Текст книги "Предать нельзя Любить (СИ)"

Автор книги: Лина Коваль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 32. Арсений.

Сучка.

Мстительная сучка.

Это все неординарные мысли, которые посещают мою голову, пока везу Лену домой. Таксист немного странно посматривает на нас и отводит взгляд.

Видок у меня, закачаешься.

Глаза красные. Губы мало того что опухшие, как после ботокса, ещё и рана свежая теперь ещё больше кровит.

Лена, разумеется, весь вечер в шоке.

Смотрит волком и вздыхает громко так, протяжно, чтоб непременно заметил. Сначала я неожиданно сменил ресторан для ужина, так ещё и дёргался потом, как неврастеник. Ну, а когда возвратился с прокушенной губой, Лена демонстративно отвернулась. Сделала вид, что не заметила. Хоть в ней я не ошибся, умненькая попалась.

Глаза печёт безбожно, будто в них стекла битого насыпали. Дыхание, слава богу, работает как надо.

Накормила меня курицей, зараза лживая. Официант чуть меню не съел, пока объяснялся.

Усмехаюсь и качаю головой. Было бы настроение, поржал бы от всей души.

Всё правильно, Малыш. Если знаешь слабое место противника – бей туда с размаху, да посильнее.

Но будь готова к ответному удару.

По хрен на всё.

Заехав на территорию новенького жилого комплекса, выбираюсь из машины, чтобы проводить свою спутницу. Мороз щиплет воспалённую кожу, в груди злость бурлит безудержная, но я упрямо открываю дверь и подаю руку девушке.

– Может, поднимешься всё-таки, Арсений? – спрашивает обеспокоенно. – Странный ты сегодня. Я что-то сделала не так?

Закатываю глаза раздражённо.

Что ты могла сделать не так?

Идеальная, блядь, спутница! Главное, никаких животных и бездомных в радиусе километра.

– Всё так, – говорю спокойно. Мажу губами воздух рядом с тёплой щекой и прощаюсь.

– Новый год в силе? – окликает меня с улыбкой. – Едем к Алиевым?

– Я позвоню, – отвечаю неопределённо и падаю на заднее сидение, провожая Лену взглядом.

В последнее время моё настроение обратно пропорционально грёбаному чувству вины перед всеми.

И это просто сказочно! Потому что непонятно откуда растёт. Где-то там внутри, в душе́ остались, видимо, корни. До них я просто пока не добрался. Надеялся, сами по себе сгниют.

Я свободный человек.

Я свободный, мать его, человек.

Мне кажется, наши отношения с Леной возникли ровно на этом моём внутреннем постулате. Хотел его доказать.

Выбить камнем на лбу эту истину.

Пока получилось нашкрябать что-то типа: «Конченый урод».

Камень затупился и пошёл на хуй.

Я столько, даже будучи подростком, не матерился. На прошлой неделе, на заседании чуть судью туда же не послал. Это вообще непростительно, потому как хладнокровие – моё первое «я».

Всегда так было.

Пока еду по ночному городу, пытаюсь унять бешеное возбуждение внутри. Оно горькое, омерзительное, частично замешенное на ярости и непонимании.

Где я так нагрешил?

Жил по совести. Встречался около года с Катей, до неё чуть больше с Инной, ещё раньше… не помню с кем. Женщин как перчатки не менял. Искал ту, с которой будет комфортно и удобно…

Нормально будет.

Почти три месяца… с Плевако. Это реально лучший период в моей жизни. Есть ощущение, что всё это время натягивалась тонкая тетива, которая в ту самую ночь срикошетила, разрезав меня на кусочки.

Точно в цель.

Сейчас уже понимаю, я бы не воспринял сообщение о предательстве Ари настолько бешено, если бы дело не касалось моего отца. То, в каком тоне он со мной разговаривал и насколько броско в его глазах пламенело разочарование – распалило и меня. А дальше случилось как случилось.

Первую неделю… Было хреново.

С каждым днём становилось только хуже, и я начал вычищать Малыша из своей жизни. Избавился от вещей. Поступок, которым вовсе не горжусь, но я тогда был в глубоком невминозе.

Позже пришло осознание, что это всё. Финиш. Чтобы там внутри ни дребезжало перезвоном при мысли о ней… Простить не смогу.

Эта функция во мне отсутствует. Нет её. Не установили в компьютер, а перепрошивка невозможна.

Познакомился с Леной.

В первый же вечер остался у неё, а наутро… возвращаться домой было противно до чёртиков. Позвал с собой в отпуск, и уже ночью мы приземлились в Эмиратах.

Попутчик из меня получился так себе, но девчонка терпеливая оказалась.

Расплачиваюсь с таксистом и убирая бумажник во внутренний карман, осматриваю железную подъездную дверь. Ветер вновь напоминает о том, что в моих глазах колючий песок.

И всё из-за одной сучки, решившей, что ей всё можно.

Сжимаю зубы до противного скрежета.

Остановившись у окна между первым и вторым этажами, набираю ей СМС, предварительно убрав номер из чёрного списка. Зачем добавлял туда, не знаю? Она не позвонила ни разу.

Лживая, безжалостная девка.

«Выйди»

«Я у тебя на этаже»

Сообщения тут же отмечаются, как прочитанные, но ответа нет.

«Быстро»

Опять молчание. Минут пять пялюсь в окно на ночной двор. Снова луплю по экрану больши́м пальцем.

«Через две минуты иду будить твою покровительницу»

Реально сделаю это.

По хрен.

Замок на двери щёлкает и из неё выбирается Малыш. В какой–то дурацкой, разноцветной пижаме на пару размеров больше, волосы собраны на макушке в забавную баранку, а на бледном лице сонный пофигизм, взрывающий адреналин в моей крови до максимума.

Красивая, пздц.

– Живой? – спрашивает хриплым голосом.

Опирается спиной о стену и равнодушно вглядывается в моё лицо.

– Были сомнения? – отвечаю грубовато, поднимаясь на один лестничный пролёт.

– Скорее надежды.

Хрупкое тело дрожит, но я списываю это на страх и неприязнь ко мне. Еще в забегаловке реакция Арины показалась ненормальной.

Я ей противен. Практически так же, как сам себе.

– Всё время забываю, что передо мной лже-юрист, – произношу ядовито. – Ты в курсе, что существует статья за умышленное причинение вреда?

Молчит и сопит.

– До восьми лет ограничения свободы, между прочим, – замечаю, поясницей опираясь на перила и складывая руки на груди.

Мы стоим буквально в метре друг от друга.

– Ради такого мудака, как ты, не жалко и отсидеть, – проговаривает еле дыша и медленно прикрывает глаза.

– Так может, мне стоило прогуляться с твоей папкой в полицию?!

– Может, и стоило, – безразлично пожимает плечами.

Длинные ресницы подрагивают, а кожа на щеках усеивается багровыми пятнами.

– Ты дура? Скажи мне?

– А как же? – приоткрывает глаза через силу. – Конечно, дура. С тобой же как-то спуталась.

– О чём это ты?

– Я пойду, – сипит устало. – Вышла тебе сказать, что не надо мне угрожать. Делай, что хочешь и перестань ходить за мной.

Умная зараза.

Поняла ведь, что в караоке к ней припёрся.

Ари с натугой, как скользкая жвачка, отклеивается от поверхности стены и шаркающей походкой направляется к двери. Но возле неё неожиданно останавливается.

Расцениваю эту заминку по-своему и одной рукой успеваю подхватить обмякшее тело.

Пздц.

Второй рукой вдавливаю в себя покрепче.

– Всё ждал, когда ты упадёшь к моим ногам, – произношу на ухо.

– Заткнись, – шепчет сбивчиво. – Умоляю, заткнись и отпусти уже меня.

– Ты чего такая горячая? А?

– В ванной перележала.

– Ага, – выпускаю воздух из лёгких, замечая, как тонкая шея мгновенно покрывается мурашками. – Опять врёшь.

– Отпус.. – пытается что-то шепнуть, но закашливается.

И это лютый пздц. Я в ахере.

Она бухает, как старый, прокуренный туберкулёзник.

Понимаю, что сам себе даю отсрочку. Хрень полная, но не могу же оставить Малыша со старухой вдвоём. А если случится чего?

Одной рукой подхватываю в районе низа живота и поднимаюсь по лестнице.

– Отпусти, – хрипит она и снова закашливается. Болтает ногами, раскидывая тапки. – Немедленно.

– Вылечу и отпущу, – киваю, вынимая ключи из кармана.

– Я… я не пойду туда, – ладонями упирается в мою руку и пытается выкарабкаться, но у неё и здоровой-то против меня было мало шансов.

Заношу в квартиру и скидываю обувь.

Её паника становится ещё ощутимее. Моя – тоже.

– Нет, – сипит, когда захожу в спальню. – Я не буду здесь лежать. Не буду, – верещит, дохая. – После... неё… не буду.

– Эй, угомонись, – стряхиваю со злости на кровать. – Она здесь не спала.

Мы с ней спали в гостевой, договариваю про себя, расстёгивая пуговицы на пальто.

Выходя из комнаты, оборачиваюсь и окидываю взглядом Ари, поджимающую ноги к животу. Она загораживает глаза ладонью и продолжает сыпать ругательствами. Смотрится безумно хрупкой и одинокой.

Мы с ней спали в гостевой.

Сердце в груди разрывается и кубарем несётся в преисподнюю. В самое пекло.

Блядь. Что я натворил?

Глава 33. Арсений.

Стараясь не думать… Да-да, вообще, не думать… переодеваюсь в спортивные брюки с футболкой.

Следом мою руки в ванной комнате и на автомате двигаюсь на кухню. В моём доме есть лекарства, которые купила… Арина.

Переехав ко мне, она оборудовала целую аптечку на все случаи жизни. Даже не обратил внимания что там, а сейчас перебираю аккуратно подписанные ровным почерком ячейки и зажмуривая глаза от отчаяния, закрываю пластмассовую коробку.

Не думать.

Лечить.

Забираю со стола жаропонижающее, противовирусное и таблетку от аллергии. Закидываюсь последней на всякий случай. Наливаю из чайника тёплую воду для Малыша и иду в спальню, откуда доносятся громкие покашливания и чертыханья.

– Выпей, – говорю приближаясь.

Она кивает. Но в глазах непримиримость. Просто-напросто сил нет спорить.

Арина приподнимается и хватает пилюли у меня из рук. Филигранно, точно так, чтобы не касаться моей кожи.

– Ты, кажется, фанат носков? – спрашиваю строго, глядя на маленькие ухоженные пальчики на ногах.

Молчит.

– На меня аж три пары напялила, а сама почему босая?

– Издеваешься? – шипит, заваливаясь на подушку и прикрывая тяжёлые веки. – Откуда у меня «аж три пары»? Ты мои вещи выкинул. Надеюсь, хотя бы рядом с помойкой поставил, чтобы те, кто нуждаются, забрали?

– Шутишь? – спрашиваю ошарашенно. – Я тебе денег оставил. Там на маленькую носочную фабрику в Китае хватило бы.

– Я их приюту отдала, – выговаривает с вызовом. – Мне от тебя ничего не надо.

Горько усмехаюсь. Гордячка.

– Хотела вернуть, – продолжает она. – А потом передумала. Перетопчется, Долинский.

– Блядь, – мрачнею. – Ты половину зимы ходила в пиджаке, сумасшедшая?

Обнимаю ладонью тонкую щиколотку и разминаю ледяную узкую ступню. Фут-фетишизм никогда не был так близко.

– Это пальто, вообще-то, – огрызается, со злостью выдёргивая ногу. Хочет что-то сказать, но хрипит.

Тяжело вздыхаю и качаю головой, мрачно изучая худую фигуру на кровати.

– Принесу тебе свои носки, а с утра вызову врача.

– Мне не нужен врач. Я просто хочу, чтобы ты наконец-то отстал. Что тебе надо? Зачем всё это?

Не обращаю внимания на разворачивающуюся истерику, иду в гардеробную, где со злостью ударяю по шкафу.

Возвращаюсь в спальню уже с носками.

– Я сама, – подскакивает Арина стремительно.

– Окей, – говорю, поднимая руки. – Только не нервничай.

Долго наблюдаю, как она справляется, а потом всхлипывая устраивается на покрывале.

– Чем тебе ещё помочь?!

– Всё что мог, ты уже сделал. Спасибо, – ядовито произносит.

По фигу. Хуже не будет.

– Полежу немного с тобой, – говорю, укладываясь рядом.

Её тело, словно волной, смывает на другую половину кровати.

– Только не трогай меня, – шепчет устало.

– Не буду, обещал ведь.

Малыш снова подтягивает коленки к животу, а ладошки по-детски складывает под голову. Её веки прикрыты, но по тому, как Арина трясется, понимаю, что она на грани.

Мать твою.

И я тоже.

В конце концов, это она пришла ко мне, чтобы подвести под монастырь и шпионить в пользу Луневича?

Сделала копии Янкиных документов.

Обманывала.

Встречалась со своим Артёмом параллельно.

Это всё она.

Тогда почему мне так паршиво?!

– Я тебя ненавижу, – шепчет Малыш безысходно, в полубреду. – Если бы ты знал насколько. Я тебя не предавала. Собиралась... Когда Виктор Сергеевич попросил меня помочь, мне сразу это не пон… равилось.

Арина закашливается.

Комната наполняется сдавленными хрипами и вздохами, а я борюсь с желанием погладить хрупкое плечо, чтобы успокоить, но полагаю, что это только обозлит её и она перестанет говорить.

– Возможно, ты не знаешь, – продолжает она стихнув. – Дядя Витя забрал меня из детского дома, когда мне было двенадцать. Дал образование, всё самое лучшее, подарил квартиру. Поддерживал и направлял. Я просто не могла ему отказать, понимаешь?

Распахивает осоловелые глаза и смотрит на меня в упор.

– Пытаюсь, – киваю.

– Я тогда тебя не знала. Вообще, не отнеслась серьёзно к такой… странной просьбе. Потом только всё осознала, но было уже поздно.

– Откуда Луневич был в курсе, что Яна придёт ко мне?

– Я не знаю, – мотает головой и закусывает губу.

– Что было дальше?

– Дальше мы… с тобой начали встречаться, и я отказалась помогать. Единственное, что я совершила – взяла эти прокля́тые копии.

– Блядь. Зачем?

– Не знаю, – рявкает сипло. – Увидела тогда фотографию якобы с твоей женой и всё как в тумане. Вот такая я плохая!

– Как эта папка попала к отцу?

– Без понятия. Документы пропали из моей квартиры, – на секунду замирает, словно вспоминает или думает.

– А твой братец, который и не братец вовсе? – выплёвываю с ненавистью.

– Тёма, – облизывает пересохшие губы. – Мы с ним тоже с детского дома.

– И у вас никогда ничего не было?

– Мы встречались с тех пор, как он пришёл из армии.

– Пиздец.

– Я не изменяла тебе, – враждебно затыка́ет меня. – Никогда.

Не знаю, что заставляет меня поверить ей. Широко распахнутые, доверчивые глаза или в целом, понимание что не такая она… Не смогла бы.

Я ведь всё видел.

Что опыта у неё нет. И, вообще, нутром чувствовал искренность. Отсюда и папка эта в руках отца произвела на меня такое впечатление.

Разрыв аорты.

Злость внутри спалила разум. Думать объективно был не в состоянии.

Малыш на время успокаивается. Дремлет, вздрагивая. Такая горячая, что даже не касаясь, ощущаю исходящий от неё жар.

Дышит опасно. Прерывисто.

Жду, когда температура спадёт, а она наконец-то погрузится в сон, но минут через двадцать Арина снова открывает глаза.

– Мне плохо, – шепчет болезненно.

– Я вызову скорую, – говорю обеспокоенно, поднимаясь.

– Не-ет, – округляет глаза от страха, и сама берётся за мою руку. – Полежи ещё. Со мной.

Я молча киваю.

– Как ты мог? – спрашивает обиженно, как дитя. – Так быстро нашёл мне замену.

Увожу виноватый взгляд и медленно подыхаю.

– Мне больно, – выдыхает тихо. – Мне так больно, Арс.

Хочу дотянуться до её щеки, чтобы смахнуть хрустальную слезинку, но Малыш отстраняется, словно напоминая, что не желает моих прикосновений. Вообще, больше в них не нуждается.

Убираю руку, сокращаю расстояние между нами и максимально бережно сдуваю прозрачную каплю с бледного лица. Окидываю взглядом пухлые розовые губы, крошечный носик и наполненные болью, стеклянные глаза.

– Я жить не хочу, – продолжает Арина шептать в полубреду. – Хочу умереть, – всхлипывает. – Не смогу дальше.

Понимаю, что бредит в лихорадке, но от этого не легче.

– Дурочка, – осекаю нежно, ещё раз дую на лицо. Это единственный контакт, который мне доступен. – Всё наладится. Впереди чудесная жизнь.

– Не хочу, не хочу, не хочу.

Мне казалось, что хуже быть уже не может. Что от сердца давно ничего не осталось, но Арина Плевако с точностью отыскивает его жалкие останки и режет их на куски. Добивает последнее.

Когда она немного успокаивается, поднимаюсь и плетусь в ванную. Там долго пялюсь в зеркало на свою опухшую рожу, уперев ладони в стену.

Аналитический склад ума заставляет разбирать по этапам собственные поступки и произошедшие события. Какими бы они ни были абсурдными.

Как человек организованный, я часто с искренним непониманием относился к доверителям, которые даже в зале судебных заседаний не могли оставаться спокойными. Ругались с ответной стороной, эмоционировали, вели себя безобразно, не стесняясь судей и их помощников.

Для меня это всегда было чем-то вроде проявления неадекватности.

Как так не можешь себя сдержать? Ты ведь человек разумный?!

Сам же попал в ту же ловушку и наворотил такой херни, что вовек не разгрести.

Не простит. Не сможет.

Жить не хочет. Из-за меня.

Когда картина, отражающаяся в зеркале, становится до такой степени омерзительной, что нет больше сил, снова ведусь на беспросветную внутреннюю боль и со всего размаха луплю по стеклу, раздирая кулак в мясо.

Парадоксально, но становится легче.

Снова отправляюсь на кухню, где наспех заматываю руку и вызываю скорую. А вернувшись в спальню, пытаюсь разбудить Арину, но она никак не реагирует.

Глава 34. Арсений.

В больничном коридоре пустынно и темно.

Кушетка, на которую я уселся, поскрипывает и этим действует на нервы. Светящаяся табличка с надписью «Реанимационный блок» безжалостно лупит по глазам.

Где-то там, за тонкими стенами мой Малыш.

Пока дожидался скорую помощь, успел спуститься на второй этаж к Елене Степановне, чтобы отыскать в вещах Арины документы. Женщина охала, плакала и судорожно разводила руками. Рассказывала, как лечила и отправляла в больницу, на эта упрямица только кивала.

Параллельно тут же набрал Глебу.

На часах к тому времени было уже глубоко за полночь. Несмотря на это, Громов ответил незамедлительно, совершил пару звонков и договорился с главврачом единственной нормальной частной клиники в городе, куда нас в итоге и приняли.

Вернувшись в квартиру, оставил входную дверь открытой и отправился в спальню. Прилёг рядом с Ари.

Тогда она ещё периодически приходила в себя, но больше бессознательно. Что-то шептала, плакала.

Так и лежал… поглаживал горячую, шелковистую кожу и отчаянно вспоминал все молитвы, которые рваными обрывками остались в памяти ещё с детства.

В тот момент точно осознал.

Пусть не прощает. Пусть злится. Ненавидит.

По хрену.

Только живёт. Потому что, если не справится, не выкарабкается – сам сдохну.

Уже сейчас, когда Арина наконец-то под присмотром врачей, становится немного легче. Потираю переносицу пальцами и прикрываю глаза, тело гудит от напряжения. Правый кулак, разодранный в мясо, ломит и требует внимания, но я стараюсь об этом не думать.

В голове ни единой мысли, кроме как о ней.

Ни одной, блд.

Чем я жил последние недели? Какие дела вёл? Чем занимался? Кто был рядом?

Полный ноль. Штиль. И одиночество.

До тех пор… пока не увидел подписанные от руки ячейки в аптечке на собственной кухне, вообще не подозревал, как много в моей жизни одиночества.

Слева раздаются шаркающие шаги.

Дёрнувшись, уставляюсь вправо и слежу за тем, как ко мне приближается Луневич. В спортивном костюме и тапках даже не сразу его узнал.

Подойдя, останавливается и медленно озирается по сторонам.

Кушетка в коридоре одна. Моя.

Кивает на неё, глядя мне в глаза, и ждёт.

Стискиваю зубы, но к краю пододвигаюсь.

– Сидишь, коллега? – спрашивает Виктор, размещаясь рядом. – Сиди-сиди, – ядовито произносит и заваливается на выкрашенную в светло-серый цвет стену.

– По-твоему это смешно? – сжимаю кулаки, вре́зать по холеной морде желание нестерпимое.

– Угомонись, Арсений, – с предостережением произносит. – Не время и не место. Всё потом.

Мрачно осматриваю мертвенно-бледный вид своего заклятого врага и отступившись, снова упираю голову в ладони. Он прав, черт возьми.

– Как ты узнал? – спрашиваю хрипло.

– Медсестра сказала. Я давно здесь нахожусь и Аришку все знают. Общительная она.

Не могу сдержать грустную улыбку. Ари такая, куда бы ни пришла – везде пробьётся, как росток.

В голове тысячи мыслей, которые так или иначе, через фильтр поступают в анализатор и разъедают нервные клетки.

А что, если…?!

Как тогда?

Как вообще… Блядь.

– Я ведь её сразу не забрал, – выговаривает Луневич мрачно.

Стряхиваю с головы тяжелую бетонную плиту, восстанавливая слух.

– А что так? – глухо интересуюсь. – Испугался?

– В некоторой степени, да.

Из дверей реанимации вылетает медсестра. Окинув нас пустым взглядом, отправляется дальше по коридору.

– Извините… – кричу ей вслед.

– К вам выйдет врач, – сообщает на бегу.

Снова остаёмся вдвоём.

Скажи мне кто-нибудь полгода назад, что я буду бок о бок сидеть и спокойно беседовать с Луневичем – поржал бы в лицо и посоветовал не сочинять небылицы.

– Не забрал, – горько усмехается Виктор. – Побоялся, если рядом будет копия Катюши, то вообще с ума сойду от горя. Когда умирает любимый человек, не знаешь от чего внутри рванёт. Как по минному полю ходишь.

Качаю головой. Даже думать об этом не хочу.

– Жестоко, – откликаюсь, представляя пятилетнюю девочку с большими, испуганными серо-зелёными глазами и милыми косичками.

– Может, ты и прав. Поддерживал, как умел, конечно. Воспитке денег отсылал, чтобы присматривала. Лет через пять впервые задумался, что неправильно это. Частичка Кати там, а я здесь. Тошно стало.

Луневич неожиданно сильно вздрагивает и пытается поймать равновесие. Чертыхаюсь, резко выбрасывая ладонь, и ловлю его за предплечье, усаживая обратно.

– Какой она была? Катя ваша? – спрашиваю, чтобы занять мозг хоть чем-то, кроме страшных мыслей.

– Такой же, как Аришка. Красавицей была. Только чуть понаглее, более приспособленная к жизни, что ли.

Поворачиваюсь к Виктору и слежу за тем, как он улыбается. Наверное, я впервые в жизни не наблюдаю на лице своего давнего конкурента хищный оскал и превосходство, как обычно в зале суда.

– На Аринку всё же большой отпечаток детдом наложил, – продолжает. – За это себя виню. Девчонку запустили, сначала направили в спецкласс, разглядели отставание. Когда забрал… все репетиторы в ряд кричали, смышлёная она, только сильно не успевает по программе.

Потираю шею, чувствуя тупую боль в груди. Блядь, что за жизнь у тебя, Малыш?

– После школы уговаривал её поступать, – Луневич тяжело вздыхает и машет рукой. – Отказалась. Петь говорит, люблю. Петь буду.

В коридоре появляется мужик лет пятидесяти, представляется лечащим врачом. Долго выясняет, кем именно мы приходимся пациентке Плевако, и удостоверившись, что перед ним отчим, начинает монотонно сыпать диагнозами и формулировками, которые тут же аккумулируются в моём воспалённом воображении.

Двухсторонняя пневмония уточняется...

Давление пониженное. Сердечный ритм в норме…

Степень поражения лёгких будет известна завтра. Пока полежит под кислородом.

Состояние пациентки стабилизировали, но всё может измениться…

– Она пришла в себя? – перебиваю врача.

– Пока нет, это нормально. Организм слабый, мы начали вводить сильнодействующие препараты, антибиотики. Нужно время, чтобы восстановиться.

– Можно к ней?

– В реанимацию доступ запрещён, – бескомпромиссно сообщает. – Пару дней продержим точно, там будем смотреть по динамике. График посещения после перевода в палату можете взять у постовой медсестры.

– Спасибо.

– Отправляйтесь домой, завтра тридцать первое число, день сумасшедший будет. Приезжать не нужно. Вечером позвоните мне, я сообщу результаты лечения.

Доктор просит Луневича подписать необходимые разрешения, а потом возвращается в реанимацию.

– Я поеду, – говорю, активно растирая лицо целой рукой. – Переоденусь, через несколько часов вернусь.

Виктор усмехается и медленно поднимается на ноги, держась за стену.

– Не мельтеши тут, Арсений, – по-отечески хватает меня под локоть. – Врачи работают, не надо им мешать. Ты лучше… пока она в реанимации, в Москву слетай. Одним днём управишься.

– Что там?

– Отца Аринкиного разыскал. Мой человек скатается только после праздников, тебе… я больше доверяю.