Текст книги "Развод. Пышка и кавказец-мажор (СИ)"

Автор книги: Лина Браун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Лина Браун
Развод. Пышка и кавказец-мажор

ГЛАВА 1. КОФЕЙНЯ НА КРАЮ МОЕГО МИРА

Кофейня «Анна» открывается в семь утра, но к половине шестого я уже на месте.

Я люблю этот час. Город ещё спит, улицы стоят пустыми, и никто на меня не смотрит. Никто не оценивает. Никто не сравнивает с кем-то более стройным, более красивым, более достойным. В пять сорок пять я просто женщина, которая открывает дверь своим ключом и включает свет над витриной.

Сегодня четверг. Значит, через два часа подтянется утренний поток – офисные работники с застывшими лицами, которым нужен американо и ни слова лишнего. Потом домохозяйки с колясками. Потом студенты, которые заказывают один капучино на троих и сидят два часа. Я люблю всех. Или стараюсь любить. Потому что ненавидеть слишком тяжело. Я и так уже достаточно ненавидела себя.

Я снимаю пальто, вешаю на крючок в подсобке и на мгновение останавливаюсь перед маленьким зеркалом на двери. Зеркало старое, с потёкшей амальгамой по краям, но правды это не скрывает.

Пятьдесят восьмой размер. Живот, который не уходит, сколько ни делай упражнений из приложения. Бёдра, которые никогда не влезут в джинсы из обычного магазина. Грудь слишком большая, она всегда казалась неуместной на моём невысоком теле. Женя говорил, что это выглядит вульгарно. Женя много чего говорил.

Я отвожу взгляд.

Мне нужно замесить тесто для круассанов, проверить закваску, настроить кофемашину, расставить стулья. Дела. Работа. То, что никогда не предавало. Тесто не скажет, что ты толстая. Кофемашина не уйдёт к любовнице, которая весит на двадцать килограммов меньше.

В семь ровно я открываю дверь. Первым заходит мужчина в синем пуховике – я запоминаю только пуховик, потому что лица никогда не запоминаю. Они все одинаковые. Кофе, спасибо, до свидания.

К одиннадцати кофейня наполняется. Я двигаюсь за стойкой быстро и бесшумно, как механизм, отлаженный годами. Руки помнят каждое движение: смолоть зерно, спрессовать таблетку, принять пар, влить молоко. Я не думаю о том, что делаю. И это лучшее в этой работе – отсутствие мыслей о себе.

– Марина, ты будешь заказывать масло? – кричит из подсобки Оля, вторая бариста, девятнадцатилетняя и худая, с вечной резинкой на запястье, которой она щёлкает, когда нервничает.

– Заказала ещё вчера.

– Ой, я забыла. А ты какое?

Я выдыхаю. Медленно, через нос. Не зло. Просто устало.

– Фирменное, как всегда.

Я как раз отдаю заказ – мужчине в дорогом пальто, который смотрит в телефон и даже не поднимает головы, – когда дверь кофейни открывается снова.

Я не понимаю, почему смотрю. Обычно я не смотрю. Но что-то заставляет меня поднять глаза.

Он высокий. Очень высокий. Широкий в плечах, и это не скрывает даже чёрный, идеально сидящий пиджак. Тёмные волосы, короткая стрижка по краям, чуть длиннее сверху. Лицо резкое – скулы, прямой нос, губы, которые не улыбаются. И глаза. Тёмные, почти чёрные. И он смотрит не в телефон. Он смотрит прямо на меня.

Я стою с кофейной кружкой в руке и не двигаюсь.

Я никогда не верила в химию или там искру. Женя приучил меня к мысли, что любовь – это удобство и привычка, а страсть – выдумка для фильмов. Но в ту секунду, когда этот мужчина переступает порог, воздух в кофейне делается другим. Гуще. Горячее.

– Здравствуйте, – говорю я, потому что должна что-то сказать.

Оля выскакивает из подсобки, видит мужчину и открывает рот. Я мысленно перевожу взгляд в потолок. Девятнадцать лет. Реакция на красивого мужчину.

Он подходит к стойке. Не спеша. Каждый шаг уверенный, тихий. В его движениях чувствуется сила, которую он не выставляет напоказ, но и не прячет. Я вдруг остро осознаю, что стою в фартуке с пятном от шоколада, волосы собраны в неаккуратный пучок, лицо без макияжа.

Он не на тебя смотрит, – говорю я себе. – Просто нет других кассиров.

Но он смотрит. Прямо в глаза. Не скользит взглядом по фигуре – это я отмечаю сразу. Мужчины обычно сначала смотрят на грудь, потом на бёдра, потом на лицо, как будто в последнюю очередь проверяют, стоит ли со мной разговаривать. Этот нет. Он смотрит в глаза и я не знаю, что это значит.

– Что посоветуете? – спрашивает он.

Голос низкий, спокойный. С акцентом. Кавказским. Я плохо разбираюсь в акцентах. Я вообще плохо разбираюсь в мужчинах после Евгения.

– У нас отличный капучино, – говорю я. – И круассаны с миндалём свежие.

– Я не пью капучино.

Я моргаю.

– Тогда американо. Эспрессо. Латте.

– Вы делаете десерты сами?

Вопрос застаёт меня врасплох. Клиенты редко спрашивают про десерты. Они смотрят на витрину и тыкают пальцем.

– Да, – отвечаю я. – Я кондитер.

– Я хочу попробовать то, что приготовили вы.

Он говорит это так, будто ставит задачу. Не грубо. Просто уверенно. Внутри сразу сужается – будто кто-то закрыл форточку в тёплой комнате.

– Миндальный круассан, – говорю я, беря щипцы. – Или брауни. Я вчера пекла.

– И то, и другое.

Я кладу в корзинку круассан, потом брауни. Пальцы держат щипцы крепче, чем надо. Обычный клиент. Дорогой пиджак, хорошие часы, акцент. Такие заходят раз в неделю, пьют американо без сахара и уходят, даже не запоминая, как называется кофейня.

– Американо? – уточняю я.

– Да. Без сахара.

Я киваю и поворачиваюсь к кофемашине. Руки делают своё дело, но я ловлю его взгляд на спине – не тяжёлый, не осуждающий, просто присутствующий. Как будто он изучает меня. Как будто я важнее, чем кофе и десерты.

Оля тем временем набирается наглости.

– Вы к нам впервые? – спрашивает она, облокотившись на стойку.

– Да.

– А откуда вы?

Я нажимаю кнопку подачи пара громче, чем нужно, чтобы заглушить этот разговор. Но мужчина отвечает коротко, вежливо, без лишних деталей. Он вообще не многословен. Это тоже странно в нём.

Я ставлю чашку на стойку. Корзинку с десертами – рядом.

– Спасибо, – говорит он.

– Пожалуйста.

Он достаёт карту – чёрную, металлическую. Я такие видела только в кино. Проводит по терминалу. Забирает чашку и корзинку и отходит к окну. Не садится – просто стоит у высокого столика, отпивает кофе маленькими глотками и смотрит на улицу.

Я с ужасом ловлю себя на том, что смотрю на него.

Оля хихикает.

– Марина, ты влюбилась?

– Не говори глупостей.

– Он красивый. И богатый. Ты видела карту?

– Не важно.

Я беру тряпку и начинаю протирать стойку, хотя та чистая. Клиенты приходят и уходят. Особенно такие. Такие не смотрят на кондитеров с отёкшими после бессонной ночи глазами и пятнами шоколада на фартуке.

Я почти убеждаю себя в этом, когда он подходит снова.

– Это лучший брауни, который я пробовал, – говорит он.

Я поднимаю голову.

Он стоит близко. Ближе, чем нужно для оплаты. От него идёт запах – кожа, цитрус, что-то тёплое и незнакомое, – и это сбивает с толку.

– Спасибо, – отвечаю я.

Он снова смотрит в глаза. Не отводит взгляд. Секунда. Другая. Третья. Я забываю, как дышать.

– Я вернусь, – говорит он.

Не спрашивает. Не «можно, я приду ещё?». Просто сообщает факт, как будто уже решил за меня.

Он выходит, и дверь за ним закрывается, звякнув колокольчиком. Оля выдыхает с присвистом.

– Марина, ты что, знаешь его?

– Нет.

– А он тебя – да?

– Нет.

Но я вру. И сама это знаю.

Вечером, когда кофейня закрывается и Оля уходит, я мою пол и прокручиваю в голове эту сцену снова и снова. Тёмные глаза. Голос. «Я вернусь». Почему это звучит не как обещание, а как угроза? Или обещание, которое я не просила, но от которого почему-то не хочу отказываться?

Я смотрю на себя в зеркало в подсобке.

Пятьдесят восьмой размер. Живот. Бёдра. Грудь. Лицо без макияжа.

Ты ему не нужна, – говорю я себе. – Ты вообще никому не нужна.

Я выключаю свет и закрываю дверь кофейни. На улице моросит дождь. Я натягиваю капюшон и иду к автобусной остановке, волоча за собой усталость, как мокрое пальто.

И не знаю, что завтра он вернётся.

На следующее утро я прихожу в кофейню на час раньше обычного.

Я не признаюсь себе в настоящей причине. Скажу – тесто нужно подольше вылежать, Ольга вчера не досчиталась сиропа, графин для воды треснул. Но в глубине души, в том тёмном и запретном месте, куда я запрещаю себе заглядывать, есть другое. Я надеюсь, что он придёт. И боюсь, что придёт. И ненавижу себя за то и за другое.

В половине восьмого я открываю дверь. Оля приходит ровно к открытию – сонная, с идеальным макияжем и в новой кофте облегающего фасона, которая подчёркивает её тонкую талию. Я невольно провожу рукой по своему свитеру – свободному, тёмно-синему, который скрывает всё, что можно скрыть.

– Ты сегодня какая-то другая, – говорит Оля, завязывая фартук.

– Выспалась просто.

– Ага. А ещё глаза горят. Ты влюбилась в того кавказца, да?

– Ольга, прекрати. Клиент как клиент.

– Он вчера на тебя так смотрел! Я такого в жизни не видела. Как будто ты – десерт, а не брауни.

Я молчу. Беру кофейные зёрна и начинаю пересыпать их в хоппер, стараясь, чтобы руки не выдавали меня. «Я вернусь». Он сказал это и вышел, даже не обернувшись.

Утро тянется медленно. Первые клиенты – обычные, серые, безликие. Американо без сахара. Капучино с соевым молоком. Раф с лавандой. Я работаю на автомате, но каждые пять минут ловлю себя на том, что смотрю на дверь.

К десяти часам я начинаю успокаиваться. Не придёт. Конечно, не придёт. Сказал из вежливости. Такие, как он, не возвращаются в маленькие кофейни на окраине.

В одиннадцать пятнадцать дверь открывается.

Я застываю с молочником в руке.

Это он.

Чёрный пиджак сегодня заменяет тёмно-серая рубашка с закатанными рукавами. Я вижу его предплечья – сильные, с тёмными волосами и дорогими часами, которые поблёскивают при каждом движении. Волосы чуть влажные, будто только из душа. И глаза – те же. Тёмные. Тяжёлые. Они находят меня сразу, хотя за стойкой три человека и я стою не на кассе.

Оля толкает меня локтем.

– Твой пришёл, – шепчет она с идиотской улыбкой.

– Заткнись.

Я ставлю молочник, вытираю руки о фартук и делаю шаг к кассе. Он уже там. Ждёт. Не смотрит по сторонам, не рассматривает витрину с десертами. Смотрит на меня.

– Здравствуйте, – говорю я. Голос звучит ровнее, чем я ожидала.

– Здравствуйте, Марина.

Я моргаю. Он запомнил моё имя. Я не представлялась. Никто меня не представлял. На мне нет бейджика.

– Откуда вы знаете, как меня зовут? – спрашиваю я.

Он делает паузу. Очень короткую. То ли ирония, то ли удовольствие, я ещё не научилась это читать.

– Спросил у девушки у входа.

Ольга. Конечно. Пока я стояла к ним спиной и возилась с кофемашиной, эта болтушка уже успела выдать ему всю мою биографию. Я бросаю на неё быстрый взгляд через плечо. Она виновато улыбается и делает вид, что очень занята протиркой ложечек.

– Понятно, – говорю я. – Сегодня будете брать то же самое?

– Нет.

Он наклоняет голову, рассматривает витрину. Делает это медленно, внимательно. Я вдруг начинаю волноваться за свои десерты – глупо, конечно, они идеальные, но под его взглядом даже идеальное кажется недостаточно хорошим.

– Вы сегодня пекли что-то новое? – спрашивает он.

– Да. Лимонный тарт. И песочное печенье с корицей.

– Тарт, пожалуйста. И круассан. И кофе. Американо, без сахара.

– Вы будете это есть в три часа дня? – вырывается у меня раньше, чем я успеваю остановиться.

Он поднимает бровь. Это единственное движение на его лице, но оно говорит о многом. Он удивлён. Или забавляется.

– Вам не нравится, что я ем ваши десерты?

– Нравится. Просто обычно не пьют американо с тартом в середине дня. И не возвращаются в кофейню на следующий день.

Он смотрит на меня несколько секунд. Я понимаю, что открылась. Что показала ему, что заметила его. Что думала о нём после того, как он ушёл.

– Вы всегда такая прямая? – спрашивает он.

– Только с теми, кто запоминает моё имя.

Он молчит. Я принимаю заказ, провожу оплату. На этот раз карта не чёрная, а тёмно-синяя, но выглядит так же дорого.

– Присядьте, – говорю я, когда отдаю ему чашку. – Тарт лучше есть за столиком, а не на ходу.

Он не спорит. Берёт корзинку, чашку и отходит к тому же столику у окна. Я слежу за ним краем глаза, пока готовлю заказы для других клиентов. Он ест медленно. Отрезает маленький кусочек тарта, пробует, застывает с вилкой в руке и смотрит на десерт, будто пытается понять, из чего он сделан.

Оля снова оказывается рядом.

– Он на тебя смотрит, – шипит она.

– Он смотрит на тарт.

– Нет. На тебя.

Я не оборачиваюсь. Беру новый стакан и начинаю готовить раф для очередной блондинки в дорогом пальто. Но его взгляд на спине я чувствую. Он другой, чем у других мужчин. Другие смотрят на моё тело – оценивают, осуждают, иногда жалеют. Этот смотрит так, будто я – загадка, которую он намерен разгадать.

Когда клиентов становится меньше, я набираюсь смелости и подхожу к его столику с пустой корзинкой для сбора посуды.

– Всё понравилось? – спрашиваю я.

Он откидывается на спинку стула. Смотрит снизу вверх. Вблизи его глаза ещё темнее, чем казалось со стойки. В них нет ничего мягкого. Но нет и жестокости. Что-то среднее. Опасное и завораживающее одновременно.

– Тарт восхитительный, – говорит он. – Вы настоящий профессионал, Марина.

Каждый раз, когда он произносит моё имя, это звучит по-другому. С акцентом, но не грубо. Как будто пробует на вкус. Или проверяет, не ошибся ли.

– Спасибо, – отвечаю я. – Я пекла его с трёх утра.

– Вы всегда так рано встаёте?

– Тесто любит раннее утро.

Он усмехается. В первый раз. Не улыбка даже – короткий тихий выдох. Но я вижу это. Я слишком внимательно смотрю, чтобы не заметить.

– Вы, наверное, думаете, что я странный, – говорю я.

– Я думаю, что вы талантливы.

Я не знаю, что ответить. Настоящие комплименты. Не «ты хорошо готовишь», когда имеется в виду «хоть что-то умеешь при таком-то весе». А просто. О моём деле. О том, что я умею.

Он забирает с собой два эклера, хотя я не предлагала. Просто берёт с витрины, пока я отвожу взгляд, и кладёт рядом с кассой.

– Сегодня уже не надо, – говорит он.

– Подождите, я сейчас пробью чек.

– Не надо. Я положу завтра.

И уходит.

Ольга смотрит на дверь, потом на меня.

– Он тебе деньги должен, – говорит она.

– Он сказал, что завтра заплатит.

– И ты ему веришь?

Я смотрю на дверь, за которой он исчез. В воздухе у стойки ещё держится его запах – кожа и цитрус.

– Верю, – говорю я тихо. – Почему-то верю.

Вечером, закрывая кофейню, я нахожу на столике у окна салфетку. На ней шариковой ручкой написано: «Эльмар. +7 *** *** ** **». И ниже: «Тарт лучший в городе».

Я смотрю на эти цифры. Он оставил номер. Он не попросил мой. Он просто оставил свой. Без просьбы позвонить. Без «жду сообщения». Просто факт.

Я комкаю салфетку и выбрасываю её в мусорку.

А потом, когда выключаю свет и закрываю дверь, достаю салфетку обратно. Расправляю. Смотрю на имя.

Эльмар.

Красивое имя. Необычное. Кавказское.

Я кладу салфетку в карман джинсов и иду к автобусной остановке, ощущая, как внутри поднимается что-то тёплое и запретное. Тот, кого я не должна ждать. Тот, кому я не нужна. Тот, кто обещал вернуться.

И он вернулся.

ГЛАВА 2. ТОТ, КТО НЕ СМОТРИТ СКВОЗЬ МЕНЯ

Салфетка с номером три дня лежит в моей сумке.

Я не выбросила её. Не сохранила в телефон. Не набрала ни одной цифры. Она просто лежит в боковом кармане, сложенная вчетверо, и каждый раз, когда я опускаю руку за ключами или помадой, пальцы натыкаются на эту тонкую бумагу с шариковой ручкой.

Эльмар. Три дня. Он не приходил.

Я говорю себе, что это хорошо. Что странный мужчина с тяжёлым взглядом и дорогими часами не должен появляться в моей жизни. Что у меня есть работа, счета за аренду квартиры, кредит, который остался от Евгения, и суббота, когда нужно съездить к маме в область. Нет места для тайн и кавказцев с металлическими картами.

Но по ночам я прокручиваю в голове каждую секунду его присутствия.

Как он смотрел на меня. Как произнёс моё имя – «Марина», растягивая «а», медленно, как будто проверяет на прочность. Как оставил номер на салфетке, даже не спросив, позвоню ли я. Уверенность. Спокойная. Не агрессивная. Просто знание, что он может себе это позволить. Не только деньги. Время. Внимание. Меня.

– Ты сегодня опять не спала, – говорит Оля в субботу утром, разглядывая мои синяки под глазами.

– Спала.

– Врёшь. У тебя под глазами такие круги, будто ты всю ночь кошачьи видео смотрела.

– Ольга, отстань.

– Это из-за него, да? – она понижает голос до шёпота, хотя в кофейне никого нет. – Из-за того кавказца.

– Его зовут Эльмар.

Она улыбается победоносно, как будто я только что призналась в любви.

– Так ты запомнила его имя.

– Оно написано на салфетке.

– Ты сохранила салфетку?!

– Я выбросила её. И достала. Не важно.

Оля заливается смехом. Мне хочется стукнуть её полотенцем, но вместо этого я начинаю громко шуметь кофемашиной, чтобы не слышать её комментариев. Девятнадцать лет. В её возрасте я тоже думала, что любовь – это главное. Потом появился Женя, и я поняла, что любовь может быть ловушкой.

Я вспоминаю тот момент, когда мы только начали встречаться. Мне было двадцать два, ему двадцать три. Он был красивым, богатым, уверенным. Сын владельца сети автосалонов. Я работала тогда обычным баристой в центре, а он зашёл за кофе и почему-то обратил внимание на меня. На меня – полноватую, неловкую, в мешковатой униформе. Я тогда решила: чудо. Наверное, я особенная, если такой мужчина выбрал меня.

Ошибка.

Первые два года были терпимыми. Он критиковал мою внешность, но делал это с улыбкой, поэтому я не воспринимала всерьёз. «Милая, может, в спортзал сходишь?», «Ты такая вкусная, но если ещё пару килограммов...», «Вот моя бывшая, она занималась пилатесом». Потом критика стала жёстче. Потом унижения – при людях. Потом измена с женщиной, которая была «идеальной» – его слова, я запомнила их навсегда.

Я ушла полтора года назад. Забрала свои вещи, кота и кредит, который он оформил на меня без моего ведома. Мы не развелись официально – Евгений тянет, не даёт подписи, говорит, что подумает. На самом деле просто хочет меня мучить. Ему нравится, что я страдаю. Ему нравится, что я одна и никто не посмотрит в мою сторону.

Вот почему Эльмар пугает меня.

Если Женя узнает, что какой-то мужчина проявил ко мне интерес, он сделает всё, чтобы это разрушить. Не потому, что я ему нужна. Потому что я – его собственность. А свою собственность он никому не отдаёт.

В дверь кофейни входит пожилая пара. Я выныриваю из воспоминаний, надеваю улыбку и принимаю заказ. Работа. Только работа.

К трём часам субботний наплыв заканчивается. Ольга ушла на перекур, я остаюсь за стойкой одна. Протираю кофемашину, перебираю чашки, пополняю сахарницы. Автоматические движения, не требующие мыслей. Хорошо. Не хочу думать.

Дверь открывается.

Я поднимаю голову, ожидая увидеть очередного студента или маму с коляской.

Это Эльмар.

Не в пиджаке и не в рубашке с закатанными рукавами. Сегодня на нём тёмный свитер с высоким воротом, джинсы и кожаные ботинки. Проще. Дороже. Дорогая простота, которая стоит больше, чем весь мой гардероб вместе взятый.

Он подходит к стойке. За его спиной закрывается дверь, и звон колокольчика кажется слишком громким в тишине.

– Здравствуйте, Марина.

Я выдыхаю.

– Три дня вас не было.

Он молчит секунду. Взгляд скользит по моему лицу, задерживается на глазах, опускается к губам и возвращается обратно. Я не отвожу взгляд. Не хочу выглядеть испуганной.

– Вы считали дни? – спрашивает он.

– Я работаю каждый день. И замечаю постоянных клиентов.

– Значит, я теперь постоянный клиент?

– Это вы сказали, не я.

Он почти улыбается. Тот самый короткий дёрганый выдох, который не улыбка, но выглядит как победа.

– Я был в командировке. Два дня в Сочи, один в Пятигорске. Вернулся сегодня утром и сразу к вам.

– Кофе можно купить в любом другом месте по пути из аэропорта.

– Я не за кофе.

Горло пересыхает. Я делаю шаг назад, упираясь поясницей в край раковины. Он это видит. Он всё видит.

– Я должна работать, – говорю я. – У меня клиенты.

– У вас нет клиентов.

Я смотрю на пустой зал. На улице никого. Оля ещё не вернулась. Мы одни.

– Это ненадолго, – добавляет он. – Скоро кто-нибудь придёт.

– Чего вы хотите? – спрашиваю я прямо.

Он наклоняет голову. Сейчас, при дневном свете, я вижу, что его глаза не просто тёмные. В них есть глубина, которую невозможно описать словами. И усталость. Не физическая. Другая.

– Я хочу попробовать ваш новый десерт, – говорит он.

– Вы не знаете, есть ли у меня новый десерт.

– Есть. Вы делаете новый десерт каждый день. Вы просыпаетесь в пять утра и колдуете над тестом, как будто от этого зависит ваша жизнь. В понедельник был брауни, во вторник миндальный круассан, в среду творожная запеканка, в четверг лимонный тарт, пятницу я пропустил. Сегодня суббота. Что сегодня?

Я смотрю на него.

– Откуда вы знаете, что я делала в понедельник?

– Ваша коллега очень разговорчива.

Ольга. Чёрт бы побрал эту девчонку. Когда только успела? Он был здесь всего два раза. Успел. Он вообще производит впечатление человека, который привык получать информацию быстро и без лишних движений.

– Сегодня медовик, – говорю я. – Имбирное печенье. Штрудель.

– Штрудель. Я возьму два куска.

– Вы меня разорите.

– Я заплачу в десять раз больше, если вы сядете со мной.

Я застываю.

– Просто посидите, – добавляет он. – Пять минут. Я съем штрудель, вы расскажете, почему у вас такой вид, будто вы не спали три дня.

– Я не обсуждаю личное с клиентами.

– Тогда просто посидите молча. Мне всё равно.

Он достаёт кошелёк. Я пробиваю чек. Руки не слушаются, но он делает вид, что не замечает.

Я отдаю ему чашку с американо и тарелку со штруделем. Он берёт всё это и идёт к столику у окна. Останавливается на полпути.

– Марина. Идите сюда.

Это не просьба. И не приказ. Просто утверждение, которое не предполагает отказа.

Я смотрю на пустую кофейню. На дверь – Ольга должна вернуться с минуты на минуту. На часы – до закрытия ещё четыре часа. На него. На его спину, широкую и неподвижную, в тёмном свитере.

Я выключаю кофемашину. Снимаю фартук. И иду.

Сажусь напротив него, и это ощущается как прыжок с обрыва.

Столик у окна маленький – для одной чашки кофе и телефона, не для двоих. Наши локти почти соприкасаются, когда он двигает тарелку со штруделем на середину. Тепло его руки я чувствую за несколько сантиметров от своей. Мне хочется отодвинуться, но там стена, я в ловушке. Или не хочется отодвигаться.

– Ты не ешь свой штрудель, – говорит он.

– У меня перерыв через два часа.

– Я не просил тебя есть. Я спросил, почему ты не ешь.

– Потому что я толстая, – вырывается у меня прежде, чем я успеваю прикусить язык.

Сказала. Прямо. В лицо незнакомому мужчине, который смотрит на меня так, будто я единственная женщина в этой кофейне. Я закрываю глаза на секунду и открываю снова.

Эльмар не улыбается. Не хмурится. Его лицо остаётся неподвижным, и это давит сильнее, чем если бы он засмеялся.

– Кто тебе сказал эту глупость? – спрашивает он тихо.

– Зеркало. И бывший муж. И вся моя жизнь.

Он отрезает кусочек штруделя вилкой. Подносит ко рту. Жуёт медленно, не убирая взгляда. Я смотрю, как двигаются его челюсти, как он проглатывает и на секунду прижимает язык к нёбу – будто запоминает вкус.

– Твой бывший муж – идиот, – говорит он.

– Это не новость.

– Я не закончил. Твой бывший муж – идиот не потому, что он тебя бросил или обидел. Я не знаю этой истории. Мне всё равно. Он идиот, потому что заставил тебя стыдиться своего тела.

– Я и до него стыдилась.

– А он сделал только хуже.

Я молчу. Он прав. И это обидно.

В дверях появляется Оля – с сигаретой в руке, мокрыми волосами (дождь на улице) и раскрытым ртом, потому что она видит меня. За столиком. Без фартука. С Эльмаром.

Она делает круглые глаза и беззвучно спрашивает губами: «Что происходит?»

Я качаю головой. Она не уходит. Встаёт за стойку и делает вид, что очень занята протиркой кофемашины, но я знаю, что она слушает. Уши торчат в нашу сторону.

– Твоя коллега очень любопытная, – говорит Эльмар.

– Она просто молодая.

– Ей сколько? Девятнадцать?

– Откуда... Не отвечай. Ты всё у неё выспросил.

– Я умею задавать вопросы.

– И не отвечать на них.

Он откладывает вилку.

– Спрашивай. Я отвечу.

Внутри что-то сдвигается – не страх, что-то похожее на тихий удар в рёбра изнутри. Он всегда действует не так, как я ожидаю.

– Кто вы? – спрашиваю я. – То есть... Ты. Кто ты?

– Эльмар.

– Это имя. А кто ты?

– Владелец сети ресторанов. Четыре заведения в Москве, два в Сочи, один в Пятигорске. Живу здесь второй год. Не женат. Детей нет. Мне тридцать лет. Всё, что можно найти в интернете по моей фамилии, правда, но я не люблю, когда копаются. Лучше спроси меня сам, если интересно.

Он перечисляет это так, будто читает резюме. Без гордости. Без рисовки. Просто факты.

– Я понятия не имею, какая у тебя фамилия, – говорю я.

– Ты не гуглила меня?

– Нет.

– Почему?

– Я выбросила салфетку с твоим номером.

– И достала обратно.

Я открываю рот. Закрываю. Он знает. Откуда? Он не мог видеть. Он не был рядом.

– Ты выбросила салфетку, – повторяет он, – потому что испугалась. А достала, потому что любопытно. Ты не позвонила. Не написала. Ты просто носишь её в сумке три дня и иногда трогаешь пальцами.

– Откуда ты знаешь про сумку?

– Марина, ты каждые пять минут опускаешь руку в карман пальто и проверяешь, на месте ли что-то. Ты не проверяешь ключи и не проверяешь телефон. Ты проверяешь ту самую салфетку.

Я смотрю на него. Он внимательнее, чем кажется. Гораздо внимательнее.

– Тебя это пугает, – говорит он без вопросительного знака. – Моё внимание. Моя настойчивость. Ты думаешь, что это ненормально.

– Думаю.

– Твой бывший тебя не замечал. Не смотрел. Не спрашивал. А я смотрю. И это тебе кажется опасным.

Я не отвечаю. Потому что он прав. Всё, что он говорит, правда.

– Ты боишься не меня, – продолжает он, и его голос становится тише. – Ты боишься, что я посмотрю на тебя по-настоящему и увижу то, что видишь ты. И тогда уйду, как он. Или как все.

– Достаточно, – говорю я.

– А я никуда не уйду.

– Я сказала, достаточно.

Он замолкает. Кладёт вилку на край тарелки. Отодвигает чашку с уже остывшим кофе. Смотрит на меня, не моргая.

– Я больше не буду говорить об этом сегодня. Но завтра продолжу.

– Может быть, завтра вас не будет.

– Я приду.

Он встаёт. Я поднимаю голову, чтобы видеть его лицо. Сверху он кажется огромным. И абсолютно непроницаемым.

– Штрудель лучший в твоей жизни, – говорит он. – Я съел бы ещё два куска, но ты расстроишься, если они пропадут из витрины до вечера.

Он достаёт из кармана деньги – гораздо больше, чем стоит заказ, – кладёт на стол и идёт к выходу. Останавливается у стойки, говорит что-то Ольге. Та кивает, широко раскрыв глаза. Он выходит. Дверь закрывается с привычным звоном.

Я сижу неподвижно. Слышу шаги Оли – она подбегает к моему столику и падает на стул, который только что освободил Эльмар.

– Марина. Твою мать. – Она не ругается обычно. Значит, действительно впечатлена. – Он сказал мне: «Присмотри за ней сегодня. Она не спала три ночи».

– Он тебе заплатил?

– Нет. Но он сказал это так, что я испугалась не выполнить.

Я закрываю лицо руками. Внутри дрожит. Не от холода. Не от голода.

– Марина, – Оля пересаживается ближе, – он в тебя влюбился.

– Он меня не знает.

– Ему не нужно знать. Такие, как он, просто выбирают.

Я убираю руки от лица. Смотрю на дверь, за которой он исчез.

– Такие, как он, не выбирают таких, как я.

Ольга вздыхает с таким видом, будто ей пятьдесят и она повидала жизнь.

– Дура ты, Марина. Совсем дура.

Она уходит за стойку, оставляя меня одну.

Я опускаю руку в карман пальто. Салфетка на месте.

Вечером я всё-таки набираю номер. Не звоню – пишу сообщение. Короткое. Одно слово.

«Штрудель».

И отправляю.

Через минуту приходит ответ: «Завтра буду к открытию. Приготовь ещё».

Я смотрю на экран. Пальцы на стекле – холодные.

Пишу: «Зачем тебе это?»

Он отвечает через несколько секунд: «Ты».

Я выключаю телефон, кладу его на тумбочку и ложусь лицом в подушку. Внутри так шумно, что я слышу пульс в ушах. Кровь тукает в висках мерно, как метроном.

Я засыпаю с одной мыслью: это неправильно. Он не для меня. А я не для него.

Но завтра он придёт.