Текст книги "Предать нельзя Любить (СИ)"

Автор книги: Лина Коваль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 29. Арина.

Спустя месяц.

На дорожке, ведущей к корпусу пульмонологического отделения, много белого, мокрого снега. Он противно хрустит и прилипает к осенним сапогам. Еще раз оглядываюсь вокруг. Кто–то подумает, что на территории частного больничного комплекса сказочно красиво и веет надвигающимися новогодними праздниками, но мне всё это неинтересно и скучно.

Мир словно утратил краски до такой степени, что видеть дальше своего носа совершенно не хочется.

Я человек, который не отчаивался даже в самые смутные годы, проведенные в детском доме, вдруг превратилась в унылую бесцветную кляксу.

Даже любимая когда–то работа больше не приносит удовлетворения.

Захожу в светлый холл с высокими потолками и поочередно заталкиваю ноги в автомат с оранжевыми бахилами.

Совсем люди обленились. Даже нагибаться не надо.

Сдаю свое легкое драповое пальто в гардероб и, поправив у зеркала шерстяное платье, прохожу к лифту, чтобы подняться на четвертый этаж.

В длинном коридоре безлюдно и совершенно не пахнет лекарствами. Разве в больницах так бывает?

Подойдя к палате с красивой золотистой табличкой «Люкс», собираюсь с мыслями и дергаю блестящую ручку на себя.

– Ариша, дочка, – говорит Виктор Андреевич слабо. – Я рад, что ты пришла.

– Здравствуйте, – киваю, направляясь к его койке, обставленной всевозможными датчиками и приборами.

Изучаю осунувшееся лицо отчима и несмотря на всю злобу, которую я поддерживала в себе этот месяц, стараюсь не разрыдаться.

– Как ты? – спрашивает он, вглядываясь в мои глаза, затем тоже проходится по волосам, забранным в нелепый хвостик, и замечает дрожащие руки. – Что–то бледная. Где ты теперь?!

Неопределенно пожимаю плечами и, взяв стул, усаживаюсь рядом с дядей Витей. Удивительно, но сейчас, когда я вижу его, слабого, лежащего под капельницей, сразу же всё ему прощаю.

– Лучше расскажите, как вы? – голос трясётся от волнения и страха.

Луневич всегда был таким сильным. В чем–то резким. В чем–то вызывающим. Даже грубым.

А сейчас похож на обычного старика. Умирающего старика...

– Да что уж теперь про меня рассказывать, – слегка вздыхает и уводит взгляд в окно. – Ты ведь беседовала с моим лечащим врачом? Я просил его, чтобы он с тобой связался и в документах указал тебя, как единственного родственника.

Его признание настолько внезапное, что я не сдерживаю всхлип. Складываю пальцы в замок и стискиваю что есть силы.

Каким бы он ни был человеком, он тоже самый близкий... А еще дядя Витя искренне, на протяжении внушительного отрезка времени, любил мамочку. Горько и несправедливо, что последняя ниточка, связывающая меня с ней, кажется, обрывается…

– Не простил? – спрашивает, впиваясь умными глазами в моё лицо.

Качаю головой. Снова всхлипываю.

– Сука, – выговаривает Луневич со злостью. – Эти Долинские принципиальные сволочи. Сынок весь в папашу.

– Не ругайтесь, – предупредительно вскидываю руку перед собой. – Я сама виновата.

– Это я виноват, дочка. Я же знал, что тебе неприятно выполнять мою просьбу. Но азарт и желание одерживать верх настолько заполонили глаза, что я толкнул тебя в этот свинарник.

– Сама согласилась же.

– Прости меня. Если сможешь, прости, дочка. Не все люди бывают порядочными. Наверное, так я и оправдывал себя на протяжении жизни, когда защищал в суде исключительно за деньги, а не за идею. Но видишь, – его морщинистая рука слабо вытягивается. – Бог умеет раздавать всем по заслугам.

Тут уж я окончательно не выдерживаю, и слезы, к которым за последний месяц уже привыкла, вновь выскальзывают из глаз.

Рыдаю почти безмолвно. Долго. Оплакиваю всё, что произошло со мной. Свою наивность, первую любовь и, конечно, то как судьба не благосклонна к отчиму.

Врачи надеялись, что операция ему поможет, но жизненно важные показатели в крови пока не соответствуют норме. Нужно ждать. И верить в чудо.

– Давай я поговорю с ним, – предлагает он еле слышно. – Ведь видел вас вместе. Тоже полюбил тебя этот ублюдок. Ходил важный, счастливый. Летал.

– Не надо, – мотаю головой. – Я сама еще раз попробую.

– Узнаю я, кому потребовалась эта папка злосчастная, – снова злится. – Узнаю и руки оторву.

– Нет, – поспешно вскрикиваю. – Ничего не стоит выяснять. Хватит об этом вспоминать. Я… еще раз поговорю с Арсением. Если он меня хоть капельку, на самом деле любил, обязательно простит. Должен простить.

– Эх… – прикрывает глаза от усталости Виктор Андреевич. – Девчонка ты совсем. Хотел сообщить тебе, когда все срастется, но скажу сейчас.

– Что? – недоуменно вглядываюсь в его хитрое выражение лица.

Вроде и без сил он, тело слабое. А иногда, как взглянет, так жутко становится.

– Отца твоего ищу. Нанял частного детектива.

– О, – изумленно прикрываю рот ладонью. – Думаете получится? Я о нем ничего не знаю.

– Всё получится. Жалко мне тебя. Я помру, совсем одна останешься. Спутаешься со своим тупоголовым Артемкой, он тебя по миру пустит.

– С ним не свяжусь, – возражаю. – Обещаю.

– Ладно. Пока сильно не радуйся. И приходи почаще.

– Я приду, обещаю, – меня одолевает какой–то приступ нежности, и я хватаю отчима за руку. – Вы только живите, дядя Витя.

Он ласково гладит меня по волосам, едва дотянувшись.

– Еще бы пожил, но мои легкие-заразы не хотят. А ты давай не дури, девочка. Нечего по чужим людям носиться, возвращайся к себе домой. Я тебя не выгонял, сама ушла. Вся в мать гордячка.

– Я ушла, потому что не оправдала ваших ожиданий.

Подумав, добавляю:

– Ничьих ожиданий не оправдала. И вам не помогла, и…

– Ну–ну, выше нос.

Еще около получаса провожу в больнице, а потом еду к Елене Степановне, которая по доброте душевной поселила меня в гостиной, на старом продавленном диване.

Может, и правда вернуться к себе?

Забрать Тасю и собак обратно. Начать жить дальше. Забыть обо всём?!

Не простит он. Чересчур принципиальный.

Никогда не поверит, что до конца я так и не смогла его предать. Да, хотела. Себя, конечно, предательницей считаю. Да и доказательства железобетонные – проклятая папка с копиями документов Шацкой.

Я долго злилась на эту пачку бумаг, словно она виновата. Но осознание пришло позже – правда все равно бы вылезла наружу. Рано или поздно Арсений бы все узнал. Хотя бы про моё липовое образование.

Но, как дура, еще на что–то рассчитываю…

Вместо того чтобы мыслить реально, я уже больше недели, как вернулась от Надежды Георгиевны, пытаюсь застать его на лестничной клетке.

Каждый вечер подолгу брожу с Кнопкой возле подъезда, но, как назло, встретить Долинского не получается.

О чем я мечтаю? Чем сейчас живу?

Одной лишь мыслью, что Арсу настолько же плохо без меня, как и мне без него. Надеюсь, он в первую очередь, позволит себе меня простить. Да хотя бы выслушать.

Пусть кричит, ругается, оскорбляет.

Что хочет делает! Я просто хочу, чтобы мой любимый человек дал нам еще один шанс. Шанс ни мне… Нам.

В маршрутке довольно холодно и пахнет перегаром. Недовольно скашиваюсь на сидящего рядом мужчину и зажимаю нос рукой. Кое–как высиживаю, чтобы не вылететь раньше своей остановки, а когда наконец–то добираюсь до неё, практически вприпрыжку бегу к Елене Степановне.

В осенней легкой одежде холодно и это еще один повод встретиться с Долинским, потому что мои вещи до сих пор у него.

Подлетая к подъезду, глазам своим не верю. Белый мерседес стоит на месте.

В полнейшей эйфории несусь на третий этаж и нетерпеливо жму на звонок замерзшей рукой. Кусаю губы и ладошками растираю щеки.

Дверь открывается, я наконец–то вижу его и неуклюже, виновато улыбаюсь. Арс почти не изменился. Чуть загорел, как будто только что прилетел из отпуска. На нем все та же футболка и домашние спортивные брюки.

Это так привычно и знакомо, что я даже немного не верю в своё счастье.

Арсений, кажется, как и я зависает, жадно осматривает мои убитые сапоги, худые коленки и распахнутое пальто, а потом… из-за его спины появляется девушка в домашнем платье, похожем на кимоно.

Перевожу ошеломленный взгляд с Арса на загорелое лицо блондинки. Пытаюсь набрать побольше воздуха в легкие, но не выходит. Ногти вминаются в ладони с такой силой, что становится смертельно больно.

Больно везде.

Клиническая смерть. Конец. Наверное, так это называется.

– А ты говорил, доставка приехала, – разочарованно тянет девушка, располагая ладонь на мужском плече.

Кажется, я никогда это не развижу!

Хрупкая, ухоженная рука на его плече… Прямо на шраме, скрытым под футболкой...

Прежде чем успеваю что-то сказать, Арсений отмирает, и его глаза превращаются в лёд. Холодные светло-синие льдинки, пронзающие моё истекающее кровью сердце.

– Квартирой ошиблись, – выговаривает он тихо и захлопывает дверь перед моим носом.

Глава 30. Арина.

В полнейшем смятении спускаюсь на этаж ниже и открываю дверь, ведущую в квартиру Елены Степановны. Получается это не сразу, потому что ключ никак не попадает в замочную скважину.

Здесь достаточно уютно, хотя ремонт выглядит несвежим. Мебель тоже не новая, но в этих стенах меня до сегодняшнего дня останавливало две вещи. Во-первых, близость к Арсению, хоть какая-то надежда на воссоединение. А ещё то, что рядом со мной был понимающий, добрый человек.

Именно соседка Долинского придала мне веры в себя.

В квартире тихо, так как её хозяйка в это время всегда отправляется на ежедневную прогулку. После операции врач рекомендовал разрабатывать ногу.

С грохотом запираю дверь и швыряю сумку.

Пытаюсь снять сапоги, но не получается. Руки настолько дрожат, что даже собачку на замке уловить не могу. Опустившись на пуфик возле входа, закрываю лицо ладонями.

В глазах стоит эта блондинка.

Он.

Его взгляд.

Боже.

Я отказываюсь в это верить. Пока я мечтала о том, что Арс найдёт в себе силы простить меня, он… уехал отдыхать с новой девушкой.

У него отношения?! Вот так?

А как же я? Любовь, о которой он говорил?! Разве настоящие чувства так быстро проходят?

Всю неделю его не было.

Может мои мозги и не такие грандиозные, как у членов семьи Долинских, но два плюс два я складывать умею. Он с ней спит.

В дверь настойчиво стучат, и я подскакиваю, ожидая увидеть Елену Степановну.

Открыв замок, отхожу и шокировано вскрикиваю, когда оказываюсь в захвате сильных рук. В нос проникает аромат мужской туалетной воды. Арсений в том же пуховике, в котором отправился в ту ночь к отцу. Наверное, сказал своей девушке, что вышел по делам. Как-то оправдался перед ней. Да зачем я вообще об этом думаю?!

Он тоже предатель. Не меньше, чем я. Даже больше.

Потому что, когда я согласилась помочь дядя Вите, я Арсения ещё не знала. А он… говорил, что любит.

Долинский больно сдавливает локти и упирает моё тело в стену. Его глаза больше не холодные, в них агрессия, перемешанная с бешеным, опасным пламенем, которым он старается меня продавить.

– Не трогай меня, – кричу вырываясь. – Больше никогда меня не трогай.

– Не ори, – говорит он стальным голосом. – Зачем приходила?

– Отпусти меня, – пытаюсь его оттолкнуть.

Изучаю широкий подбородок и обветренные на солнце, бледные губы. Где-то под грудью умирают последние надежды.

Он больше не мой.

И никогда моим не будет.

В этот момент приходит четкое осознание, что картина, увиденная несколько минут назад, навсегда что-то во мне выключила. Погасло что-то светлое и… живое. Его прикосновения вдруг стали неприятными, отвратительными.

От них впервые в жизни хочется избавиться.

– Зачем приходила? – еще раз спрашивает, сверля меня злым взглядом.

Становится страшно. Он такой большой. Сильный. Волны лютой агрессии, исходящие от него, заставляют нервные окончания сжаться от ужаса.

– Я сказала, отпусти меня. Ты насильно меня удерживаешь, – произношу сдавленно.

Мои слова стопроцентно производят на него определенное впечатление. Наверное, поэтому он наконец-то ослабляет хватку, а мое тело, потеряв опору, медленно оседает на пол.

– Я поверить не могу, – мотаю головой. – Просто не могу поверить, что ты с ней…

– Это не твоё дело, – произносит он мрачно.

– Конечно, не моё, – вскрикиваю. Обидные слезы вылетают из глаз. – Теперь уже точно не моё.

– Мы с тобой расстались. В чем проблема?

– Нет проблем, – всхлипываю, отшатываясь. – Больше нет никаких проблем. Уходи.

– Не устраивай концерт. Ты хорошая актриса, это я уже понял, развивайся в данном направлении и дальше.

Он практически выплевывает эти слова. С отвращением. Безобразно.

– Я просто поверить не могу, – повторяю одно и то же дрожащим голосом, а потом резко поднимаю на него полные слез глаза. Разглядываю безэмоциональное лицо, открытую шею и то, как тяжело вздымается его грудь под футболкой. – Как ты мог так поступить?

Ладонью прикрываю подбородок, чтобы он перестал трястись, а я как-то пришла в себя.

Арсений молча смотрит на мою истерику, лениво закидывает руки в карманы брюк.

– Как ты мог? Ты с ней… а я…

Снова прикрываю лицо руками. Всё тело словно молнией прошибает. Как фотоснимки, один за другим выстраиваются в ряд кадры того, как он теперь любит её.

В самых откровенных, неприглядных деталях.

Подцепляю пальцами резинку и запускаю их в волосы.

Оказывается, внутри меня еще столько слёз, что хоть ковшиком вычерпывай. Но это последние.

Я клянусь мамочкой, что это последние. Сейчас я выреву те, что остались и больше никогда не заплачу из-за него.

Моя боль до такой степени ощутимая, что мне сейчас абсолютно все равно. Пусть видит. Пусть он узнает, что со мной сделал.

С нами сделал.

– Ты умер для меня сегодня, – произношу, немного успокоившись. – Умер.

– Ты умерла для меня еще раньше, – парирует он грубовато. – Поднимайся.

– Если ты думаешь, что я лью слезы по тебе, не обольщайся, – вновь поднимаю на него обозленные глаза. – Я никогда, никогда тебе этого не прощу. После неё я никогда тебя не приму. Даже если ты все узнаешь.

– Всё что надо я уже знаю. И не прошу твоего прощения, если ты не заметила, – уводя глаза, выговаривает глухо. – Зачем приходила?

– Мне нужны мои вещи.

– У меня их нет.

– А где они? – вскрикиваю.

– Я их выкинул. Ты не появлялась почти три недели.

– И что?

– Тебе они были не особо нужны.

– Ты в себе вообще? – поднимаюсь с пола. – Ты их покупал, чтобы выкидывать?

Там же всё. Зимняя одежда, платья для работы, некоторые документы. Обувь. Украшения. Не бог весть какие, но мои! Заработанные.

– Я могу вернуть деньгами, – говорит он сдавленно, извлекая из внутреннего кармана бумажник. – Это был порыв, я не должен был так поступать с твоими вещами. Сколько тебе нужно?!

– Засунь эти деньги себе знаешь куда? – отвечаю резко. – Проваливай.

– Сколько тебе необходимо, чтобы купить зимние вещи? – оценивающим взглядом проходится по моему пальто, высоким сапогам и морщится. – Я готов возместить ущерб.

Ущерб, который ты мне нанес не возместить никакими деньгами.

Дверь неожиданно открывается и на пороге появляется Елена Степановна. Увидя её, я опять срываюсь в слезы и загораживаю лицо волосами.

– Это что здесь происходит? – спрашивает женщина строгим тоном. – Молодой человек покиньте помещение.

– Извините, – выговаривает Арсений холодно.

– Уходите.

По тяжелым шагам и оглушающему стуку понимаю, что он её послушался.

– Ну и что ты расклеилась? – говорит Елена Степановна, снимая с моих плеч пальто.

– Он… там с ней, – жалуюсь, когда женщина скидывает с меня обувь, словно с годовалого ребенка. – Не один.

– Значит, это просто не твой человек. Сейчас мы переоденемся и пойдем пить чай. Ты ведь любишь малиновое варенье?

– Люблю, – киваю и смотрю на деньги, оставленные на тумбочке при входе.

Глава 31. Арина.

До новогодних праздников я решаю остаться у Елены Степановны. Её сын перебрался в другую страну, а муж несколько лет назад скончался после продолжительной болезни.

Если не считать Кнопку, она совсем-совсем одинока.

Так же, как и я.

Дома меня всё равно никто не ждёт, а здесь встретим праздник вместе.

Дальнейшие дни я веду строго по тому принципу, который так настойчиво рекомендовал Арсений Рудольфович. Он сказал «ходи и оглядывайся». Так, в общем-то, я и живу. Но не потому, что боюсь его великого и ужасного.

Щас же.

Перетопчется, предатель. Просто… опасаюсь, что меня стошнит при встрече.

Он физически мне противен. Нас больше ничего не связывает, слава богу. Было бы печально оказаться в такой ситуации спустя лет десять. Поэтому стараюсь себя настраивать, что всё к лучшему.

Эта простая философия помогает жить.

Мне даже комфортнее теперь воображать, что со мной был абсолютно другой человек. Потому что объяснить, почему так повёл себя Арсений, я не могу.

Нет, конечно, у меня есть оправдание.

Он просто никогда меня не любил. Ни капельки.

Принять это так же болезненно, как забыть.

Пару раз в неделю навещаю Виктора Андреевича. Врачи наконец-то готовят его к операции, так как показатели крови значительно улучшились. Мы много обсуждаем маму и то, какой она была. А ещё отчим рассказывает мне, как продвигаются поиски папы.

Мои родители познакомились в отпуске. В профсоюзе маме оформили путёвку в один из санаториев в Приэльбрусье. Она отдыхала там с коллегой и именно через неё детектив, которого нанял дядя Витя, разузнал кое-какую информацию.

Оказывается, мой отец из Москвы, и в то время являлся сотрудником одного из столичных НИИ. На данный момент устанавливают личность и уже после этого можно будет заняться поисками конкретного человека.

Я, конечно, не надеюсь.

Хотя кого я обманываю. Естественно, надеюсь. Просто мечтаю, что мой родной папа жив и здоров. Правда, не знаю, будет ли он рад новости о взрослой дочери.

В общем, это всё настолько волнительно, что на время удаётся оставить мысли про Долинского и его ходячее кимоно.

А ещё прямо перед Новым годом я начинаю болеть. Видимо, организм не выдерживает стресс, закутанный в осеннее пальто и обутый в сапоги из тонкой кожи. Сперва начинается жуткий кашель, который я гашу таблетками, выданными Еленой Степановной. А спустя пару дней поднимается температура. Сразу высокая и такая, что без жаропонижающего с постели встать просто невозможно.

Наверное, работать в этом случае глупо, но я пару раз распевшись дома, отваживаюсь.

Отказываться от хорошего заработка в горячее время – глупо и недальновидно.

***

Поправив колючее платье, расшитое золотистыми пайетками, выхожу на сцену. Свет в баре приглушён, софиты небольшого размера, но всё равно слепят.

Пытаюсь унять внутреннюю дрожь, вызванную то ли высокой температурой, то ли смутным беспокойством, неожиданно возникшим в груди.

Каблуки жмут, ладонь, обхватывающая микрофон, становится влажной. Может, не стоило сегодня работать?!

Как бы вконец не охрипнуть.

Несколько раз пропускаю вступление, затем всё же начинаю петь. Сама себя не слышу, но на лицах людей, сидящих за столиками возле сцены, нет удивления или насмешек. Хотя чего они в караоке ещё не слышали?

Следующая композиция медленная, поэтому Стёпа выключает яркий свет и я в одну секунду сталкиваюсь с леденящими, сверкающими в полумраке глазами.

Это он. Пришёл. С ней, чёрт возьми.

Столик в центре зала. Оба светлые, в красивой, дорого́й одежде и с кислыми минами на лицах. Просто идеально друг другу подходят.

Интересно, Арс знал, что я здесь? Ещё раз намеренно зацепляюсь с ним взглядами. Давлю истерический смех.

Долинский в бирюзовой рубашке под светлым пиджаком.

Мгновенная вспышка и пустота. Боль адская.

Он знал.

Специально здесь оказался, чтобы добить и уничтожить. Поиздеваться.

Не помню, как заканчиваю на сцене и не чувствуя ног, бегу в подсобку. Сейчас я ему докажу, что тоже умею драться!

Внутри всё кипит от его наглости.

Господин мудак!

И вида не покажу, что меня как-то беспокоит твоё присутствие. Словно бесстрашная амазонка отправляюсь обратно в зал. До такой степени кураж вспенивает кровь, что позволяю себе лёгкий флирт со Стёпой, который ошарашенно пялится в низкий вырез на моей груди.

Обычно я отказываюсь от приглашений составить компанию гостям, но неукротимое отчаяние несёт меня всё дальше. Дерзко улыбаюсь и знакомлюсь с приятным молодым человеком, представившимся Ильёй. Выслушиваю море комплиментов, отпиваю предложенное шампанское и демонстративно диктую номер телефона.

А потом голову кружит и внутри всё взрывается. Наверное, это происходит в тот момент, когда жаропонижающее перестаёт действовать. На танцполе тесно, но я со своим новым воздыхателем, танцую под тягуче медленную композицию. В предельной близости от ненавистной парочки.

Илья рассказывает мне на ухо что-то из своей жизни, а я пытаюсь улавливать реальность слепящими вспышками и непременно кивать, растягивая улыбку.

Пару раз ловлю на себе арктический светло-синий взгляд и отмахиваюсь от него, словно от надоедливой мухи. Нет. Не мухи. Это насекомое мне не очень противно. От омерзительного паука, которого хочется прихлопнуть.

– Развлекаешься, малыш? – спрашивает Арсений, скрипя зубами, когда я шатающейся походкой направляюсь в одну из уборных.

Оглядываюсь на него с напускным равнодушием и продолжаю шагать по коридору. Спину словно газовой горелкой подогревают, но, вполне возможно, это от зашкаливающей температуры, которая стремится побить все предновогодние рекорды.

Я хочу домой.

Под тёплое пуховое одеяло.

А наутро просто мечтаю никогда не вспоминать Арсения Долинского.

Дедушка Мороз, будь так добр, подари мне амнезию. Я почти весь год была славной девочкой.

– Стой, – слышу строгий голос, стреляющий в голову.

– Пошёл ты, – шиплю под нос.

Пусть идёт и указывает своей перогидрольной. Если он думает, что я с ним буду дальше контактировать как ни в чём не бывало… В общем, пусть засунет своё раздутое самомнение куда подальше.

Практически затворяю дверь, когда Долинский протискивается следом за мной.

Отталкиваю широкие плечи, но он не сдвигается ни на шаг. Бесцеременно переставляет меня и сдвигает щеколду.

– Здесь занято. Выйдите.

– Специально изводишь меня этими танцами? – спрашивает, опасно подступая.

Его так много для тесного помещения. Я сильная, но не настолько ведь.

Пялюсь на него как на пустое место и резко отворачиваюсь к зеркалу, пытаясь в него не смотреться. Включаю холодную воду и смачиваю трясущиеся руки.

Брр.

По телу словно разряд проносится. Мурашки, смешанные с лихорадкой и отвращением.

– Что молчишь?

Оборачиваюсь.

– Вы ещё здесь? – скучающе осматриваю воротник бирюзовой рубашки, граничащий с загорелой кожей.

Его отпуск с ней – моя кровоточащая, незаживающая рана.

– Вы? – Долинский глухо смеётся, потирая щёку.

– Что здесь смешного?! – зловеще спрашиваю.

– Удивительная вещь, Плевако, – Арс приближается. – Это ведь именно ты шпионила за мной, испортила репутацию, вертела своим хвостом, будучи в отношениях с якобы братцем.

Арсений часто дышит, ужасно злится. Больно хватает меня за руку и вминает в тумбу своим телом, отчего мурашки превращаются в судорогу. Словно в глухую стену на скорости влетаю.

– Всё это делала ты. Но ведёшь себя так, будто я виноват, блядь. Провоцируешь, на мужиков вешаешься.

– В чём проблема? Какая тебе разница? – смело смотрю в его глаза.

Вокруг будто бы тучи сгущаются, напряжение сумасшедшее. Даже лампочка на потолке моргает.

– Я думал ты другая, – усмехается он. – Чистая, светлая… Малыш... – ведёт кончиком носа по моей щеке, а я судорожно всхлипываю. Как клякса размазываюсь в жёстком захвате. – А ты... обычная шлюха.

Морщусь от словесной пощёчины и хочу мобилизовать все силы, дабы вернуть её в таком же действии, но в этот момент Долинский касается моих губ. Его тело такое холодное, что хочется воспользоваться им, отдать жар, уравнять температуру.

Борюсь с этим желанием до последнего, а дальше обмякаю и приоткрываю рот, чтобы набрать побольше воздуха в лёгкие. Арсений ловит момент и жёстко целует. От моей горячки обжигающий лёд в его глазах превращается в талую воду.

– М-м-м, – стону, пытаясь остановить сексуальный калейдоскоп внутри. Разжигающий возбуждение и усыпляющий бдительность.

Чёрт возьми.

Ну что за штука эта жизнь?! Почему надо быть таким… незабываемым?

Его ладони соскальзывают по спине и с жадностью захватывают ягодицы, сминая шершавую ткань платья.

Внизу живота разливается приятная тяжесть от забытых чувств и того, что в него нацеливается привычная твёрдость. Арсений совершает пару отчётливых движений бёдрами, выбивая очередные протяжные стоны из моего рта.

Отдаюсь горькому поцелую ровно до того момента, пока меня не сносит резкая боль.

Он целовался с ней. И не только.

Рубашку, которую я сжимаю во влажных ладонях, дарила я, а сегодня будет снимать с него другая. Та, которую он нашёл мне на замену. Нашёл слишком быстро, чтобы у меня остались хоть какие-нибудь иллюзии на его счёт.

Ревность адская. Ошеломляющая.

Мне хочется его крови.

Словно дикая кошка цепляюсь зубами за нижнюю губу и прокусываю её до резкого вскрика, а потом яростно отталкиваю стальные мышцы.

– Сука, – цедит Арсений, уставляясь на себя в зеркало бешеным взглядом. Пальцами потирает подбородок и дёргается в мою сторону, но я успеваю отбежать к двери.

Лечу сломя голову в подсобку, сбрасываю туфли и прихватываю пальто. Меня покачивает и несёт.

Слёз нет. Я обещала. А может, их спалил жар, не знаю.

Быстро прошу прощения у Стёпы и уже на выходе сталкиваюсь с официантом, который обслуживает центр зала.

– Вить, – зову его, слизывая с губ солёный привкус крови. – Там за седьмым столиком Долинский, известный адвокат. Ему уже подавали горячее?

Парень озадаченно смотрит в свой блокнот.

– Они сделали заказ поздно, поэтому нет. Каннеллони на горячее для мужчины и овощной салат для девушки.

Овощной салат. Коза. Мозгов больше ни на что не хватило?!

– Они уже приходили на прошлой неделе. Ты не работал тогда? – спрашиваю быстро, озираясь.

– Нет, – испугано отвечает Витя и поглядывает в центр зала.

– Очень трудный гость. Ему подали бризоль, а он устроил скандал, что в составе есть свинина. Видите ли, не ест её, так как вера не позволяет. Предупреди повара, чтобы все блюда ему подали только с курицей в составе.

– Спасибо, Ариш, – говорит Витя с облегчением и делает пометку в блокноте.

– Да не за что, – отвечаю, улыбаясь через силу, и ещё раз сталкиваюсь с мерцающим взглядом Долинского, не предвещающим ничего доброго.

Посылаю ему ядовитый воздушный поцелуй.

– Хорошего вечера, предатель, – шепчу сквозь зубы и разворачиваюсь. Лишь бы в обморок не грохнуться!