Текст книги "Кофе, кот и Воронцов (СИ)"

Автор книги: Лиля Брук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Вяземский рядом замер. Я чувствовала его напряжение всем телом – он тоже понимал, что сейчас происходит нечто гораздо более важное, чем просто назначение руководителя.

Максим и Ольга переглянулись, не зная, радоваться или бояться. Их лица выражали сложную гамму чувств: удивление, растерянность, и где-то глубоко – надежду, что буря, которая вот-вот разразится, не заденет их.

Игорь Станиславович хмыкнул – кажется, одобрительно. Для него, человека дела, а не интриг, такое решение могло показаться даже правильным: кто лучше знает идею, тот пусть и рулит.

Профессор Зайцев изобразил на лице вежливый интерес, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на злорадство. Ещё бы – конкурент получил публичную пощёчину, а он, Зайцев, остался в стороне, чистеньким наблюдателем.

А Сергей Александрович…

Он улыбнулся.

Это была та самая улыбка, которую я видела на новогоднем приёме – идеальная, отрепетированная, не имеющая никакого отношения к настоящим эмоциям. Улыбка, за которой могло скрываться что угодно: от полного безразличия до готовности убить. Он повернулся к ректору, слегка склонил голову – ровно настолько, чтобы жест выглядел уважительным, но не подобострастным.

– Безусловно, Иван Фёдорович, – сказал он ровным, бархатным голосом, в котором не дрогнула ни одна нотка. Ни единой. Абсолютный ноль эмоций. Идеальный звукоизоляционный экран. – Я полностью поддерживаю это решение. Кадры должны расти. Молодёжь должна получать шанс проявить себя. Алиса Витальевна, – он посмотрел на меня, и его взгляд был абсолютно пуст, как у рыбы, вытащенной из воды, как у зеркала, в котором никто не отражается, – заслужила это. Поздравляю.

Формально, сухо, как обращение к чужому человеку, с которым вас связывают только служебные отношения. Как обращение к секретарше или лаборанту.

Но я видела его глаза. Вернее, я видела то, что было за ними.

Там, в глубине, под слоями самообладания, под маской светской любезности, под дорогим костюмом и безупречными манерами, клубилась такая концентрация ненависти, что у меня по спине пробежал холод. Буквально – я физически ощутила, как по позвоночнику прокатилась ледяная волна, от копчика до затылка. Это была не просто злость. Это была ярость, загнанная вглубь, спрессованная в тугой ком, но от этого не менее опасная. Ярость человека, которого публично, перед всем научным сообществом, поставили на место, указав на его – как это мягко назвал ректор? – возрастную «негибкость». Сказали: «Ты стар, ты не нужен, ты – прошлый век». Ярость хищника, которого оттеснили от добычи, и теперь он только и ждёт момента, чтобы вернуться и вцепиться в горло. И не просто вернуться – вцепиться так, чтобы мало не показалось.

Война.

Она только что перешла в новую, открытую фазу.

Я вдруг вспомнила лекцию по военной истории, которую слушала ещё на первом курсе у Вяземского. Мы проходили Пунические войны. Он рассказывал о битве при Каннах так увлечённо, будто сам там присутствовал. О том, как Ганнибал, карфагенский полководец, окружил превосходящую армию римлян и уничтожил её практически полностью. Тактика была простой и гениальной: дать противнику возможность прорвать центр, заманить его вглубь, в мешок, а потом захлопнуть ловушку с флангов. Римляне, уверенные в своей победе, сами себя загнали в западню.

Сейчас я чувствовала себя тем самым римским консулом, Теренцием Варроном, который только что одержал, как ему казалось, блестящую победу, прорвал центр вражеской армии и оказался в ловушке. Мы выиграли битву? Да. Грант наш, я – руководитель. Но настоящая война – она только начинается.

А Сергей Александрович… он был Ганнибалом. Отступившим, но не сломленным. Перегруппировывающим силы для решающего удара. Он принял поражение с улыбкой, потому что знал: война не окончена. Она только входит в решающую фазу.

И этот его взгляд – пустой, холодный, ничего не выражающий – был страшнее любых угроз. Потому что угрозы можно отразить. На них можно ответить, можно подготовиться. А пустоту – нельзя. Она просто есть. Она поглощает всё, что в неё попадает. И я только что шагнула в эту пустоту.

Ректор тем временем продолжал, как ни в чём не бывало, будто не заметил или не захотел замечать той бури, что пронеслась по залу за эти несколько секунд.

– Ну что ж, с основной частью покончили. Теперь – к организационным моментам. Алиса Витальевна, – он повернулся ко мне, и его взгляд был тёплым, почти отеческим, полностью контрастируя с той ледяной бездной, в которую я только что заглянула, – жду от вас в течение двух недель предварительный план работ. Смету согласуете с плановым отделом, но я предупрежу их, чтобы не чинили бюрократических препон. Команду набирайте сами, – он обвёл взглядом зал. – Из присутствующих или привлекайте новых людей – на ваше усмотрение. Это теперь ваша вотчина.

Я кивнула, пытаясь собраться. Голос, к счастью, не подвёл – прозвучал ровно, твёрдо, почти спокойно. Спасибо моим тренировкам перед аудиториями, где нельзя показывать страх.

– Я поняла, Иван Фёдорович. Спасибо за доверие. Я не подведу.

– Не за что, – отмахнулся он. – Доверие надо заслужить. Вы его заслужили. Теперь нужно его оправдать. И не только передо мной, а перед всей наукой. Перед теми, кто будет читать ваши отчёты и статьи. Перед будущими поколениями исследователей.

После этих слов ректор перешёл к формальностям: срокам, бюджету, отчётности, срокам подачи документов, необходимым подписям. Я слушала вполуха, кивала в нужных местах, делала пометки в блокноте, но краем глаза, периферическим зрением, неотрывно наблюдала за Сергеем Александровичем.

Он сидел неподвижно, как изваяние. Делал пометки в своём блокноте – аккуратные, каллиграфические, явно для проформы. Изредка кивал, соглашаясь с ректором. Внешне – образцовый коллега, с достоинством принявший решение руководства. Мудрый наставник, уступающий дорогу молодым.

Но я знала.

Знала по тому, как его рука, лежащая на столе, чуть заметно дрогнула, когда ректор произнёс «ваша вотчина». Дрогнула – и замерла, будто он приказывал себе не двигаться, не выдавать себя.

Знала по тому, как он, прощаясь, пожал мне руку – сухо, официально, ровно на положенные две секунды, но с таким усилием, будто сжимал не мои пальцы, а горло врага. Его ладонь была холодной – не просто прохладной, а ледяной, как у покойника. И это прикосновение оставило после себя ощущение, будто меня вымазали чем-то липким и мерзким.

– Успехов, Алиса Витальевна, – сказал он на прощание, и в его голосе мне послышался скрежет стали. Тот самый звук, с которым точат ножи перед охотой. – Работа предстоит большая. Надеюсь, вы справитесь. Алтай – место суровое. Он ошибок не прощает.

– Постараюсь не подвести, – ответила я, глядя ему прямо в глаза.

Наши взгляды встретились. На секунду – всего на одну короткую, бесконечную секунду – маска сползла. И я увидела то, что скрывалось за ней.

Не просто ненависть. Нет. Ненависть – это понятно, это по-человечески. Это даже почти уважительно – когда тебя ненавидят, значит, ты чего-то стоишь.

Было что-то ещё.

Что-то, отчего у меня похолодело внутри, несмотря на весеннее тепло за окнами. Спокойная, уверенная в своей правоте жестокость. Взгляд человека, который уже проигрывал битвы, но никогда – войну. Который знает, что время на его стороне. Который умеет ждать. Который готов ждать столько, сколько потребуется. Год. Два. Десять. Потому что в конце концов правда будет на его стороне. Потому что такие, как он, не проигрывают. Потому что мир устроен так, как удобно им.

Потом он отвернулся и вышел, сопровождаемый своей безупречной, идеальной улыбкой, которая, как я теперь знала, ничего не значила. Совсем ничего.

Зал опустел. Люди расходились, обсуждая новости, делясь впечатлениями, строя планы. Ольга что-то говорила Максиму, тот кивал. Зайцев ловил ректора, чтобы отпустить дежурный комплимент. Игорь Станиславович, проходя мимо, хлопнул меня по плечу своей тяжёлой ладонью и буркнул: «Поздравляю, командир. В поле увидимся». И это было, пожалуй, самое искреннее поздравление за весь вечер.

Я осталась стоять у стола, глядя на дверь, за которой скрылся Сергей Александрович. В голове было пусто и звонко, как в колоколе после удара.

Рядом бесшумно возник Вяземский. Он не стал ничего говорить сразу – просто стоял рядом, давая мне время прийти в себя. Потом, когда я, наконец, перевела на него взгляд, он взял меня под локоть и мягко, но настойчиво увлёк в сторону окна. Подальше от чужих ушей.

За окном расстилался университетский двор, уже тронутый первой, робкой зеленью. Студенты, не подозревающие о драмах, разыгрывающихся в стенах их альма-матер, курили на крыльце, смеялись, обнимались. Обычная жизнь. Та, в которой не бывает Пунических войн и научных интриг.

– Ну что, Кольцова, – сказал он тихо, чтобы никто не слышал. – Поздравляю. Ты только что получила под своё командование не просто грант. Ты получила войну. Настоящую. С окопами, артобстрелами и диверсиями в тылу. – Он помолчал, глядя на меня с той особенной, отеческой теплотой, которая появлялась у него только в самые важные моменты. – И знаешь что? Я горжусь тобой. Чертовски горжусь.

Я попыталась улыбнуться, но губы не слушались.

– Георгий Александрович, я… я не знаю, справлюсь ли. Он не отступится. Вы видели его взгляд?

– Видел, – кивнул Вяземский. – Лучше бы не видел, но видел. И что с того? Ты думаешь, я не знал, на что иду, когда тащил тебя в этот проект? Думаешь, не понимал, что он сделает всё, чтобы тебя убрать? – Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. – Понимал. Знал. И всё равно пошёл. Потому что такие, как он, – Вяземский кивнул в сторону двери, – должны проигрывать. Хотя бы иногда. Хотя бы для статистики.

– Битва при Каннах, да? – спросила я, вспоминая свою недавнюю мысль. – Он – Ганнибал, а я – римский консул, который только что выиграл сражение, но проиграет войну, если не будет держать ухо востро?

Вяземский удивлённо поднял бровь, потом его лицо расплылось в одобрительной улыбке.

– А ты молодец, Кольцова. Думаешь. Анализируешь. Именно поэтому ты и справишься. – Он помолчал, глядя куда-то вдаль, поверх крыш, туда, где за горизонтом начиналась бесконечная степь. – Только в нашей истории римляне, как ни странно, в итоге победили. Да, они проиграли при Каннах. Потеряли десятки тысяч солдат. Но они не сдались. Они учились. Адаптировались. И в конце концов стёрли Карфаген с лица земли. – Он сделал паузу и добавил, глядя мне прямо в глаза: – Карфаген должен быть разрушен, Алиса. Метафорически, конечно. Но ты поняла.

Я поняла. Война только начиналась.

Мы помолчали ещё минуту. Где-то в коридоре смеялись студенты, пахло весной и свободой. А здесь, у окна, стояли два человека, которые только что приняли на себя командование в этой бесконечной, изнурительной войне.

– И ещё, Кольцова, – вдруг сказал Вяземский, и его голос стал совсем другим – не тем, каким он говорил о войне и тактике, а тёплым, почти взволнованным. Он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах что-то, чего никогда не видела раньше – гордость. Настоящую, отцовскую гордость. – Ты понимаешь, что это значит для твоей диссертации? Все эти материалы – курган, находки, твоя теория гибридизации – это же готовая кандидатская. Фактически, полевая работа этим летом даст тебе уникальный материал, о котором другие только мечтают. Ты сможешь не просто защититься – ты сделаешь работу, которая станет событием. Понимаешь?

Я смотрела на него, не веря своим ушам. Диссертация. Моя диссертация, над которой я билась, которая казалась такой далёкой, такой недостижимой – она вдруг стала реальной. Осязаемой. Близкой.

– Вы думаете? – спросила я севшим голосом.

– Я не думаю, я знаю, – отрезал он. – Ты будешь не просто кандидатом наук, Кольцова. Ты станешь самым молодым кандидатом в университете. За всю его историю. – Он положил руку мне на плечо, и его ладонь была тёплой и тяжёлой, как броня. – Я горжусь тобой. Ты слышишь? Горжусь. И не смей меня подводить.

Я смотрела в его глаза, влажные от непрошеной влаги, и чувствовала, как по моим собственным щекам снова текут слёзы. Но теперь это были другие слёзы. Не страха. Не отчаяния. А благодарности. И надежды.

– Спасибо, Георгий Александрович, – прошептала я. – За всё. За веру. За то, что не бросили. За то, что научили меня не бояться.

– Иди уже, – он махнул рукой, пряча глаза. – Иди, обзванивай команду, составляй планы. Завтра с утра жду тебя с предварительными набросками. И помни, Кольцова: война войной, а диссертация – по расписанию.

Я улыбнулась сквозь слёзы, кивнула и вышла из зала.

***

Вечером того же дня я сидела в своей квартире, обхватив руками кружку с остывшим чаем, и смотрела в одну точку на стене. За окном давно стемнело, но я не зажигала свет – сидела в темноте, слушая, как за стеной работает лифт, как где-то далеко лают собаки, как город живёт своей обычной, не моей жизнью.

Входная дверь распахнулась без стука. Анька, примчавшаяся, как только узнала новости (телеграф у неё работал быстрее любого интернета), ворвалась в квартиру, как ураган, скинула пальто прямо на пол и замерла посреди комнаты, уперев руки в боки.

– Так, – сказала она тоном полководца, оценивающего поле боя. – Я всё знаю. Рассказывай.

– Ты и так всё знаешь, – устало улыбнулась я.

– Знаю факты. Хочу эмоции. Давай, Кольцова, колись. Что ты чувствуешь? Страх? Трепет? Желание немедленно всё послать и уехать в Вересов к бабе Мане?

Я засмеялась – неожиданно для самой себя.

– Всё сразу. И ничего конкретно.

– Понятно, – кивнула Анька, плюхаясь на диван рядом со мной. – Шок второй стадии. Сейчас будем лечить.

Она металась по моей маленькой кухне, размахивая руками и периодически вскрикивая что-то нечленораздельное. Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри потихоньку оттаивает тот ледяной ком, который сковал меня после взгляда Сергея Александровича.

– Ты понимаешь, что это значит? – вопила она, взлохмачивая свою огненную гриву. – Ты – руководитель! Ты будешь командовать этими… этими… – она запнулась, подбирая слово, – академическими мамонтами! Будешь раздавать указания, подписывать бумажки, ругаться с бухгалтерией из-за каждой копейки! А этот гад, – она ткнула пальцем в сторону окна, за которым, по её твёрдому убеждению, скрывался Сергей Александрович, – будет сидеть и смотреть на тебя, как удав на кролика, и ждать, когда ты оступишься! И ты оступишься, Кольцова, потому что все оступаются! Вопрос – что ты будешь делать, когда упадёшь?

– Вставать, – ответила я просто.

Анька замерла, потом расплылась в улыбке.

– Правильный ответ. Ладно, есть у меня ещё один вопрос. Что там твой баскетболист? Радуется? Переживает? Шлёт воздушные поцелуи через окна?

Я слабо улыбнулась. Данила. Я ещё не успела ему ничего рассказать. День был такой безумный, что я даже не заглядывала в телефон.

– Ань, – сказала я, – можно я завтра буду паниковать? Сегодня я хочу просто… побыть.

– Бывай, – кивнула она, вставая и подбирая с пола пальто. – Но имей в виду: завтра я приду с шампанским, и мы будем праздновать так, чтобы в Москве слышно было. А сейчас – отдыхай, командир. Завтра тебе предстоит великое дело – рулить наукой.

Она ушла, оставив после себя лёгкий запах духов, беспорядок в прихожей и ощущение, что даже в самой тёмной ночи есть кто-то, кто готов зажечь фонарик.

Я взяла телефон. Сообщений от Данилы было несколько – коротких, сдержанных, но в каждом чувствовалось беспокойство. Я перечитывала их одно за другим, и с каждым прочитанным словом внутри разгоралось тепло.

«Слышал, у вас там что-то важное. Как ты?»

«Алиса, если нужна поддержка – я рядом. Просто знай».

«Молчание – хороший знак? Или плохой? Я волнуюсь».

Последнее пришло минут двадцать назад:

«Если ты не отвечаешь, потому что празднуешь – я рад. Если потому что плохо – я приеду. Напиши только одно слово: „всё хорошо“ или „плохо“. Больше ничего не надо».

Я набрала ответ, улыбаясь в темноту:

«Всё хорошо. Грант наш. И ещё кое-что… Я теперь руководитель. Настоящий. С бумажкой, полномочиями и, кажется, пожизненным правом на мигрень. Расскажу завтра. Спокойной ночи».

Ответ пришёл через минуту, но мне показалось – через секунду:

«Я никогда не сомневался. Ты рождена для этого. Спокойной ночи, Алиса. Ты – лучшая. И помни: я всегда рядом. Даже когда ты не просишь».

Я отложила телефон и закрыла глаза. Война – войной, но в этой войне у меня были союзники, за которых стоило сражаться. Вяземский, который смотрел на меня с отцовской гордостью. Анька, готовая броситься в бой с любым врагом. И Данила, чьи сообщения согревали лучше любого чая.

И, кажется, я начинала понимать, что победа – это не когда ты уничтожил врага. Это когда ты перестал его бояться. Когда его взгляд перестаёт леденить кровь. Когда ты можешь смотреть ему в глаза и не отводить взгляд.

Сергей Александрович мог сколько угодно строить свои планы, точить ножи и ждать моего провала. Но он не учёл одного: за моей спиной стояли люди, для которых я была не просто пешкой в чужой игре, не просто разменной монетой, не просто молодым конкурентом, которого надо убрать. Я была – я. Алиса. Со всеми моими страхами, сомнениями, слабостями и надеждами.

И это, как учит та же военная история, часто важнее любого стратегического преимущества. Потому что армия, которая сражается за идею, всегда сильнее армии наёмников. А у меня была идея. И была армия.

Карфаген должен быть разрушен. Но не потому, что я хочу мести. Не потому, что мне нужна победа любой ценой. А потому, что на его месте можно построить что-то новое. Что-то настоящее. Что-то, что останется после нас.

С этой мыслью я и уснула – впервые за долгие месяцы без тревожных снов. И мне приснился Алтай. Бескрайняя степь под бесконечным небом, курганы, хранящие тайны тысячелетий, и ветер – тёплый, свободный, несущий запах полыни и обещание новых открытий.

Глава 19

Несколько дней после ректорского приёма пролетели в каком-то бешеном, неестественном ритме. Я просыпалась затемно, пила кофе на бегу, влетала в университет, когда там ещё только начинали разгораться огни в окнах, и пропадала в бумагах до глубокой ночи. План раскопок, смета, список необходимого оборудования, запросы в архивы, предварительные договорённости с потенциальными участниками экспедиции – всё это навалилось одновременно, требуя немедленного решения, подписей, согласований, бесконечных уточнений.

Бюрократическая машина университета, которую Иван Фёдорович обещал «настроить на быстрый режим», работала ровно с той же скоростью, что и всегда – то есть черепашьей. Плановый отдел требовал справки из бухгалтерии, бухгалтерия – подписей из хозяйственного управления, хозяйственное управление – обоснований от меня. Замкнутый круг, в котором я вращалась с утра до вечера, чувствуя, как с каждым днём тает запас нервных клеток.

Но это была хорошая усталость. Та, когда ты валишься с ног, но при этом знаешь – всё не зря. Каждая подпись, каждая согласованная цифра приближает нас к Алтаю. К курганам, которые ждали тысячи лет и готовы подождать ещё немного.

Вяземский заглядывал каждый день, подбадривал, подкидывал идеи, ругался с бухгалтерией по телефону так виртуозно, что я заслушивалась. Его поддержка была тем якорем, который не давал мне утонуть в этой бюрократической пучине.

– Кольцова, ты как? – спрашивал он, просовывая голову в дверь.

– Жива, – отвечала я, не отрываясь от монитора.

– Это хорошо. А то выглядишь как Барсик после трёхдневной охоты на мышей, которые оказались сном.

Барсик, кстати, переселился ко мне в кабинет окончательно. Его лежанка, миска, игрушки и стратегический запас паштета теперь занимали почётное место в углу, а сам кот воспринимал моё присутствие как досадную помеху своим многочисленным делам. Он спал, ел, снова спал, иногда удостаивал меня взглядом, полным снисходительного презрения, и изредка, когда я совсем расклеивалась, запрыгивал на колени и мурлыкал, вводя меня в состояние, близкое к трансу.

Данила писал каждый день. Коротко, сдержанно, но так, что я чувствовала тепло даже через экран. Спрашивал, как дела, не нужна ли помощь, не забываю ли я есть. Я отписывалась односложно, потому что на большее просто не было сил, но его сообщения читала всегда – в очереди в бухгалтерию, в лифте, даже на бегу между корпусами. Они были как глоток воздуха в этом бесконечном марафоне.

Встретиться не получалось. Он тренировался, я работала. Наши графики пересекались только в моменты, когда я выбегала из университета, а он заходил в спорткомплекс, и мы успевали обменяться взглядом и коротким «привет». Но в этих взглядах было столько, что хватило бы на целый разговор.

Я жила этим. Жила работой. Жила ожиданием. Жила странным, тревожным и одновременно сладким чувством, что всё только начинается.

***

В тот вечер всё было как обычно.

Я засиделась допоздна, составляя окончательный вариант сметы. Цифры плыли перед глазами, строчки отчётов сливались в сплошной серый поток, но я упрямо вбивала в таблицу одну позицию за другой: палатки, лопаты, кисти, щётки, нивелиры, тахеометры, пробирки для образцов, контейнеры для находок, продукты, аптечка, средства от комаров (Алтай, говорят, славится не только курганами, но и гнусом).

За окном давно стемнело. Весенний день, обманчиво длинный, к вечеру сдавался без боя, и тьма наваливалась на город внезапно, как вражеская армия. Фонари во дворе горели тускло, разгоняя мрак лишь на несколько метров вокруг себя. Ветки деревьев, ещё голые, чёрными пальцами царапали низкое небо, на котором не было ни звёзд, ни луны – только тяжелые, набухшие дождём тучи.

В коридорах было тихо. Университет вымер – лекции закончились ещё несколько часов назад, редкие лаборанты разбежались по домам, даже вечерние занятия в спорткомплексе, судя по тишине, уже подходили к концу. Только где-то далеко, в другом крыле, гудели лампы дневного света, да шуршала система отопления, напоминая, что здание ещё живёт.

Барсик дремал на подоконнике, свернувшись рыжим клубком и изредка подёргивая ухом – ему снились мыши, паштет и прочие кошачьи радости. Я завидовала его безмятежности.

– Барсик, – сказала я вполголоса, – если я не допишу эту смету сегодня, нас обоих съедят. Меня – плановый отдел, тебя – мыши от голода, потому что паштет кончится.

Кот не удостоил меня ответом. Только кончик хвоста дёрнулся – мол, отстань, я тут важными делами занят, сны смотрю.

Я вздохнула и снова уткнулась в монитор. Цифры плыли, но я упрямо продолжала.

И вдруг в коридоре раздались шаги.

Я насторожилась. Шаги были тяжёлыми, нетвёрдыми, сбивающимися – так ходят люди, которые или очень устали, или очень пьяны. Кто-то шёл по направлению к моему кабинету, шаркая, задевая стены, бормоча что-то неразборчивое.

Я замерла, прислушиваясь. Сердце забилось быстрее, хотя я ещё не понимала, почему.

Шаги приближались. Остановились прямо у двери. И дверь распахнулась. На пороге стоял Сергей Александрович.

Я не видела его несколько дней. После того приёма он словно исчез – не появлялся на кафедре, не отвечал на письма, не брал трубку. Я почти поверила, что он сдался. Что принял поражение с достоинством. Что война, которую мы вели, закончилась.

Я ошиблась.

Он стоял в дверном проёме, покачиваясь, цепляясь рукой за косяк, и вид у него был… страшный. Не в смысле пугающий – в смысле жалкий и одновременно зловещий. Костюм, всегда безупречный, был помят, галстук съехал набок, рубашка наполовину выбилась из брюк. Лицо, обычно гладкое и холёное, покрылось красными пятнами, глаза налились кровью, а взгляд – этот его знаменитый, пустой, холодный взгляд – сейчас горел какой-то нездоровой, безумной яростью.

От него разило перегаром. Сильно, так, что даже с моего места через весь кабинет донеслась удушливая волна ядреного коньяка и чего-то ещё, кислого, тошнотворного.

– А-а-а, – протянул он, вваливаясь в кабинет и с размаху прикрывая за собой дверь. Та захлопнулась с глухим стуком, отрезая мне путь к спасению. – Наша… победительница. Трудится. Пашет. Строит из себя великого учёного.

Я медленно встала из-за стола, чувствуя, как ноги становятся ватными. Барсик на подоконнике проснулся, поднял голову, настороженно глядя на незваного гостя. Его уши прижались к голове – верный признак, что коту что-то не нравится.

– Сергей Александрович, – сказала я как можно ровнее, хотя голос предательски дрогнул. – Уже поздно. Кабинет закрыт. Приходите завтра, в рабочее время.

– Завтра? – Он рассмеялся – хрипло, надрывно, и этот смех эхом разнёсся по пустому коридору. – Завтра будет поздно, Алиска. Завтра ты уже будешь строить из себя начальницу, подписывать бумажки, командовать… А я что? А я – консультант. Почётный пенсионер. Динозавр, который должен уступить дорогу молодым. Так Иван Фёдорович сказал, да? – Он шагнул вперёд, пошатываясь. – Так все теперь говорят?

– Я не знаю, что говорят все, – я сделала шаг назад, к окну. Барсик на подоконнике зашипел – тихо, предупреждающе. – Но вам лучше уйти. Сейчас.

– Уйти? – Он снова засмеялся, и этот смех был страшнее крика. – Куда уйти, девочка? Я двадцать лет строил эту кафедру. Двадцать лет! Я привёл сюда гранты, я воспитал учеников, я… – Он запнулся, и его лицо исказилось гримасой такой ненависти, что у меня похолодело внутри. – А ты пришла. Маленькая, никчёмная выскочка, которая умеет только ноги раздвигать перед нужными людьми, и уже командует. Мной. Мной!

Он рванул вперёд, и я отскочила к окну, вжавшись спиной в холодное стекло. Барсик спрыгнул с подоконника и забился под стол, откуда следил за происходящим горящими в темноте глазами.

– Я не… – начала я, но он перебил, приблизившись вплотную.

Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Запах перегара стал невыносимым – кислое, удушливое облако, от которого желудок сжался в тошнотворном спазме. К нему примешивался его обычный парфюм – тот самый, дорогой, с нотами кожи и сандала, который когда-то казался мне таким привлекательным, а теперь вызывал только омерзение. Эта смесь – коньячной кислятины и элитного одеколона – была отвратительнее любой помойки.

– Молчать! – прошипел он, и брызги слюны попали мне на щеку. Я почувствовала, как по коже ползёт липкая дорожка, и едва сдержала рвотный позыв. – Ты будешь молчать, когда я говорю! Ты думаешь, этот грант что-то значит? Думаешь, Москва тебя запомнит? Думаешь, эти твои… покровители, – он выделил это слово с особой, мерзкой интонацией, облизнув пересохшие губы, – спасут тебя, когда я начну войну?

– Вы уже начали, – выдохнула я, пытаясь отодвинуться, но некуда было – за спиной только стекло и тёмная бездна ночного двора. Пальцы сами собой вцепились в подоконник, словно он мог удержать меня от падения в эту бездну. – И проиграли.

Лицо Сергея исказилось. На секунду мне показалось, что он сейчас ударит меня. Кулаки его сжались, побелели костяшки, и он занёс руку…

Но не ударил. Вместо этого он вдруг схватил меня за плечи и прижал к окну с такой силой, что стекло жалобно звякнуло, а по спине прострелило холодом – блузка задралась, и голое тело коснулось ледяной поверхности.

– Проиграл? – прошипел он мне в лицо, и его пальцы впились в мои плечи, как когти. Я почувствовала, как они продавливают ткань, врезаются в кожу – завтра там будут синяки, лиловые, уродливые отметины его пальцев. – Ты ничего не понимаешь, глупая девчонка. Это была одна битва. Одна! А война только начинается. И в этой войне у тебя нет шансов.

– Пустите, – я попыталась вырваться, но его хватка была стальной. Дёрнулась вправо – бесполезно. Влево – он только сильнее сжал пальцы, и я вскрикнула от боли. – Вы пьяны. Вы не понимаете, что делаете.

– Я всё понимаю, – его голос упал до шёпота, и этот шёпот был страшнее любых криков. Он наклонился так близко, что его губы почти касались моего уха, и я чувствовала каждое его дыхание – горячее, влажное, пропитанное алкоголем. – Я понимаю, что ты – никто. Была никем и останешься никем. Я уничтожу тебя, Алиска. Не сразу. Не быстро. Я буду ждать. Буду собирать грязь. Буду говорить с нужными людьми. Ты думаешь, у тебя есть союзники? У тебя есть только такие же выскочки, как ты сама.

Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. В тусклом свете настольной лампы его зрачки были чёрными, бездонными, в них плескалось что-то древнее, хищное, голодное.

– Вяземский? – продолжил он, и его губы растянулись в улыбке, обнажив ровные, ухоженные зубы. – Он стар, его скоро на пенсию. Твоя подружка-филолог? Кому она нужна со своими архивами? А твой… – он скривился, и в этом движении было столько презрения, что меня захлестнула ледяная волна, – твой баскетболист? Сынок, который решил, что он умнее отца?

Он засмеялся – прямо мне в лицо, обдавая перегаром. Я отвернулась, но он схватил меня за подбородок и силой повернул к себе. Его пальцы, грубые, горячие, сжимали моё лицо, впивались в щёки, оставляя на них красные следы.

– Думаешь, он тебя спасёт? – прошептал он, и в этом шёпоте слышалась издевка. – Он – щенок, который даже не знает, с кем связался. Я вырастил его. Я знаю все его слабые места. И я уничтожу его тоже, если придётся. Ты даже не представляешь, на что я способен, Алиска. Никто не представляет.

– Отпустите меня, – повторила я, чувствуя, как слёзы отчаяния подступают к глазам. Голос сорвался, прозвучал жалко, по-детски. – Пожалуйста. Я никому не скажу. Просто уйдите.

– Пожалуйста? – передразнил он, и его пальцы на моём подбородке сжались сильнее, до боли, до хруста в челюсти. – Ах, какая вежливая девочка. Прямо как тогда, на первом курсе. Помнишь? Ты тоже говорила «пожалуйста», когда я… когда мы… – Он не договорил, но его улыбка стала ещё шире, ещё мерзостнее, и я поняла, что именно он хочет сказать.

Меня затрясло. Воспоминания, которые я так старательно закапывала глубоко внутри, хлынули наружу – липкие, тошнотворные, унизительные. Его кабинет. Полумрак. Моя наивная влюблённость в умного, взрослого профессора. Его обещания. Его прикосновения, которые тогда казались такими волнующими, а теперь, в свете прожитых лет и узнанной правды, превратились в нечто омерзительное.

– Не смейте, – прошептала я, и слёзы всё-таки потекли по щекам. – Не смейте даже вспоминать об этом.

– А то что? – он приблизил своё лицо вплотную, и я почувствовала на губах его дыхание. Горячее, влажное, тошнотворно-сладкое от перегара. – Что ты сделаешь, Алисrа? Закричишь? Здесь никого нет. Университет пустой. Даже твой кот, – он кивнул в сторону стола, под которым светились два зелёных огонька, – и тот боится высунуться. Сидит, трясётся, как и ты.

Он резко дёрнул меня на себя, отрывая от окна, и я пошатнулась, едва устояв на ногах. Его руки скользнули с плеч вниз, по спине, сжимаясь всё сильнее, причиняя боль. Я чувствовала каждое его прикосновение через тонкую ткань блузки – жёсткие, нетерпеливые пальцы, которые шарили по моему телу, сжимали, тискали, не спрашивая разрешения.