Текст книги "Кофе, кот и Воронцов (СИ)"

Автор книги: Лиля Брук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Её уверенность была заразительной. Да и сидеть одной в тишине, где каждая мысль возвращалась к тому фото и чату, действительно не хотелось.

– Ладно, – сдалась я, достав из шкафа джинсы. – Но я петь не буду.

– Обещаю, тебе не дадут, – засмеялась Анька, открывая дверь. – У «Снежного Джона» голос, как у тигра с похмелья, он всех перекричит. А мы будем хлопать и смеяться. И, возможно, строить глазки физику-музыканту. Это тоже часть плана – поддерживать боевой дух.

Мы вышли на холодную улицу. Воздух был колючим и свежим, и он вышиб из головы остатки тягучих мыслей. Анька ловко поймала такси, и через пятнадцать минут мы уже входили в шумное, тёмное пространство «Синего феникса», где пахло пивом, чипсами и всеобщей, беззаботной свободой пятницы.

И правда, за столиком уже сидели двое парней. Один – и вправду со сходством с тем самым актёром и с очень добрыми, смеющимися глазами. Второй – в очках и с бородкой, в свитере ручной вязки, выглядел именно как человек, способный говорить о физике и музыке в одном предложении.

Анька представила меня просто: «Моя подруга Алиса, историк, у неё был тяжёлый день, так что мы его сейчас исправим». Никаких подробностей. Никаких намёков.

И знаете что? Сработало. Шум, смех, ужасное пение в микрофон, дурацкие шутки про тексты песен, которые все знали, но никто не помнил до конца… Всё это создавало плотный, живой кокон, внутри которого не было места ни панике, ни обиде. Я не пела. Но я смеялась. И смотрела, как Анька, рыжая и неудержимая, орет «Беспечный ангел» так, будто от этого зависела судьба мира, а её новые знакомые подпевали, не попадая в ноты, но с огромным энтузиазмом.

В какой-то момент, ловя себя на том, что я просто смотрю на это веселье и улыбаюсь, я поймала ту же самую мысль, но уже окрашенную в другие тона:

Мне не было страшно. И не просто спокойно. Было… «легко». Как будто тяжёлый рюкзак с камнями чужих ожиданий и угроз наконец сняли с плеч и позволили просто посидеть, послушать музыку и понаблюдать за жизнью, которая кипела здесь и сейчас, вне стен университета.

Война никуда не делась. Она ждала. Но сейчас, в этом шумном баре, среди смеха и гитарных рифов, у неё появилось нечто большее, чем тылы. Появилась «нормальная жизнь». Та самая, ради которой, собственно, и стоило сражаться. И эта жизнь была громкой, яркой и на удивление весёлой. А тень, умеющая стрелять фотографиями, в этом свете казалась просто плохо проявленным снимком – не более того.

Анька поймала мой взгляд, подмигнула и протянула мне микрофон.

– Держи. Хотя бы притворись, что живешь.

И я взяла его. Не чтобы петь. Просто чтобы почувствовать его вес в руке. Вес чего-то настоящего, простого и шумного. И это было лучше любой стратегии.

Если бы я знала, где закончится эта ночь, я бы, наверное, осталась дома..

Глава 16

Утро после.

Первым ощущением было… подозрение.

Это не было похмельем – голова была удивительно ясной, хотя и налитой тяжёлым, свинцовым спокойствием. Это было понимание, что всё вокруг – не твоё. Потолок был слишком высокий и белый, как в стерильной галерее. Шторы – из плотной, тёмно-синей ткани, которая пропускала ровно столько света, сколько положено для людей, не страдающих лишним оптимизмом по утрам. Воздух пах… правильно. Он пах свежесмолотым кофе, дорогим и бескомпромиссным, как аксиома. Запахом людей, которые не признают растворимых суррогатов.

Я открыла глаза и сразу же прикрыла их обратно, ощущая легкомысленность своего положения.

– Итак, – произнесла я вполголоса, обращаясь к пустоте. – Ситуация требует анализа. Я – учёный. Я – собрана. Я – восстанавливаю хронологию по материальным следам.

Материальные следы, однако, хранили гордое молчание.

Я снова приподняла веки и осторожно привстала на локтях. Кровать была широка, импозантна и застелена с такой педантичной аккуратностью, что одна её половина выглядела нетронутым музеем сна, а другая – местом скромного, но решительного преступления против порядка. На мне была чужая футболка – серая, мягкая, с выцветшим логотипом какого-то архитектурного бюро «Архип и Ко». Она болталась на моих скромных параметрах, как парус на мачте. На прикроватной тумбочке в идеальной геометрической композиции располагались: стакан воды, блистер с одной таблеткой аспирина и мои собственные очки, аккуратно сложенные дужка к дужке.

– Хм, – хмыкнула я, оглядывая идеально сложенные очки и стакан, стоящий строго по центру тумбочки. – Кажется, я имею дело с Девой.

Я спустила ноги с кровати. Паркет под босыми ступнями оказался тёплым – видимо, в доме было хорошее отопление или тёплый пол. Территория была чужой, но не враждебной. Скорее… нейтральной и хорошо организованной.

Где-то за стеной раздался мягкий щелчок – выключался электрочайник. Я замерла, как партизан, заслышавший шаги патруля.

– Отлично, – пробормотала я. – Свидетель жив, здоров и готовит горячие напитки. Теперь главное – не ударить в грязь лицом и сохранить остатки достоинства.

Дверь в спальню приоткрылась без стука, и в проёме возник Данила. Не тот Данила, которого я знала по университету – самоуверенный, с отточенной улыбкой. Этот был… домашний. В тёмных тренировочных штанах, в простой серой толстовке с вытянутым воротом. Его светлые волосы были растрёпаны с одной стороны, будто он только что оторвался от подушки. В руках он держал большую керамическую кружку, от которой валил пар. Он выглядел не как соблазнитель, а как человек, которого внезапно разбудили важными новостями о состоянии кофеварки.

Увидев, что я сижу, он остановился на пороге, замер в нерешительности, будто боялся спугнуть редкую, пугливую птицу.

– Доброе утро, Алиса Витальевна, – произнёс он, и его голос был немного хрипловатым от сна, но совершенно спокойным. – Вы… уже не спите.

Это была не фраза-ловушка, не вопрос с подтекстом. Просто констатация. И в этом была её спасительная сила.

Я несколько секунд молча смотрела на него, потом на себя в чужой футболке, потом снова на него. В голове проносились обрывки вчерашнего: шум караоке, смех Анькиных друзей, её собственная решимость «жить напоказ», а потом… пустота. Тревожная, чёрная пустота, после которой единственным ясным номером в телефоне почему-то оказался его.

– Данила, – сказала я очень чётко, выстраивая слова, как линию обороны. – Прежде чем мы углубимся в утренние формальности, скажите мне одну вещь. Прямо.

Он тут же, не сходя с места, поставил кружку на комод и поднял руки ладонями вверх – жест настолько обезоруживающе-честный и немного комичный в своей театральности, что у меня ёкнуло где-то внутри.

– Между нами ничего не происходило, – выпалил он сразу, глядя прямо мне в глаза. – Абсолютно. Совершенно. Даже намёка на что-то, требующее последующего разбора полётов. Вы уснули практически моментально, как только выпили стакан воды. Я засекал. По часам. Чтобы потом не было… ну, вот этого.

Я выдохнула так резко, что сама удивилась. Какое-то нелепое, огромное облегчение разлилось по телу, смывая остатки скованности.

– Спасибо, – голос прозвучал почти нормально. – Это была… идеальная фраза. Прямо в десятку.

– Я репетировал, – признался он, опуская руки и слегка смущённо потёр затылок. – Пока готовил кофе. На случай, если вы проснётесь в боевом настроении и решите применить ко мне не педагогические меры воздействия.

Я не смогла сдержать слабую улыбку.

– Вы переоцениваете мою утреннюю решимость. Итак… что я, собственно, творила? – я поморщилась, пытаясь прощупать провалы в памяти.

– Вы? – он чуть склонил голову набок, и в его глазах заплясали чёртики. – Вы позвонили мне в начале второго. Сказали, цитирую: «Воронцов, ты как тот самый учебник, который всегда нужен, но никогда не можешь найти в нужный момент». Я, честно говоря, растерялся. Потом вы спросили, не могу ли я вас забрать, потому что Анна – ваш «главнокомандующий», как вы выразились, – «куда-то испарилась и бросила вас на произвол судьбы».

– Боже, – простонала я, закрывая лицо ладонями. – Я использовала вас как такси.

– Именно так, – кивнул он, и уголки его губ дрогнули в улыбке. – Чисто прагматично и с лёгким оттенком паники. Мне даже понравилось.

– Извините, – сказала я, чувствуя, как щёки начинают гореть. – Заранее, сейчас и, наверное, ещё завтра, когда я всё окончательно вспомню.

– Всё в порядке, – махнул он рукой. – Вы просто были… ну, очень искренни. И требовали шаурму в качестве дипломатического жеста примирения с миром.

– О, нет…

– И называли Анну не иначе как «главнокомандующим тылами». Это было эпично.

– Пожалуйста, остановитесь, – взмолилась я, но уже смеясь сквозь пальцы. – Я очень надеюсь, что хотя бы не плакала. Или не пела гимн нашего университета.

– Нет, нет, – поспешил успокоить он. – Ни слёз, ни патриотических порывов. Только твёрдое намерение поесть чего-то сомнительного с точки зрения санитарии и философские обобщения о природе кризисов. Вы были… решительны.

– Решительна, – поправила я с фальшивой строгостью. – И, судя по всему, совершенно невменяема. Спасибо, что… ну, что вообще приехали.

– Спасибо, что позвонили именно мне, – ответил он просто, без пафоса. – Я рад, что вы выбрали относительно безопасный вариант решения ночных проблем.

Эта фраза – «безопасный вариант» – повисла в воздухе. Не как комплимент или намёк. Как простой, разумный факт. И от этого становилось ещё спокойнее.

Я оглядела комнату ещё раз.

– Я заняла вашу кровать. Это неловко.

– Вы её временно арендовали на экстренных основаниях, – с лёгкой усмешкой поправил он. – Я же прекрасно провёл ночь на диване. Если, конечно, считать прекрасным сон, в котором я должен был одновременно забить трёхочковый и сдать устный экзамен по античной философии профессору, похожему на Барсика.

– Символично, – не удержалась она от улыбки. – Прямое отражение экзистенциального кризиса современного студента-спортсмена.

Он фыркнул.

– Так что, кофе? Или сначала традиционные пять минут тихой ненависти к утру, солнцу и концепции ответственности?

– Сначала ненависть и таблетку, – твёрдо решила я. – Потом кофе. Я человек системы. Даже в состоянии полного краха этой системы.

Он подал мне аспирин и стакан. Наши пальцы при передаче не коснулись – он был нарочито аккуратен, и я это оценила. Маленький, но важный жест уважения к моим личным границам, которые вчера, кажется, немного пошатнулись.

Я проглотила таблетку и посмотрела на него поверх стакана.

– Вы вели себя… исключительно корректно. Более чем.

Он пожал плечами, отводя взгляд к окну.

– Это не требует особых усилий. Просто базовые правила общения.

– Не для всех, – тихо сказала я, и в моем голосе прозвучала горечь, от которой я сама вздрогнула.

Он кивнул, не спрашивая и не комментируя. Просто принял это как факт.

На кухне было светло, просто и по-мужски аскетично. Никаких декоративных излишеств. Книги по архитектуре и истории, стопка чертежей на столе, несколько магнитов на холодильнике из разных городов. Жилое, настоящее пространство, а не интерьер из журнала.

– Я уйду, как только приведу себя в человеческий вид, – объявила я, усаживаясь за стол.

– Не торопитесь, – сказал он, наливая кофе в кружку – простую белую, без рисунков. – У вас сегодня ничего нет в расписании.

Я подняла бровь.

– Вы что, меня сталкерите, Воронцов?

– Нет, что вы! – он сделал вид, что испуганно отшатывается. – Я просто обладаю феноменальной памятью на бесполезные детали. Вы сами упомянули об этом вчера ночью. – Без сахара, как вы любите. Если, конечно, ваши предпочтения не изменились за ночь.

Кофе был идеальной температуры – горячий, но не обжигающий. Я сделала глоток, закрыла глаза и позволила себе тихий стон наслаждения.

– Чёрт возьми, – выдохнула она. – Это нечестно. Такой кофе должен быть вне закона для студентов. Это подрывает устои.

– Я вырос в доме, где плохой кофе считался личным оскорблением всему роду, – отозвался он, прислонившись к кухонной стойке. – Пришлось научиться варить.

Я смотрела на него через пар, поднимающийся от кружки. На этого спокойного, немного неловкого, но невероятно… надёжного человека в собственной кухне. И вдруг поняла: здесь нет драмы. Нет этой вечной, давящей игры в кошки-мышки. Есть только два взрослых человека, которые в странной ситуации повели себя максимально правильно. И это было… неожиданно приятно.

– Данила, – сказала я, отставляя кружку. – Я правда вам благодарна. Не только за ночлег. За… подход.

– Я знаю, – ответил он просто. – И мне ничего не нужно взамен. Кроме, может быть, вашего обещания в следующий раз выбрать шаурму получше. Та, что вы требовали, по отзывам, сомнительна даже для выносливого организма.

Я рассмеялась – звонко, по-настоящему, забыв на секунду обо всей вчерашней тяжести.

– Обещаю. Теперь дайте мне десять минут, и я превращусь обратно в ту самую Кольцову – с пучком, очками и убийственным взглядом, от которого первокурсники теряют дар речи.

– А жаль, – он сделал грустное лицо, но глаза смеялись. – Мне нравилась версия «экзистенциально-решительная». В ней было больше… жизни.

– Этой версии запрещено появляться на людях, – смеясь, сказала я, вставая. – Она непредсказуема и опасна для академической репутации.

– И она плохо разбирается в шаурме, – засмеялся он.

Когда я уходила, уже полностью собранная, в своём вчерашнем, слегка помятом, но всё ещё безупречном с точки зрения стиля одеянии, он просто открыл дверь и стоял в проёме, заложив руки в карманы.

– Если что… вы знаете, где меня найти. В любое время. – Он сказал это легко, без нажима, как констатацию факта.

– Знаю, – я кивнула, поправляя сумку на плече. – Но я постараюсь впредь решать свои ночные кризисы более традиционными методами. Вроде чая и просмотра документалок про древних римлян.

– Скучно, – покачал головой он, но улыбка не сходила с его лица. – Но, наверное, безопаснее. Хотя с римлянами тоже не всегда просто – те ещё интриганы были.

Я шла, спускаясь по лестнице, и чувствовала на своей спине его взгляд. Но не тяжёлый, не оценивающий. Простой. Человеческий.

На улице было свежо и светло. В душе не было ни сожаления, ни паники, ни сладковатого привкуса запретного. Была только странная, лёгкая ясность.

Это утро не давало обещаний. Не меняло правил. Не стирало границ.

Но оно давало кое-что другое – тихое, тёплое подтверждение того, что в этом безумном мире существуют ещё люди, которые умеют просто быть рядом. Без условий. Без игры. И именно это знание было самым ценным подарком после странной, сумбурной ночи.

Глава 17

Весна пришла в университет не как положено – с капелью, ручьями и романтическим настроением у студентов. Она ворвалась в конце марта мокрым снегом с дождём, который превратил тротуары в филиал Венеции, и всеобщей простудой, косившей ряды студентов с эффективностью средневековой чумы.

Я сидела в своём кабинете, закутавшись в тёплый плед(пришлось стащить из дома, потому что батареи решили, что весна – это отличный повод сдохнуть), и в сотый раз перечитывала правки к статье для «Вестника». Барсик, оккупировавший мои колени, согласно мурлыкал, периодически пихая меня мордой в локоть – требовал, чтобы я чесала ему пузо, а не занималась ерундой.

– Рыжий тиран, – беззлобно пробормотала я, почесывая кота за ухом. – Ты хоть понимаешь, что у меня дедлайн?

Барсик понимал. И ему было плевать.

За окном серая масса неба угрожающе нависала над крышами, но сквозь тучи иногда пробивалось солнце – робкое, ещё не уверенное в своих правах, но уже тёплое. В такие моменты даже мой промозглый кабинет казался почти уютным. Лучи скользили по корешкам книг на полках, выхватывая из полумрака то золотое тиснение на старом томе, то потёртый корешок любимого справочника. Пылинки танцевали в этих солнечных столбах, как маленькие призраки ушедших эпох, и Барсик лениво провожал их взглядом, не находя в них ничего съедобного.

Телефон на столе ожил знакомой вибрацией. Сообщение от Аньки, состоящее из одних вопросительных знаков и восклицаний, в котором я с трудом распознала человеческий язык:

«Алиска!!! Ты чё молчишь??? Я уже весь инет обшарила в поисках идей!!! Завтра же ДР!!! Ты помнишь??? Или диссертация съела твои нейроны, отвечающие за даты???»

Я улыбнулась, поглаживая кота. День рождения. Двадцать седьмое марта. Чёрт. Я действительно почти забыла. Не то чтобы я его активно праздновала последние лет пять – так, посиделки с Анькой, да тортик из ближайшей кулинарии. Обычно этот день проходил под знаком лёгкой меланхолии и попыток не думать о том, сколько ещё всего не сделано, а сколько уже – поздно.

Но в этом году всё было иначе.

Данила в последние недели вёл себя безупречно. После того утра в его квартире мы не возвращались к этой теме, но между нами установилось странное, хрупкое равновесие. Он продолжал быть моим студентом, я – его преподавателем. Мы встречались в коридорах, обменивались дежурными фразами, но в этих фразах появилась какая-то новая интонация. Не фамильярность. Скорее, тихое знание, которое не требовало подтверждения словами.

Он больше не приглашал меня на кофе. Не писал в личку по пустякам. Но я ловила на себе его взгляды в аудитории – быстрые, тёплые, и от них почему-то переставал мёрзнуть даже в этом промозглом кабинете. Иногда, когда я что-то объясняла у доски, я чувствовала его внимание почти физически – оно было плотным, как тёплое одеяло, укрывающим от остального мира.

Я отложила телефон, пытаясь вернуться к статье, но мысли упрямо сворачивали не туда. Двадцать семь. Цифра сама по себе ни о чём не говорила. Я не чувствовала себя взрослее, чем допустим в двадцать пять. Разве что усталости прибавилось. И опыта. И желания иногда просто выключить свет и не вставать с кровати неделю. А ещё – желания, чтобы кто-то был рядом. Не для чего-то конкретного. Просто был.

– Барсик, – сказала я коту, – ты как думаешь, стоит отмечать этот день, если главный подарок, который я хочу, – это чтобы Воронцов-старший провалился в тартарары вместе со своим грантом?

Барсик зевнул, демонстрируя коллекцию острых зубов. Его мнение было очевидно: «Ты лучше паштета открой».

Я засмеялась и почесала его за ухом. Кот довольно зажмурился, и на какое-то время в кабинете воцарилась та особенная, уютная тишина, которая бывает только в компании спящего животного и тысячи книг.

***

Утро двадцать седьмого марта встретило меня не просто солнцем – оно встретило меня настоящей весенней провокацией. Снег во дворе превратился в грязное месиво, по которому с радостными воплями носились воробьи, а на голых ветках сирени набухали почки с такой наглой уверенностью, что я даже залюбовалась. Воздух пах сыростью, талой водой и чем-то неуловимо свежим – тем особенным запахом, который бывает только весной, когда природа только начинает просыпаться после долгой спячки.

Я шла к университету по лужам, лавируя между прохожими, и поймала себя на мысли, что улыбаюсь просто так. Без причины. Наверное, это и называется весенним обострением – только у меня оно проявилось в немотивированном оптимизме.

Едва я переступила порог родного корпуса и поднялась на кафедру, как нос к носу столкнулась с Вяземским. Он стоял у дверей кабинета с таким видом, будто караулил здесь не меньше получаса. В руках у него была небольшая коробка, перевязанная бечёвкой, и он явно пытался придать своему лицу выражение таинственной значительности.

– Алиса Витальевна! – воскликнул он, едва завидев меня. – Ну наконец-то! Я тут стою, между прочим, как последний первокурсник на экзамене.

– Георгий Александрович, – я удивлённо подняла брови. – Вы бы зашли, дверь же открыта.

– Вас жду, – отмахнулся он и торжественно вручил мне коробку. – Держите. Это вам. С днём рождения, Кольцова.

Я растерянно приняла подарок, чувствуя, как краснею. Вяземский редко делал подарки – он был из той породы людей, которые считают, что лучший презент – это похвала на учёном совете и лишний выходной. А тут – целая коробка, да ещё и перевязанная с такой тщательностью, будто он сам возился с бечёвкой полночи.

– Георгий Александрович, спасибо, но не нужно было...

– Нужно-нужно, – перебил он, но в его глазах плясали чертики. – Открывайте уже, не томите. Я тут, между прочим, полжизни потратил, чтобы это найти.

Я развязала бечёвку и заглянула в коробку. Там, переложенная старыми газетами, лежала книга – монография по историографии XIX века, которую я давно искала и никак не могла найти в открытом доступе. Я писала о ней в своей диссертации, ссылалась на неё по чужим цитатам, мечтала когда-нибудь подержать в руках оригинал.

– Откуда... – выдохнула я, не веря своим глазам.

– А вот, – он довольно улыбнулся, будто кот, дорвавшийся до сметаны. – Вы на неё в библиотеке формуляр заполняли, я видел. А Мария Ивановна шепнула, что книгу уже год никто не запрашивал, лежит мёртвым грузом под пылью в хранилище. Ну, я и подсуетился, договорился, чтобы мне её продали как списанный экземпляр. Формально – всё по правилам, но без лишней бюрократии.

Я переводила взгляд с книги на него и обратно, не зная, что сказать.

– Георгий Александрович... это... я даже не знаю, как благодарить.

– А ничего не говорите, – он махнул рукой, но в его взгляде читалось что-то очень тёплое, почти отеческое. – Вы главное – пишите уже диссертацию быстрее, хотелось бы ее до пенсии почитать. – Он помолчал, потом добавил уже серьёзнее: – И знаете, Алиса Витальевна... я знаю, что последнее время было непросто. И знаю, что Воронцов-старший... – он запнулся, подбирая слова. – В общем, если что – я рядом. Всегда. У нас с вами, Кольцова, один окоп на двоих. Запомните это.

Он хлопнул меня по плечу и ушёл своей стремительной, энергичной походкой, оставив меня стоять посреди коридора с книгой в руках и странным, щемящим чувством в груди.

Я зашла в кабинет, поставила подарок на стол рядом с ноутбуком, и долго смотрела на него, не веря, что эта книга теперь действительно моя. Барсик, почуявший моё замешательство, спрыгнул с кресла и принялся тереться о ноги, требуя законной порции внимания.

– Смотри, Барсик, – сказала я ему, поглаживая кота. – Это теперь моё сокровище. Если со мной что-то случится – ты отвечаешь за его сохранность.

Барсик фыркнул, демонстрируя, что его интересуют только съедобные сокровища, и снова запрыгнул в кресло, намекая, что пора бы уже работать, а не рефлексировать.

***

На большой перемене я заглянула в библиотеку – нужно было сдать пару книг и забрать новые, заказанные ещё на прошлой неделе. В читальном зале было тихо, только где-то в углу шелестели страницами пара первокурсников, да Мария Ивановна, как всегда, восседала за своей стойкой, перебирая карточки.

Увидев меня, она расцвела такой улыбкой, будто я принесла ей не тяжёлые тома, а коробку конфет.

– А-а, Кольцова! – пропела она, откладывая в сторону картотеку. – А я вас ждала. Зайдите-ка, зайдите, не стойте на пороге.

Она подозвала меня к стойке и, понизив голос до заговорщического шёпота, достала из-под прилавка небольшую коробочку, перевязанную атласной ленточкой.

– Это вам, – сказала она просто. – С днём рождения.

– Мария Ивановна, – я почувствовала, как щёки снова заливаются краской. – Откуда вы знаете? Я же не говорила...

– Рыбак рыбака видит издалека, – хитро прищурилась она. – А библиотекарь своего читателя – тем более. Вы у нас, Алиса Витальевна, как родная уже. Каждый день здесь пропадаете, книги таскаете тяжеленные, ещё и кота нашего любимого подкармливаете. – Она кивнула в сторону стеллажей, где, как выяснилось, на верхней полке спал Барсик, успевший сбежать из кабинета и устроиться здесь с максимальным комфортом. – Не спорьте, – добавила она, заметив, что я открываю рот для возражений. – Открывайте лучше.

В коробке лежала закладка для книг – ручной работы, из тонкой тиснёной кожи, с изображением старинной книги и крошечным металлическим пером, инкрустированным, кажется, настоящей бирюзой. К ней прилагалась открытка с короткой надписью красивым каллиграфическим почерком:«Вашей диссертации – быть. Верю. С уважением и любовью, М.И.»

– Мария Ивановна... это же настоящая красота. Это работа вашей внучки? Вы говорили, она занимается кожевенным делом...

– Она, – довольно кивнула старушка. – Я попросила сделать что-то особенное. Чтобы вы каждый раз, когда будете закладку в книгу класть, вспоминали: есть люди, которые в вас верят. И не только в вашу диссертацию, – добавила она многозначительно. – А вообще в вас. В хорошего человека.

Я смотрела на закладку и чувствовала, как к горлу подступает тот самый дурацкий ком, который в последнее время возникал слишком часто.

– Спасибо, – выдохнула я. – Это невероятно. Я... я правда не знаю, что сказать.

– А ничего не говорите, – махнула рукой Мария Ивановна. – Вы лучше статьи свои пишите, защищайтесь поскорее, а потом приходите к нам в библиотеку уже профессором. Мы вам самое почётное место в читальном зале выделим. У окошка, где солнышко.

– Обязательно, – улыбнулась я сквозь набежавшие слёзы. – Обязательно приду.

Я уже собралась уходить, когда она окликнула меня:

– Алиса Витальевна! – я обернулась. Мария Ивановна смотрела на меня поверх очков, и взгляд у неё был какой-то особенно тёплый. – С днём рождения, родная. Всего вам самого хорошего. А тот... ну, вы знаете, о ком я... – она кивнула куда-то в сторону спорткомплекса. – Он хороший. Редкий. Не спугните.

Я почувствовала, как щёки заливаются краской.

– Я... мы... Мария Ивановна, вы всё не так поняли...

– Конечно-конечно, – она хитро улыбнулась и уткнулась в свои карточки, давая понять, что аудиенция окончена. – Я всегда всё не так понимаю. Идите уже, идите.

Я вышла из библиотеки с лёгким сердцем и странным ощущением, что этот день рождения уже стал самым необычным за последние годы. Два подарка – и оба от людей, которых я даже не считала настолько близкими. А ведь день только начинался.

***

После обеда, когда я вернулась на кафедру, меня ждал новый сюрприз.

Света, наша секретарша, перехватила меня прямо в коридоре с таким видом, будто выиграла в лотерею миллион.

– Алиса Витальевна! – закричала она ещё издалека. – Стоять! Ни шагу дальше! Сначала – поздравления!

Она подлетела ко мне, сияя, как начищенный самовар, и вручила огромный букет тюльпанов – жёлтых, оранжевых, красных, таких ярких, что они, казалось, освещали весь коридор. Цветов было много – я даже не смогла бы сосчитать с первого взгляда, но букет был таким пышным, что Света едва удерживала его в руках.

– Это от тайного поклонника! – выпалила она, сияя. – Признавайся, Кольцова, кто тебя так любит? Я тут уже полчаса пытаюсь угадать, но фантазии не хватает!

Я уставилась на цветы, пытаясь найти записку. Записка нашлась – небольшой конверт, приклеенный скотчем к упаковке, спрятанный среди стеблей так хитро, что я едва его заметила. Внутри – листок, на котором знакомым, размашистым почерком (тем самым, что я уже научилась узнавать с первого взгляда – «курица после трёх энергетиков») было написано:

«Алиса Витальевна. Весна официально наступила. Осталось убедить в этом вас. P.S. Тюльпаны – потому что розы слишком пафосно. Надеюсь, угадал с цветом. Д.В.»

Я почувствовала, как щёки заливает предательским теплом. Даже уши, кажется, покраснели.

– Ну? – нетерпеливо спросила Света, заглядывая через плечо. – Кто? Не томи!

– Это... от студента, – сказала я максимально нейтрально. – Благодарит за научное руководство.

Света посмотрела на меня с выражением «рассказывай это Барсику» и многозначительно хмыкнула.

– Ага, конечно. За научное руководство обычно дарят шоколадки и конспекты. А тут... – она кивнула на роскошный букет. – Ладно, не хочешь говорить – не надо. Но я всё равно узнаю! У меня свои методы!

Она упорхнула по своим секретарским делам, а я осталась стоять посреди кафедры с тюльпанами в руках, чувствуя себя полной идиоткой. И, вопреки всякой логике, – счастливой.

Я зашла в кабинет, поставила букет в большую керамическую вазу (пришлось долго искать, куда бы его приткнуть – на моём столе и без того было не протолкнуться), и долго смотрела на эти яркие головки. Они словно вобрали в себя всё весеннее солнце, которого так не хватало за окном.

Барсик, до этого мирно спавший в кресле, открыл один глаз, оценил букет, чихнул и снова закрыл глаз, демонстрируя полное безразличие к флористическим изыскам.

День покатился своим чередом. Лекции, консультации, бесконечная проверка курсовых. Но тюльпаны стояли на моём столе, и каждый раз, поднимая глаза от бумаг, я натыкалась на их яркие головки, и настроение почему-то не падало ниже нуля, даже когда Петров в сотый раз спросил, можно ли пересдать зачёт «как-нибудь по-быстренькому». Пришлось поставить.

Рядом с букетом я поставила подарок от Вяземского, а закладку от Марии Ивановны положила прямо на раскрытую тетрадь с заметками к диссертации. Получился такой импровизированный алтарь из подарков, глядя на который я чувствовала себя именинницей.

***

Ближе к вечеру, когда рабочий день уже подходил к концу и за окном начало темнеть, в дверь кафедры постучали. Не входя, просто обозначая присутствие.

– Алиса Витальевна, можно вас на минуту?

Я узнала этот голос даже сквозь гул усталости и шум закипающего в голове чайника.

Данила стоял на пороге. В джинсах, в лёгкой куртке, с рюкзаком за плечами. Выглядел он непривычно... взволнованным. Без своей обычной уверенной расслабленности. В руках он мял край рюкзака, и этот жест вдруг показался мне таким трогательным, что я невольно улыбнулась.

– Воронцов, – я постаралась, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце уже отбивало чечётку где-то в районе горла. – Что-то срочное?

– Не совсем, – он переступил с ноги на ногу, явно подбирая слова. – Я знаю, что у вас сегодня день рождения. И знаю, что вы, скорее всего, не планировали ничего особенного. Но... – он выдохнул, будто решаясь прыгнуть в холодную воду. – Можно я вас украду на час? Просто погулять. Здесь недалеко есть одно место. Я ничего не нарушаю, клянусь, – добавил он быстро. – Это просто... ну, подарок. Без последствий.

Я смотрела на него и понимала, что внутри разворачивается знакомая битва. Правила. Этика. Субординация. И простое, человеческое желание – сказать «да». Обычно в таких битвах побеждала первая сторона. Но сегодня, глядя на тюльпаны на своём столе, вспоминая книгу от Вяземского и закладку от Марии Ивановны, я вдруг подумала: а почему, собственно, я должна всегда выбирать правила? Почему я не могу хотя бы один день побыть просто Алисой?

– Один час, – сдалась я, сама удивляясь собственным словам. – И мы не выходим за рамки. Понятно?

– Абсолютно, – кивнул он, и его лицо озарилось той самой улыбкой – настоящей, от которой у меня внутри всё переворачивалось. – Обещаю. Никаких рамок не нарушим. Только слегка их... расширим.