывками.

Мне казалось, что я тону в этом диагнозе, в этих страшных медицинских формулировках, в чужих кабинетах, бумагах, анализах и бесконечных «надо», «нельзя», «срочно».

Рома сел рядом и обнял меня за плечи, прижимая к себе так, будто хотел стать моей опорой вместо земли.

– Ты сильная, Ань, – сказал он уверенно, почти твёрдо. – Мы справимся. И всё будет хорошо. Вот увидишь.

Я всхлипнула и уткнулась ему в плечо.

– Я… я доработаю эту неделю, – сказала я, заикаясь от слёз. – Доделаю все дела. А со следующей недели поеду в больницу. Я не хочу жить с этим знанием. Не хочу ходить и думать, что во мне сидит эта… эта опухоль. Я хочу как можно быстрее избавиться от неё.

Рома крепче сжал меня в объятиях.

– Вот и правильно. Чем раньше начнёшь, тем быстрее это всё закончится.

Я молчала, слушая его голос и пытаясь зацепиться за него, как за спасательный круг.

А потом, сама не зная почему, вдруг спросила:

– А ты будешь меня любить… когда у меня выпадут волосы?

Вопрос вырвался неожиданно даже для меня самой. Глупый, почти детский, и от этого ещё более болезненный. Но именно он почему-то жил во мне весь этот вечер, как тайный страх, в который я боялась признаться даже себе.

Рома посмотрел на меня так, будто я сказала что-то совершенно невозможное.

– Конечно буду, – ответил он сразу, без тени сомнения. – Что ты такое говоришь? Я люблю тебя не за волосы, Ань. И не за внешность. Я люблю тебя всю. И неважно, что с тобой будет. Поняла?

От этих слов внутри что-то дрогнуло.

Совсем чуть-чуть. Но этого хватило, чтобы в груди появилось первое за весь день ощущение живого тепла.

Я немного успокоилась. Не потому, что страх исчез – он никуда не делся. Просто рядом с Ромой его было легче вынести. Он не отмахивался, не пытался сделать вид, что всё просто. Он был рядом. И, наверное, именно это сейчас было важнее всего.

Я решила взять себя в руки.

Мне не хотелось, чтобы Тимоша видел меня сломленной.

Он всё равно узнает.

Детям редко удаётся долго скрывать правду, особенно когда в доме меняется воздух, когда взрослые начинают говорить тише и смотреть друг на друга иначе.

Но я хотела хотя бы немного подготовиться к этому моменту. Хотела встретить его не в слезах, а с уверенностью, что мама не развалилась и всё ещё держит себя в руках.

Всю оставшуюся неделю я пыталась не думать о том, что мне предстоит.

Иногда это получалось на час, иногда – на несколько минут. Я ловила себя на том, что автоматически проверяю телефон, что-то отвечаю по работе, ставлю чайник, складываю бельё, разговариваю с Тимофеем о школе и тренировках, а сама в это время будто живу на тонкой нитке между «ещё не началось» и «уже началось».

Каждое утро казалось мне чуть тяжелее предыдущего.

Я решила никому ничего не говорить.

Не потому, что не доверяла людям. Просто не хотела жалости. Не хотела этих осторожных взглядов, затянутых пауз, неловких фраз вроде «держись» и «всё будет хорошо», которые произносят чаще всего те, кто не знает, как ещё поддержать.

Мне было невыносимо представлять, как окружающие будут смотреть на меня как на больную. Как на человека, которого уже почти потеряли.

На работе я сказала только, что мне предстоит плановая операция.

Без подробностей.

Без лишних объяснений.

И этого, казалось, было достаточно.

О диагнозе я рассказала только Тане.

Моя лучшая подруга выслушала меня, а потом, совершенно неожиданно, расплакалась сама – от шока, от растерянности, от страха за меня.

Но, вытерев слёзы, она тут же взяла себя в руки и начала говорить так, будто уже составила для нас целый план спасения.

Она звонила мне каждый день. Спрашивала, поела ли я, спала ли, не нужна ли помощь, не надо ли куда-то съездить, что-то купить, кого-то подменить. И я вдруг поняла, как сильно мне повезло с ней.

Я попросила Таню помогать Тимофею с уроками и присматривать, чтобы они не голодали.

– Ты же знаешь моего мужа, – хмыкнула я сквозь усталую улыбку. – Если его оставить одного на кухне, они с сыном засядут на одном фастфуде и полуфабрикатах. А мне потом придётся лечить не только себя, но и их обоих.

Таня даже сквозь слёзы рассмеялась и поклялась, что всё будет под контролем.

И вот, когда неделя подошла к концу, я окончательно собралась.

Я стояла у окна, смотрела на серое утро, вдыхала холодный воздух и чувствовала, как внутри меня вместо паники медленно поднимается что-то другое.

Не смелость – нет.

Но решимость.

Упрямая, отчаянная, живая.

Я больше не хотела быть жертвой этого диагноза.

Я поеду в больницу.

Пройду лечение.

Буду бороться.Даже если страшно. Даже если больно. Даже если очень хочется закрыть глаза и проснуться в другой, нормальной жизни.

Потому что теперь это было не просто обследование. Не просто медицинская история.Это было моё сражение.

За себя.За сына.За Рому.За жизнь, которую я всё ещё собиралась отстоять.

Я сжала пальцы в кулак, глубоко вдохнула и прошептала почти беззвучно:

– Ну что ж… поехали.