Текст книги "Литературная Газета 6270 ( № 15 2010)"
Автор книги: Литературка Газета
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)
Приближение к гармонии
Человек
Приближение к гармонии
ВАС БЕСПОКОИТ «ЛГ»
Александр Рожников, как и многие по-настоящему талантливые люди, человек многогранный. За что ни берётся, делает всё профессионально и достигает успеха. Но прежде всего Александр Александрович – известный и титулованный скульптор, чьи работы украшают улицы Москвы и Подмосковья. Памятник П.И. Чайковскому в Клину, Блоку и Менделеевой в подмосковном Тараканове, Екатерине II в Подольске, святым равноапостольным Кириллу и Мефодию в Коломне и даже инспектору ДПС в Москве – вот неполный перечень творческих работ скульптора Рожникова. На днях заслуженному художнику Российской Федерации Александру Рожникову исполнилось пятьдесят лет.
– Александр Александрович, существует ли творческий возраст художника или удел творца – вечный поиск совершенства?
– Творческое совершенствование – процесс бесконечный, настоящий художник всегда в поиске. Мои учителя, многим из которых восемьдесят и более лет, говорят так: чем старше художник, чем больше его опыт, тем острее ощущает он свою малость, почти ничтожность перед человечеством, которое создало культуру. Оставить след, даже еле заметный, – уже великое достижение, огромная честь.
– Что-то изменилось в ощущении себя, жизни, творчества?
– Появилось какое-то тревожное ощущение: хочется создать что-то более яркое, приближённое к шедеврам титанов Возрождения – Микеланджело, Бернини. Когда бываю в Италии, в Ватикане, каждый раз поражаюсь их творческой и инженерной мысли, гениальности работ!
– Вы удовлетворены тем, что уже сделано?
– На сегодняшний день за моими плечами девять знаковых работ, которыми я без ложной скромности доволен. Моя творческая состоятельность подтверждена золотой медалью Российской академии художеств. Признание коллег в нашем цехе художников дорогого стоит. Но лёгким свой творческий путь назвать не могу. Когда окончил Строгановку, изо всех сил пытался доказать себе и окружающим, что существую в профессии не напрасно. Моя первая работа – памятник воинам-интернационалистам – была своеобразным вызовом тем, кто в отношении к воинам-афганцам придерживался позиции: «Мы вас туда не посылали». К сожалению, она не состоялась из-за произошедших в стране перемен. После – начало 90-х, творческий застой, депрессия. Мне было тридцать три года – возраст Христа, переломный момент… Только в 2000 году началось бурное творческое возрождение.
– Что удалось понять за эти годы? Пришли ли умудрённость, знание жизни?
– Если честно, то пока я всё ещё в процессе понимания – жизни, себя, людей. Я – человек настроения. Несмотря на возраст, продолжаю пребывать в состоянии влюблённости. Моя жизнь наполнена до краёв, и я наслаждаюсь её полнотой. Знаю точно, что я – оптимист. Мне всегда было стыдно жаловаться на судьбу, даже когда были на это причины. Понял ли смысл жизни? Сформулирую его так: надо гореть и дарить миру свет и тепло.
– Как бы вы определили свой девиз?
– Когда-то я услышал замечательное изречение: «Скромность – дорога в неизвестность». Человек должен быть ярок, успешен и внешне безупречен. Надо уметь полюбить себя, чтобы так же полюбить и ближнего своего, как говорится в Писании. Художник должен олицетворять собой культуру, эстетику, ходить как минимум в отглаженных брюках и в ореоле приятного аромата.
– Вы счастливый человек?
– Считаю себя счастливым. Точнее, скажу так: моё бытие максимально приближено к гармонии!
Беседу вела Ирина ТИШИНА
Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить: 1,0 Проголосовало: 1 чел. 12345
Комментарии:
Достоевщинка
Портфель «ЛГ»
Достоевщинка
СОВРЕМЕННАЯ ПРОЗА СО ЛЬВОМ ПИРОГОВЫМ
Когда ссоришься с человеком, представь, что он смертельно болен, через месяц умрёт, просто не знает ещё. А ты уже знаешь. Станет легче, многое отступит на второй план.
Когда хочешь высказаться на «актуальную тему» – представь, что то же самое случится завтра со всеми, кто тебя слышит. Нужно оно им? А тебе? Мы ведь все из одной палаты, всем недолго осталось.
Один человек сказал: «Эта ерунда отлично работает, если держать её в голове, да только кто ж держит?»
Верно, и не держим, и включать забываем обычно.
А другой человек сказал: «Где гарантии, что через месяц? Кабы так, простил бы».
И с этим трудно не согласиться. Месяц ещё куда ни шло, но год, два, пять лет – это непростительно много, чтобы терпеть.
«Что если бы не умирать! Что если бы воротить жизнь, – какая бесконечность! всё это было бы моё! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял, каждую бы минуту счётом отсчитывал, уж ничего бы даром не истратил!»
– Ну, что же он с этим богатством сделал потом? Жил ли каждую-то минуту «счётом»?
– О нет, он мне сам говорил, – я его уже про это спрашивал, – вовсе не так жил и много, много минут потерял».
Много, много минут.
Когда затевалась эта рубрика, я думал: в газете надо публиковать что-нибудь «маленькое и вкусное», для услады читателя. А в результате – что ни рассказ, то сплошное «снова об Достоевского». (Первый раз, если помните, это случилось с рассказом Елены Заритовской «Шесть соток». – «ЛГ», № 12).
Думаю, не авторы виноваты – Достоевский виноват. Зачем он всё заранее описал?
А может быть, дело вот в чём.
В тесноте газетной страницы. Роман сюда не поместится, а у короткой истории обязательно должен быть конец. Ну типа: герой умер, героиня вышла замуж, тему исчерпали, больше говорить не о чем. У длинных историй (эпопея, роман) такая железобетонная концовка не обязательна, даже наоборот: если она и случается, то обычно в виде эпилога, то есть как бы притягивается к тексту извне. Длинные истории – они «про жизнь», а жизнь – система разомкнутая. В короткой же истории конец должен быть. Хотя бы подразумеваемый, как у Чехова: герой не умер, но чувствуется, что долго не протянет, героиня не вышла, но ясно: к тому идёт.
Подразумеваемый конец лучше: и «воздуху больше» в тексте, и читателю приятнее «самому додуматься».
А самый писк, конечно, это когда «невозможно отделить форму от содержания», – тогда мы обычно и говорим: «Ого, да это литература». В частности, так бывает, когда в роли композиционного компонента («конец») выступает содержательный – «мораль». История не завершена, но читатель всё равно «сыт», ему не хочется непременно знать, что было дальше, – он «всё понял».
Это очень интересный и важный эффект. Мораль не просто заменяет концовку, она «снимает проблему конца», отменяет саму его необходимость – мораль отменяет смерть.
В свою очередь, мораль может быть явной («строить коммунизм хорошо, а воровать – нет») и неявной – это когда читатель сам приходит к такому выводу. Или не приходит. «Хорошая» художественная мораль тем и отличается от «плохой», что оставляет человеку свободу воли. (Дидактический «соцреализм» вроде бы не учил плохому – но не оставлял выбора, поэтому и хорошими быть не очень хотелось, и от самого слова «мораль» до сих пор шарахаемся.)
Рассказ тюменца Вадима Шарапова «14 минут» некоторое время назад прогремел в Интернете. Тысячи людей благодарили автора; о чём-то важном он им напомнил – в доступной увлекательной форме, «в обход Достоевского».
Ну ладно: все смертны, «всем надо Новый год встречать» – но где ж тут мораль-то?
Мне она привиделась в следующем. В рассказе есть один раздражающий момент, на который обратили внимание интернет-комментаторы: «Почему у вас 80% героев вдруг кинулись убивать без разбора? Шёл, достал пистолет, застрелил… И что? К чему это?»
В самом деле, к чему?
Вот ведь я – только что казался себе таким моральным, таким учителем. «Если ссоришься с человеком, представь, что он смертельно болен…»
Да почему ж непременно он?
Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить: 3,0 Проголосовало: 1 чел. 12345
Комментарии:
14 минут
Портфель «ЛГ»
14 минут
Вадим ШАРАПОВ
Когда в городе ещё не завыли сирены, я уже всё знал.
Знал – потому что много таких «потому что» было вокруг меня. Прикосновение холодного ветра к открытой шее, будто кто-то мёртвый тронул её ледяными пальцами. Скрип трамвайных колёс на стыке рельсов, крик вороны в темнеющем небе. Пульс горящих окон: затухающий, рваный. Последний.
Я вышел из трамвая, дошёл до набережной и сел на первую попавшуюся скамейку. Закурил и закрыл глаза, чувствуя, как волоски на руках встают дыбом, точно превращаясь в мелкие острые иголки.
Сирены раскололи вечер надвое – время «До» и время «После», которого оставалось так мало.
Четырнадцать минут.
Их хватит на многое, если, конечно, не жадничать. Тратить по минуте. Закрыв глаза, я сидел и слушал, как мир вокруг меня стремительно сжимается. Он был уже мёртв, но ещё не понимал этого. И только отдельными искрами в нём, как в остывшем костре, светились те, кто никуда не торопился.
14 минут
– Атомная тревога! – заревели вечно молчащие динамики с фонарных столбов. – Атомная тревога! Это не учения! Внимание! Немедленно укройтесь в ближайших убежищах!
Он вздрогнул, потому что как раз стоял под рупором. Растерянно огляделся, ненужным уже движением прикрывая букет от ветра. И тут же увидел её – она бежала от автобусной остановки, спотыкаясь, взмахивая сумочкой. Не отрывая глаз от его лица. Он следил за ней, и все другие прохожие казались угловатыми картонными силуэтами, покрытыми пеплом.
– Господи… Как теперь-то? – сказала она, схватив его за руку.
– Возьми цветы, – сказал он.
– С ума сошёл? Какие цветы? – крикнула она.
– Возьми, – сказал он, – и отойдём, а то затопчут. Пойдём лучше в переулок, погуляем. Как раз успеем дойти до нашего любимого дерева.
Она вдруг успокоилась.
– Обещаешь?
– Конечно. – Он улыбнулся, чувствуя, как всё внутри леденеет от страха.
13 минут
Он выстрелил три раза и увидел, как директор оседает в кресле, дёргаясь сломанной куклой и брызгая кровью – с шипением, как сифон.
– Nothing personal, – буркнул под нос, – just business…
Прицелился в секретаршу, которая стояла у двери кабинета на подгибающихся ногах, но передумал. Подойдя ближе, киллер аккуратно выдернул у неё из-под мышки кожаную папку.
– Бегите, – посоветовал мягко. Тут же заметил, что случайно испачкал штанину чёрных джинсов пылью, похлопал по ней ладонью.
– Бегите, правда. Может, успеете, – посоветовал ещё раз и вышел.
12 минут
Старик сидел неподвижно и глядел на шахматную доску, где его чёрный король жался в угол, под защиту последних фигур. Его противник, если так можно было назвать старинного партнёра по шахматам, только что откинулся назад, захрипел и упал со складной табуретки, царапая руками пиджак напротив сердца. Они встречались здесь, на Страстном бульваре, каждую пятницу – вот уже тридцать лет. Хороший срок.
Старик посмотрел вокруг. Где-то слышались гудки, звон стёкол и скрежет бьющихся машин. Он проводил глазами странную пару – мужчину с острым худым лицом и его спутницу, прижимавшую к себе букет цветов. Мужчина обнимал девушку за плечи. Их взгляды скользнули по старику, не замечая.
Он поглядел на доску, потом, покашляв, вытянул худую руку и холодными пальцами аккуратно уложил короля на чёрную клетку.
11 минут
– Интересно, а если я сейчас уйду, не заплатив, вы меня арестуете? – Сергей повертел в пальцах золотую печатку, потом поглядел на продавщицу за витриной ювелирного салона. Она его не услышала – стояла с белым лицом и трясущимися руками бесконечно поправляла и поправляла кулон на шее. «Мама, ма-а-а-ма, хватит, ну хватит!» – вторая девушка визжала в углу, но сирены заглушали её голос. Охранник тупо поглядел на Сергея, потом вдруг сорвался с места, подбежал к визжащей продавщице и два раза сильно ударил её по лицу.
– Заглохни, сука!
– Нехорошо, земляк, – улыбаясь, громко сказал ему Сергей. Он надел печатку на палец и сунул руку в карман дорогого пальто.
– Чё? – заорал охранник, двигаясь на него. Сергей увидел капли пота на лбу и секунду разглядывал их, думая о том, что печатка сидит на пальце как надо – не жмёт и не болтается. Потом достал из кармана пистолет и выстрелил охраннику в лицо.
10 минут
Они сидели в остановившемся трамвае и передавали друг другу бутылку коньяка.
– Плохо получилось, – сказал Андрей. Он попытался улыбнуться, но нижняя челюсть прыгала и лицо белело с каждым глотком. – Неохота так умирать.
– Может, всё-таки учения?.. – возразил Димка, но тут же осёкся.
– Жаль, что не доехали до Пашки. У него сейчас как раз все собрались. День рождения, дым столбом, наверно…
– Думаешь, легче было бы?
Андрей подумал.
– Нет, – сказал он. – Не легче. Ладно, давай ещё по глотку. Закусывай, торт всё равно не довезём.
Он посмотрел в окно.
– Гляди, живут же люыыыди.
На перекрёстке высокий человек в пальто расстреливал чёрный джип. Каждый раз он тщательно и долго целился – похоже, очень хотел сшибить выстрелом антенну, но у него никак не получалось. Расстреляв патроны, он махнул рукой и облокотился на капот.
– Приехали, – усмехнулся Димка. Он сделал глоток коньяка и поморщился.
9 минут
– Давно хотел тебе сказать… – Он закончил щёлкать пультом с одного шипящего пустым экраном канала на другой и оставил телевизор в покое.
– Что? – вяло отозвалась она.
– Никогда тебя не любил. Надо было тебя ещё тогда, в Крыму, утопить. Подумали бы, что несчастный случай.
– Сволочь! – Она ударила его по щеке. Перехватив руку, он резко выкрутил её. Когда жена завизжала и согнулась от боли, погнал её к открытому балкону, сильнее выгибая локоть.
– Не надо! – Она попыталась уцепиться длинными ногтями за дверной косяк. Ноготь сломался и остался торчать в щели.
Он выбросил её с балкона, сам еле удержавшись у перил. Посмотрел, как тело шлёпнулось на асфальт, – звука было не слышно, всё перекрывали сирены.
Закурил. Десять лет уже не чувствовал вкуса сигаретного дыма, потому что так хотела жена. Выдохнул, затянулся глубже.
8 минут
Люди бежали по улице – в разные стороны, кто куда. Натыкались друг на друга, падали, кричали и ругались. Один только нищий смирно сидел у забора, кутаясь в драный плащ. Шапку, в которой бренчала какая-то мелочь, давно запинали на другую сторону тротуара, но он за ней не торопился. Замер, вздрагивая, опустил нечёсаную голову.
– На тебе, – кто-то бросил на колени нищему пистолет с оттянутым назад затвором, – я сегодня добрый. Один патрон там ещё остался вроде. Сам разберёшься.
Нищий не поднял голову, исподлобья проводил глазами ноги в чёрных джинсах, мазок пыли на штанине. Смахнул пистолет на асфальт, завыл тихо, раскачиваясь из стороны в сторону. Рядом, осторожно косясь блестящим взглядом, опустился голубь, клюнул какую-то крошку.
7 минут
В кинотеатре кого-то убивали, толпа пинала ворочающееся под ногами тело, возившее по полу разбитым лицом.
– Не смотри. – Он ласково взял её за подбородок, повернул к себе, поцеловал в губы.
– Я и не смотрю. – Она храбро пожала плечами, хотя видно было, что напугана.
– Я тебя не брошу, – сказал он тихо.
– Что? – Девушка не услышала, заткнула уши, громко закричала: – Как эти сирены надоели! Я тебя совсем не слышу!
– И не слушай! – крикнул он в ответ. – Я тебя всё равно не отпущу!
– Правда?
– Конечно!
Несколькими секундами позже их застрелил заросший грязной щетиной нищий, у которого откуда-то оказался пистолет. В обойме было всего два патрона, и нищему не хватило, чтобы застрелиться самому.
– Твари! Чтоб вы сдохли! – Он кричал ещё долго, но его никто не слушал, только двое парней в пустом трамвае рядом руками ели торт.
6 минут
– Ты так быстро всё сделала, – сказал он, – спасибо, Маша… И сирен этих почти не слышно.
– Молчи, – строго приказала человеку в кровати высокая женщина, – тебе говорить нельзя.
– Теперь-то уж что толку? – хрипло засмеялся-закашлял он. – Чудная ты, Маша. Так и будем врачей слушаться?
Она заботливо подоткнула ему одеяло, сама села рядом, глядя на острый профиль в полумраке комнаты.
– Маша, – он снова зашевелился, поднял голову, – почитай что-нибудь?
Ей не нужно было тянуться за книгой и включать свет. Еле шевеля губами, почти беззвучно, она начала:
– Я не то что схожу с ума,
но устал за лето.
За рубашкой в комод полезешь,
и день потерян.
Поскорей бы, что ли, пришла зима
и занесла всё это –
города, человеков,
но для начала зелень…
5 минут
– Мама, нам долго здесь сидеть? – спросил из глубины молчаливо дышащего вагона детский голос.
– Тихо. Сколько скажут, столько и будем сидеть, – шикнула женщина.
И снова все затихли, только дышала толпа – как один смертельно раненный человек.
– Выйдем на перрон? – спросил машинист своего сменщика.
– Зачем? В кабине хоть не тесно. А там сейчас сплошная истерика, особенно когда эскалаторы отключили.
Машинист прислушался.
– Вроде тихо. – Он пожал плечами.
– Это пока. Ты погоди ещё немного.
– Да скоро будет уже всё равно, сам знаешь. Мы же на Кольцевой. Здесь всё завалит.
– Это точно.
Не сговариваясь, оба закурили.
– Прямо пилотом себя чувствую, – сказал сменщик. – Как будто самолёт падает и уже чуть-чуть осталось. Только на покурить.
– Самолёт, метро – то же самое, только без крыльев, – попытался пошутить машинист.
Оба невесело посмеялись. Потом сменщик щёлкнул тумблером, и фары поезда погасли.
4 минуты
За углом кто-то играл на гитаре, нестройный хор старательно вытягивал слова песни. Саша поднялся по тёмной лестнице на верхний этаж дома. Сначала ему показалось, что на лестничной площадке никого нет, но потом он услышал тихий плач у двери, обитой красным дерматином.
– Ну? Чего ревёшь? – Саша присел на корточки перед маленькой девочкой в красном комбинезоне.
– Страшно… – сказала она, поглядев на него серыми глазами. – Мне мама дверь не открывает. Они с папой ругались сильно, а потом замолчали, я через дверь слышала.
– Замолчали – это плохо, – серьёзно сказал Саша. – Слушай, хочешь на крышу? Сверху всё видно далеко-далеко.
– На крышу нельзя. – Девочка помотала головой, пряча зарёванное лицо в ладошки.
Саша аккуратно отвёл ладошки от лица, подмигнул серым глазам.
– Сегодня можно. Я же не чужой дядька, а твой сосед снизу. Вот честно-честно. Пойдём, сама посмотришь.
Грохоча листами железа, они взобрались на самый верх крыши. Саша крепко держал девочку за руку.
– Ага. Вот мы и пришли. – Он огляделся, потом снял свой плащ и постелил его прямо на ржавую жесть. – Садись. Хорошо видно?
– Да. – Девочка не отрываясь смотрела в небо.
– Ну и замечательно. Посидим, а потом и мама вернётся, и папа…
Саша растянулся рядом, заложив руки за голову, и тоже начал смотреть на облака, гадая про себя – успеет он или нет заметить ракету.
3 минуты
Город затихал. Я сидел на скамейке, по-прежнему не открывая глаз, чувствуя, как люди забиваются поглубже в щели, чтобы спрятаться, хотя прятаться было бесполезно. Те, кому повезёт выжить, были отсюда далеко. А я не считался, я даже не отбрасывал тень, сидя под тускнеющим фонарём.
Две минуты.
Ветер перестал дуть. Время сжималось, стремительно скручивалось в клубок, потому что миллионы человек сейчас думали только об одном – как бы замедлить эти минуты. Никогда не бывает так, как хотят все. Неторопливые и торопливые, они были на равных, хотя у первых в запасе оказалось несколько лишних мгновений.
Минута.
В небе будто кто-то прочертил белую полоску. Она всё удлинялась, и впереди сияла раскалённая точка – словно метеорит, который сейчас упадёт, оставив после себя просто маленькую воронку. «Маленькую! – взмолился я, не разжимая губ. – Пожалуйста! Маленькую! И чтоб все потом вернулись, вышли, убрали мусор, снова стали такими, как раньше!»
В мире была тишина, и я понял, что меня никто не слушает. Скоро этот город превратится в стеклянный пузырь, застывший, навечно вплавленный в корку земли.
А я? Ведь я останусь?
Останусь?
Но что я скажу?
И куда пойду, расправляя обгоревшие крылья, покрытые мёртвым стеклом?
Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить: 2,7 Проголосовало: 3 чел. 12345
Комментарии:
Не хочется в школу
Портфель «ЛГ»
Не хочется в школу
ЛИТРЕЗЕРВ
Владимир НАВРОЦКИЙ, 29 лет, ПЕНЗА
ЛЕСОПОЛОСА
Перед лесополосой поле, в поле овраг, а в овраге глина.
За лесополосой другое поле, овраг в нём более длинный.
В каждом из этих оврагов ни труп не лежит, ни другой
отвратительной тайны
они не содержат. Ни ближний овраг, ни дальний.
Что же скрывает в себе чёрная лесополоса?
Чьи она помнит предсмертные голоса?
Кого тут к деревьям привязывали кожаными ремнями?
Что чернозёмом присыпано в неглубокой глиняной яме?
Нет, не случалось тут страшного, и мерзкого в яме нету;
здесь и людей-то не было с две тысячи третьего лета.
Место не жуткое, просто серое и тоскливое невыразимо.
Я собираюсь думать об этом месте целую зиму.
МЕЙСТЕРЗИНГЕРЫ
Да, в посткризисной жизни – неуютной, брутальной
и грубой, –
наилучшей мне представляется следующая из стратегий:
просто шляться по дальним колхозам небольшой
акустической группой
и устраивать, знаете, эдакие дарк-фолковые дискотеки.
Человеку ведь кроме хлеба духовности тоже надо.
Да, вчера он пахал, сегодня в дозоре, в душе его, значит,
осень.
И вот тут появляемся мы. «Конокрады, штоль?» –
«Не конокрады,
не стреляй, музыканты, «Фаллаут-2008».
Я же просто надеюсь, что тут,
как в Европе средневековой, люди,
ну народный обычай, живая традиция –
«в мейстерзингеров не стреляем».
А вообще-то на группу хоть пара стволов у нас
непременно будет.
Перед входом в периметр, конечно, волыны сдаём,
инструмент расчехляем.
И вперёд: самогон и селянки, и мрачные пляски под
«каррент».
А под утро уходим, забираем подарки – патроны, тушёнку.
И от входа в ДК вслед нам машет гипсовый серый Гагарин
из стальных сухожилий сплетённой рукою,
прозрачной, тонкой.
ЛИСА
Безумная круглая булка разговаривает со зверями.
Чудовищно, что тут скажешь; последние времена.
Начинка слегка подтухла; черствеешь, ночуешь в яме;
натёрлась о корни и травы смотрящая сторона.
Но есть, однако, и плюсы – фитнес, бассейн, страховка,
опять же природа: берёзки, могилки, лес, пригорок, река.
Сегодня встречался с зайцем, завтра – митинг с полёвкой.
Лиса ещё далека.
ГЕРБАРИИ
Господи, как не хочется возвращаться в школу,
а, похоже, всё к этому – сны, социальные эти сети.
Отпускные снимки одноклассников и одноклассниц,
загорелых и полуголых:
«Я в машинке», «Я в кресле Большого Начальника».
(Натуральные дети.)
В самом деле, я верю, что скоро, когда мы внезапно помрём,
не с родными нам вечность тянуть. И ясно уж,
что не с любимыми.
А в воняющем краской классе, нескончаемым сентябрём
тусоваться с вернувшимися из жизни Ленами, Сашами,
Димами.
Пацанам-то полегче – мы ж, как роботы, без затей;
а у девочек будут – помните? – потайные такие
тетрадки,
где фольга от конфет, фотографии бывших детей,
письма бывших мужей и гербарии... – именно в этом
порядке.
Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить: 4,0 Проголосовало: 1 чел. 12345
Комментарии:
