Текст книги "Кофе, кот и Воронцов (СИ)"
Автор книги: Лиля Брук
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)
Глава 6
Зеркало в роскошной гардеробной Драматического театра отражало незнакомку. Я покрутилась перед ним, слыша, как шелк платья шепчет что-то одобрительное. Наряд я в последний момент выцарапала из глубин шкафа – длинное платье цвета бордо, с открытыми плечами и облегающим лифом, которое я купила, в приступе веры в светлое будущее. С тех пор оно висело без дела, как артефакт моей кратковременной романтической фазы. Сейчас оно сидело идеально, подчеркивая то немногое, что у меня есть, и скрывая все, что нужно.
Прическу я оставила в своем фирменном пучке, но сегодня он был небрежным, собранный из локонов, несколько прядей небрежно из него торчали. В ушах – скромные серебряные серьги-гвоздики. На руках белые шелковые перчатки. На меня в зеркало смотрела Леди.
Из-за спины возникло отражение Вяземского. Мой научрук преобразился. Вместо привычного серого костюма на нем был темно-зеленый, почти изумрудный смокинг, идеально сидящий на его подтянутой фигуре. Галстук-бабочка. Лысина была тщательно отполирована, а в глазах горел огонек предвкушения главного сражения.
Пространство театрального фойе напоминало гигантскую драгоценную шкатулку, которую вскрыли прямо перед нашим приходом. Воздух был густым и сладким, как сироп, – пахло хвоей, засахаренным миндалем, воском для паркета и дорогим парфюмом с нотками кожи и жасмина. Этот аромат ударил в голову, вызывая лёгкое головокружение.
Оформление было выдержано в стиле старинного зимнего бала. Громадная, в три яруса, ель, упиравшаяся в лепной потолок, была украшена не кричащими диодными гирляндами, а тысячами восковых свечей в миниатюрных позолоченных подсвечниках. Их трепещущий свет отражался в бесчисленных хрустальных подвесках и матовых шарах цвета слоновой кости и тёмного золота. По стенам вились гирлянды из живого серебристого эвкалипта, веточек омелы и рубиново-красных ягод остролиста. Казалось, будто сам лес, притихший и завороженный, пришёл на этот праздник.
Люди составляли не менее важную часть декораций. Это был настоящий бомонд, о котором так восторженно говорил Вяземский. Дамы в платьях из тяжёлого атласа, парчи и шифона переливались, как диковинные рыбы в аквариуме. Блеск страз, шелест шёлковых юбок, мерцание жемчужных нитей – всё сливалось в гипнотизирующую какофонию роскоши. Мужчины во фраках и смокингах были сдержанным, но идеальным фоном, их тёмные силуэты оттеняли яркость дам. Повсюду слышался нарядный, приглушённый гул – смех, звон бокалов, светская беготня. Это жужжание было похоже на звук улья, полного золотыми пчёлами.
Откуда то сверху зала доносилась музыка – живой струнный квартет исполнял вальсы Штрауса. Звуки скрипок лились плавно и томно, словно ленты, обвивающие танцующих. Они не заглушали разговоров, а лишь создавали акустический фон, придавая происходящему сюрреалистичное, кинематографическое качество. Каждый жест, каждое движение гостей казались частью тщательно отрепетированного спектакля.
Среди этого блестящего муравейника ловко сновали официанты – безмолвные и невероятно проворные. В их белых перчатках, как в фокусе, сходились все лучи этого праздника. Они держали серебряные подносы, уставленные узкими флейтами с шампанским, где пузырьки поднимались бесконечной игривой вереницей. Они возникали перед вами бесшумно, как джинны, исполняя любое желание, выраженное лишь намёком взгляда. Я машинально взяла бокал, чувствуя, как холодное стекло приятно обжигает пальцы. Шампанское было таким же, как и всё вокруг – лёгким, игривым и до тошноты идеальным.
В этом ослепительном водовороте я чувствовала себя чужой. Моё бордовое платье, ещё недавно казавшееся мне верхом элегантности, здесь, на фоне этой студии кинематографического гламура, выглядело простовато и старомодно. Я крепче вцепилась в локоть Вяземского, понимая, что этот вечер – не праздник, а очередное испытание на прочность, где каждому отведена своя роль. А моя, судя по всему, была ролью живой приманки в этой позолоченной, пахнущей мёдом и лицемерием, ловушке.
Георгий Александрович, исполняя роль моего гида в этом мире позолоченной ловушки, то и дело наклонялся ко мне, понижая голос до доверительного шепота.
– Смотри, вон наш ректор, – он кивком указал на плотного седовласого мужчину в безупречном фраке, вокруг которого образовался небольшой круг подобострастного молчания. – Иван Фёдорович. Обрати внимание, как он держит руки – заложены за спину, как у Наполеона на Аркольском мосту. Рядом, та дама в синем – его супруга, Галина Петровна. Бывший проректор по хозяйственной части, поговаривают, до сих пор все сметы через неё проходят. А тот молодой человек с блокнотом – его личный аспирант – «психфак». Диссертацию пишет о невербальных сигналах власти в академической среде. Удобно, не правда ли? Подопытные кролики всегда под рукой.
Ивана Федоровича я знала, не лично конечно, всё– таки ректор, но видела на фото и мероприятиях.
– А вот, видишь, наше «золотое дно», – его взгляд скользнул в сторону пары лет пятидесяти. Мужчина был похож на упитанного, довольного кота в смокинге, а его жена – на изящную фарфоровую статуэтку, усыпанную бриллиантами. – Семья Орловых. Благотворительный фонд «Возрождение». Деньги у них – из металлургии, дед был «красным директором». Они обожают финансировать всё с приставкой «историко -»: историко-патриотические клубы, историко-культурные экспедиции… Главное – вовремя подсунуть им красивый отчёт с фотографиями, где они на фоне артефактов. И ни в коем случае не упоминать при них Маркса.
Я тихо хихикнула и оглядела зал.
– О, а это наш «звездный историк», – в голосе Вяземского появились стальные нотки. Он смотрел на высокого, худощавого мужчину с эффектной проседью у висков, который жестикулировал перед группой слушателей. – Профессор Зайцев. Специалист по эпохе Возрождения и по самопиару. Недавно выпустил монографию, которую рекламируют в каждом книжном. Пишет так витиевато, что иногда и сам, кажется, не понимает, о чём. Но публика любит. Смотри, как он встряхивает волосами – это его фирменный жест, означает «я погружён в пучину мысли». Запомни его, Алиса. Он – твой главный конкурент на будущие гранты.
Я не скромно оглядела высокого мужчину с золотистыми волосами, он напомнил мне золотистого ретривера, вокруг него столпились дамы разного возраста от студенток первокурсниц, видимо приглашенные дарования, до старших преподавателей.
Каждый из этих людей был словно живой учебник по выживанию в академической среде. Я слушала Вяземского, чувствуя, как в голове складывается сложная, многоуровневая карта этого мира – с его подводными течениями, мелями и опасными рифами. И понимала, что мой скромный пучок и диссертация – это очень хрупкая лодка для такого плавания.
– А вот и наш главный меценат сегодняшнего вечера. Сергей Александрович. Умнейшая голова! Он, кстати, раньше у нас на кафедре работал, но там, не долго, практически сразу осел в министерстве. Любил преподавать смежные дисциплины, да ты, наверное, его ещё студенткой застала. Не помню, если честно, вёл ли он у твоего потока…
Что-то холодное и тяжёлое, словно кусок льда, упало мне в живот. Нехорошее предчувствие, острое и безошибочное, сжало горло. Я инстинктивно прижалась к руке Вяземского, как к единственному якорю в этом море фальшивого сияния.
– Сергей Александрович! – окликнул Георгий Александрович высокого мужчину, стоявшего к нам спиной. – Доброго вечерочка! Сколько лет, сколько зим!
Мужчина обернулся. И земля бесшумно ушла у меня из-под ног.
***
Нас рассматривал солидный, красивый, ухоженный мужчина лет сорока пяти. Его костюм, явно шитый на заказ, сидел на нём великолепно, как вторая кожа. В нём была та самая лёгкая небрежность богатого человека, для которого дорогая одежда – привычная норма, а не праздничный ритуал.
– Добрый вечер, Георгий Александрович, – его голос был таким же, как в моих воспоминаниях – бархатным, обволакивающим, способным убедить в чём угодно.
И вот я снова первокурсница, дрожащей рукой сдающая зачёт по «Публичной истории» его превосходительству Сергею Александровичу. А вот его кабинет, полумрак, и я, наивная дура, предаюсь «высоким» плотским утехам под его снисходительные, умные речи. Тени прошлого накрыли с такой силой, что в глазах потемнело, а живот скрутило резкой, почти физической болью. Но лицо, к счастью, онемело, застыв в вежливой маске.
– Как жизнь, как здоровье? – протягивал ему руку Вяземский.
– Да всё чудесно, Георгий Александрович, как вы?
– Живём по тихонько. Сергей Александрович, знакомьтесь, моя протеже, аспирантка Алиса Витальевна Кольцова.
Он медленно перевёл на меня взгляд. Его серые глаза, холодные и проницательные, скользнули по моему лицу, и в их глубине мелькнула тень узнавания, мгновенно спрятанная под маской светской любезности.
– А мы знакомы, – он улыбнулся, и эта улыбка была идеально отрепетированной. – Я у неё «Публичную историю» на первом курсе преподавал. Здравствуйте, Алиса, уже даже Витальевна.
От того, как он произнёс «Витальевна», по моей спине пробежали мурашки. В его устах это звучало не как уважительное обращение, а как намёк на какую-то нашу общую, постыдную тайну.
– Здравствуйте, – пропищала я, чувствуя, как горит всё лицо. Хотелось убежать, прыгнуть в сугроб и чтобы утром из моего тела сделали ледяную фигуру.
Вяземский предавался светской беседе, а у меня в голове рой мыслей и воспоминаний атаковал мозг, и без того перегруженный информацией. Ведя беседу с профессором, мужчина поглядывал на меня, улыбался и оценивающе скользил взглядом с ног до головы. Стало мерзко и тошнотворно. Этот взгляд… он помнил всё.
– Алис, всё нормально? – обеспокоенно глянул на меня руководитель. – Ты бледнее стены. Что-то случилось?
– Просто тут душно… меня мутит. Извините, я выйду на улицу, глотну свежего воздуха.
Не дожидаясь ответа, я резко развернулась и, почти бегом, пулей рванула к выходу, чувствуя на себе его пристальный, тяжёлый взгляд.
Выбежав на морозный воздух, я стала жадно, по-собачьи, глотать ледяной кислород. Призраки прошлого, пахнущие дорогим парфюмом и ложью, обступили меня плотным кольцом. Сверху на плечи упал тяжёлый, тёплый пиджак. Рядом, по-отечески, встал Вяземский.
– Извини, я не знал, – тихо сказал он, протягивая мне сигарету. Я молча взяла. Руки дрожали.
– Что не знали? – осторожно спросила я, затягиваясь от предложенной зажигалки, и чувствуя, как дым обжигает лёгкие.
– Слухи разные ходили по университету. Все знали его… предпочтения в виде молодых студентках. Но те сами на него вешались. Ну а что – богатый, щедрый покровитель, никто не был обижен. Он в свою очередь солидно помогал кафедре финансово, а кафедра… закрывала глаза. Я не знал, что ты одна из них.
– Как… – я поперхнулась дымом.
– Да у тебя на лице всё написано, ты не умеешь скрывать эмоции. Я тебя не осуждаю, ни в коем случае, дело молодое.
– Извините, что так вышло.
– Тебе не за что извиняться. Мы все совершаем ошибки. Бывает и хуже, чем… спать с женатым мужиком, – он горько усмехнулся.
– Я не знала, что он женат, – выдохнула я, глядя на тлеющий кончик сигареты. – Жила в каком-то розовом мире с единорогами. А как узнала… сразу всё прекратила. Полгода жила в блестящей сказке. Дура. Наивная студентка.
– Ты не наивная, а искренняя. А это не недостаток, а достоинство. Не подменяй понятия. Проблема сейчас в другом… – он вздохнул, и пар от его дыхания смешался с сигаретным дымом. – Он на кафедру возвращается. Будет узкопрофильный предмет вести. Будете пересекаться периодически.
– Чёрт, – прошептала я, сжимая виски. Внутри всё оборвалось.
– Давай, докуривай и пошли. Скоро начало концерта, а с этими призраками… по ходу разберёмся.
Он потрепал меня по плечу, и в его голосе прозвучала та самая отеческая твердость, которая не оставляла сомнений: он на моей стороне. Но от этой мысли не становилось легче. Потому что я понимала: главное привидение только что материализовалось, и оно теперь будет преследовать меня не только в кошмарах, но и в коридорах родного университета.
Воздух в зрительном зале был густым и неподвижным, как желе. Мы с Вяземским заняли места во втором ряду – почетные, но не парадные. Я машинально сгребла складки своего бордового платья, пытаясь занять как можно меньше места и стать невидимкой. Но стать невидимкой в двух шагах от сцены было равносильно попытке спрятаться на ладони.
– Держись, – тихо, одними губами, сказал Георгий Александрович, усаживаясь рядом. – Скоро начнется. Отвлечешься на искусство.
Искусство. Да. Сейчас мне нужен был не Штраус, а бункер с метровой толщины стенами. Но бункера не предвиделось. Предвиделось другое. Прямо перед началом, когда свет уже начал меркнуть, к нашему ряду подошел знакомый, ненавистный мне силуэт.
– Георгий Александрович, не возражаете, если присоединюсь? Места-то свободные, – бархатный голос прокатился по моей коже ледяной волной.
– Конечно, Сергей Александрович, только рады! – Вяземский поднялся, и мужчина бесшумно занял место... прямо рядом со мной.
Пространство между нашими креслами вдруг стало измеряться не сантиметрами, а миллиметрами, и одновременно – стало невыносимо тесным. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Он не смотрел на меня, он устроился с комфортом, поправив манжеты. Но его присутствие было осязаемым, как прикосновение раскаленного металла.
В зале погас свет. Со сцены полились первые аккорды. Струнный квартет заиграл что-то из Моцарта – легкое, воздушное, невесомое. Но для меня музыка превратилась в оглушительный гул, в который вплетались только два звука: ровное дыхание Вяземского слева и тихий, размеренный вздох Сергея Александровича справа.
Я сидела, вцепившись пальцами в бархат кресел, стараясь дышать ровно и не двигаться. Каждым нервом я чувствовала его. Он пахнет. Тем же парфюмом. Дорогим, холодным, с нотами кожи и сандала. За семь лет он не сменил аромат. И этот запах возвращал меня в его кабинет, в тот полумрак, где я была не Алисой Витальевной, а глупой девочкой, которой льстило внимание такого мужчины.
Я смотрела на сцену, но видела не музыкантов, а отражение в глянцевом борте ложи – его расслабленный профиль. Он слушал, откинувшись на спинку кресла, будто наслаждаясь не только музыкой, но и моим отчаянием.
Его рука лежала на подлокотнике. В полумраке я видела те самые пальцы, которые всего несколько минут назад сжимали мою руку. Мне снова стало душно. Платье снова стало тесным. Я попыталась сосредоточиться на музыке, но ноты путались, разбегались, не складываясь в мелодию. В ушах стоял тот самый приглушенный гул, предвещающий панику. Он пошевелился. Не глядя на меня, его рука с подлокотника бесшумно соскользнула и легла на сиденье между нами. Мизинец едва касался складки моего платья. Это было не случайность. Это был выверенный, наглый жест. Проверка границ. Напоминание.
Я замерла, превратившись в статую. Все мое существо кричало: «Отодвинься! Уйди!» Но я не могла пошевелиться. Прикосновение было легким, как паутина, но жгло, как раскаленная игла. Я чувствовала его кожу через шелк перчатки, и мне хотелось содрать с себя и перчатку, и кожу.
Георгий Александрович что-то тихо прошептал мне на ухо о чистоте строя скрипки. Я кивнула, не в силах издать ни звука. Сергей Александрович усмехнулся – тихо, про себя, будто уловил суть нашей беседы, которой не было.
Концерт длился вечность. Каждая музыкальная фраза, каждый поклон музыкантов растягивались в пытку. Я была зажата между двумя мужчинами: один был моим защитником, другой – моим кошмаром. И кошмар был ближе, дышал одним со мной воздухом, касался моего платья и смотрел на меня взглядом, полным старого, никуда не девшегося права.
Когда зазвучали финальные аплодисменты и свет зажегся, я выдохнула, почувствовав, как дрожат колени. Его рука так же бесшумно вернулась на подлокотник.
– Прекрасное исполнение, не правда ли, Алиса Витальевна? – обернулся он ко мне, и в его глазах играли те самые смешинки, что были семь лет назад. – Особенно адажио. Такая томная, чувственная музыка.
– Да, – выдавила я, вставая и чувствуя, как подкашиваются ноги. – Незабываемо.
После концерта народ вывалил в празднично украшенный холл, и по домам, естественно, никто не спешил. Мои «золотые пчёлы» продолжали свой роевой танец: общались, фотографировались, смеялись искусственными, выверенными смешками. Желания подделаться под них и улыбаться в ответ не было ни капли. А вот сбежать с этого позолоченного праздника жизни – было предостаточно.
Я, как тень, зачумленная и невидимая, заскользила по стеночке, стараясь не привлекать внимания. «Только бы добраться до гардероба. Только бы надеть пальто, выбежать на мороз и... исчезнуть. Как Золушка с бала. Только моя карета – такси, а хрустальная туфелька, скорее всего, затеряется в сугробе вместе с остатками моего достоинства».
– Алиса, постойте! Пойдёмте, я вас с сыном познакомлю, раз уж мы все тут сегодня собрались, – гладкий, как шёлковая петля, голос Сергея Александровича настиг меня у самого выхода из зала. Он показал куда-то в сторону, где кучковалась молодежь.
– Да-да, идёмте, – не оставляя мне выбора, Вяземский мягко, но настойчиво подтолкнул меня в сторону этой компании.
«Предатель. Не ведает, что творит. Или ведает? Нет, не может».
Мы направились туда, где стояла компания молодых людей. Мой взгляд упал на высокую знакомую кудрявую голову, и сердце ёкнуло, узнав Данилу. Он был в темном костюме, и сидел он на нем так же небрежно и естественно, как на спортивной форме.
– Знакомьтесь, – раздался рядом со мной голос Сергея Александровича, и время замедлилось, – Данила Воронцов – мой сын и студент нашего университета.
«Сын. Его сын. Воронцов. Конечно, Воронцов. Как я могла быть такой слепой, такой тупой?»
Земля не просто ушла из-под ног. Она разверзлась, и я проваливалась сквозь слои почвы, мрамора и новогоднего гламура прямиком в ад. Мозг отказывался складывать два и два: мой кошмар из прошлого и мой... мой что? Студент. Нахал. Тот, кто стал занимать слишком много мыслей. Они были одним целым. Одной фамилией.
И когда казалось, что дна больше нет и падать некуда, из-за спины Данилы, словно из-за кулис в хорошо поставленном спектакле, вынырнула она. Та самая. Голливудская красавица из торгового центра. В вечернем платье, с безупречной укладкой и улыбкой, от которой стало физически больно.
– А это, – продолжил Сергей Александрович, и в его голосе зазвучали торжествующие нотки, – Екатерина Михайловская. Невеста Данилы.
Данила смотрел на меня, и я видела, как в его глазах, обычно таких насмешливых и уверенных, промелькнуло что-то ошеломленное. Словно он увидел призрака. Его взгляд метнулся от моего лица к отцу, потом к Екатерине, и снова ко мне. В этой секундной паузе, пока он искал, что сказать, я прочитала всё.
Он не ожидал этого. Не ожидал, что его отец знаком со мной. И уж точно не ожидал, что это знакомство произойдет здесь и сейчас, под руку с его невестой. Его знаменитая улыбка застыла на полпути, став какой-то неуверенной, почти виноватой. Он понимает. Понимает, как это выглядит. Он пойман. И ему, этому самоуверенному баскетболисту, впервые за наше знакомство по-настоящему неловко. И в этой его растерянности, в этом мгновенном крушении его наглой маски, есть какая-то жалкая, унизительная правда. Он не хотел, чтобы я увидела его вот таким – пристёгнутым к отцовскому поезду и руке невесты. И теперь он не знает, куда деть глаза. И от этого мое собственное унижение становится только острее, потому что я вижу – ему не всё равно. И это хуже всего.
Ну, всё. Финиш. Абсолютное фиаско. Расходитесь, господа, представление окончено. Можно прямо тут, на этом скользком паркете, падать на пол и лежать. Пусть ходят. Заслужила. Своим наивным«быть может, вы мне нравитесь», своими глупыми надеждами, своей верой в то, что для него я могу быть кем-то большим. Я не просто ошиблась. Я попала в одну и ту же ловушку дважды, только на разных ролях.
Не помню, в каком тумане я бормотала что-то невнятное, не помню, чьи руки я пожала. Я просто развернулась и поплелась прочь, нащупывая стены, как слепая. Мне нужно было найти пальто. Мне нужно было сбежать.
В гардеробе было пусто и прохладно. Тишина после гулкого зала оглушала. Бабушка-гардеробщица вынырнула из-за шуб, словно сурок из своей норы.
– Да ты зайди, найди своё, быстрее будет, – кивнула она мне, показывая на стройные ряды одежды всех цветов радуги. Её обыденный тон был таким контрастом на фоне моего внутреннего урагана, что я едва не рассмеялась. Или не разрыдалась.
Я прошла в недра гардероба, в этот лабиринт из чужих жизней и дорогих тканей.
«Где же мое старое, доброе, серое пальто? Где ты, мой скафандр, чтобы улететь с этой планеты лицемерия?»
Я вглядывалась в ярлычки, но буквы расплывались. Пять минут поисков, которые показались вечностью, не увенчались успехом. Отчаяние подкатывало к горлу. И вдруг кто-то схватил меня за запястье. Цепко, уверенно, по-хозяйски. Я обернулась. Сергей Александрович улыбался своей хищной, идеальной улыбкой.
– Сбежать хотела? – спросил он, и его пальцы сжались туже. Запястье заныло. – Что-то ты рано с праздника уходишь. Не порядок.
– Отпустите, – выдавила я, пытаясь выдернуть руку. Но его хватка была стальной.
– Ну, куда ты? Постой. Ты всё такая же диковатая, как на первом курсе, – он приблизил лицо, его дыхание пахло дорогим коньяком. – Фигурка не изменилась. Стала только сочнее. Ну, иди ко мне. Я же видел, как ты на меня смотрела сегодня. Глаза в пол, пряма сама невинность. Давай, сделай мне хорошо, как в старые добрые, ты умеешь, я помню.
Он прижал меня к холодной колонне, загородив собой своим телом. Одной рукой он держал мою, а вторая, тяжелая и наглая, легла на талию, а потом поползла вниз, по бедру, с отвратительным, хозяйским любопытством, пытаясь проникнуть под слои ткани. Шелк платья шипел под его ладонью. Его попытки нащупать тело сквозь упрямую ткань начали его раздражать.
Я не дышала. Во рту пересохло. Я была как поломанная кукла: рот открывался, но звука не было. Внутри стоял оглушительный крик, но горло было сжато тисками страха и стыда. Я упиралась ладонями в его грудь, но это было бесполезно – как пытаться сдвинуть скалу. Силы были слишком неравны.
И тогда потекли слезы. Тихо, предательски, по щекам. Они были не от боли, а от полного, тотального унижения. От осознания, что я здесь – в ловушке, прижатая к колонне отцом парня, который мне нравится, пока его невеста и весь университет веселятся в соседнем зале. Это был самый жалкий финал самого жалкого дня в моей жизни.
Я зажмурилась, чувствуя, как его пальцы впиваются в бедро, словно когти. Его дыхание, густое от коньяка и собственного величия, обжигало щеку. И тут во тьме отчаяния вспыхнула крошечная, но яростная искра. Яростная, как та самая первокурсница, которая когда-то посмела сказать ему «нет».
«Нет».
Сейчас это слово не прозвучало вслух. Оно вырвалось движением.
Резко, со всей силы, я вогнала каблук своей туфли ему в подъем ноги. Он не ожидал этого. Никогда. От его изумленного, больше удивленного, чем злого, вскрика в жилах будто побежал лед. Его хватка на мгновение ослабла. Этого мгновения хватило.
Я рванулась, выскользнув из-под его тела, как угорь. Шелк платья с противным звуком порвался у плеча, но это не имело значения.
– Куда?! – прорычал он, пытаясь снова схватить меня за руку.
Но я была уже на расстоянии. Сердце колотилось где-то в горле, заливая панической отрыжкой. Я не оглядывалась. Я бежала по бесконечному гардеробу, сметая с вешалок чьи-то шубы и пальто, словно это были не вещи, а преграды на пути к спасению.
– Алиса! – его голос гремел в спину, но теперь в нем слышались не только злость, но и насмешка.
Я вылетела из гардеробной в ярко освещенный холл, почти столкнувшись с парой удивленных гостей. Не останавливаясь, я побежала к главному выходу. Мое порванное платье, сползший пучок и заплаканное лицо – все это вызывало недоуменные взгляды, но мне было плевать.
За спиной раздался его смех. Громкий, властный, нарочито-веселый, чтобы все слышали. Смех человека, который уверен, что это лишь небольшая заминка, а не поражение.
– Беги, зайка! Беги! – крикнул он мне вдогонку, и его слова, обжигающие, как пощечина, настигли меня уже у самых дверей. – Я ведь тебя все равно найду! Ты же знаешь!
Я выскочила на ледяное крыльцо. Колени подкосились, и я едва устояла, ухватившись за холодные перила. Морозный воздух обжег легкие, но был сладок, как глоток свободы. Позади, сквозь тяжелые двери, все еще доносился его наглый хохот, но он уже тонул в зимней тишине.
Я не знала, куда бежать. Не было плана. Не было сил. Было только одно – невыносимое, жгучее желание исчезнуть. Сорвав с ног туфли на шпильках, я побежала босиком по холодному асфальту, унося с собой лишь разорванное платье, сбившееся дыхание и отголоски его смеха, который навсегда останется шрамом на памяти.
***
Знаете, бывают в жизни такие состояния, когда без подруги и бутылки шампанского (читай – двух) ты просто развалишься на молекулы. Вот и я, уже изрядно пьяная и размазанная по ступенькам лестницы, что вела из караоке-клуба, пыталась объяснить Аньке, что моя жизнь окончена.
В голове мелькали обрывки вечера – вот мы с ней дурачимся на танцполе, вот орем в микрофон хриплую Аллегрову, а вот уже пьём шампанское, и горько-кислый вкус идеально совпадает с тем, что творится у меня в душе.
Аня даже не знала о существовании Воронцовых. Я не дошла до состояния, чтобы ей рассказывать – слишком новым, слишком странным и хрупким казалось то, что начало зарождаться между нами. А теперь, под алкоголь и вселенскую грусть русских песен из-за двери, я вывалила на неё всю свою боль и обиду одним бессвязным потоком – и про Данилу, и про его отца.
Моя подруга Анна – живое доказательство того, что филологи могут быть взрывными. При росте около 165 см она возвышалась надо мной на целую голову, и сейчас, стоя на ступенькой ниже, я чувствовала себя особенно маленькой и несчастной. Её густые красные волосы, ниспадавшие каскадом до плеч, казалось, проводили ток – каждый взмах головой заставлял их переливаться под тусклым светом неоновых ламп. Как настоящий филолог, она умела подбирать слова, которые били точно в цель – будь то разбор сонета или отборная ругань в адрес обидчика.
– Подожди, подожди, стоп эфир! – Анька хлопнула ладонью по перилам, отчего раздался оглушительный хлопок. – Давай ещё раз, с самого начала. Ты, Алиса Кольцова, умница-краснодипломница, аспирантка и преподаватель, рыдаешь на лестнице в два часа ночи из-за какого-то... студентика? Или его отца, который оказался твоим... бывшим? Серьёзно?!
– Он не студентик, – всхлипнула я, вытирая нос тыльной стороной ладони. – Он... Он... А его отец... этот ублюдок...
– Так, стоп! – Анька подняла руку, словно регулировщик. – Давай по порядку. Начнём с папаши. Ты спала со своим преподавателем? С этим... Сергеем?
Я кивнула, снова чувствуя приступ тошноты.
– Божечки-кошечки... – Анька закатила глаза. – И он теперь возвращается? И ещё и пристаёт в гардеробе? Алис, да на него надо заявление писать!
– Нельзя, – прошептала я. – Он влиятельный. Уничтожит меня.
– Ладно, с этим разберёмся, – проворчала она. – А теперь про сыночка. Двухметровый качок с интеллектом Стивена Хокинга и лицом молодого Бреда Питта? – язвительно подняла бровь Анка, и её грива эффектно взметнулась.
– Ну... почти, – сдавленно себе под нос прошептала я.
Анька закатила глаза так, что я испугалась за её зрачки.
– Алис, ты рехнулась окончательно? На кой чёрт он тебе сдался, этот пацан? Ты умная, красивая, интересная – ты запросто встретишь двадцать таких же ушастых прыщавых инфантилов! Ты – перспективный учёный! А он – что? Бегает за мячиком по паркету! И ко всему прочему – сын того козла!
– Он не ушастый, – уныло пробормотала я. – И не прыщавый. И пишет умные работы по истории спорта... И он не знал, что я... что у нас с его отцом...
– О БОЖЕ! – Анка всплеснула руками, и её волосы совершили очередной огненный взмах. – Она его ещё и по уму оправдывает! И историю эту грязную защищает! Слушай, ты сейчас либо прекращаешь эту пьесу в стиле "Бедная Лиза", либо мы идём внутрь, заказываем текилы, и ты поёшь «Царицу» до потери пульса. Выбирай.
– Он подарил мне джемпер, – выдохнула я, глядя в небо из которого валил снег. – Кашемировый. И угадал с размером.
На лице Анны произошла настоящая буря эмоций. Она открыла рот, чтобы сказать что-то едкое, потом закрыла, потом снова открыла.
– Ладно, – сдалась она, проводя рукой по своим огненным волосам. – Это уже серьёзно. Подкаты – это лажа. А кашемир... Кашемир – это коварно. Но это не отменяет того, что он – твой студент. И что у него, как выяснилось, есть пассия с причёской как у голливудской актрисы. И что его отец – твой бывший любовник, который теперь снова охотится за тобой! Алис, это же мыльная опера какая-то!
От этих слов мне снова стало невыносимо больно. Я снова увидела ту девушку, её идеальную улыбку, её руку на его рукаве. И почувствовала на своём бедре наглую руку Сергея.
– Я знаю, – прошептала я. – Я знаю, что всё это было ошибкой. Но почему тогда так... обидно?
Анька тяжко вздохнула, наклонилась (мне пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ней взглядом) и обняла меня за плечи.
– Потому что ты дура, – сказала она беззлобно. – Потому что впустила их обоих в своё сердце, предварительно не проверив паспорта и наличие других претенденток на жилплощадь. Но слушай, – она отстранилась, и снова возвышалась надо мной, как рыжая скала, – если они такие козлы, то они не стоят ни одной твоей слезинки. А если он не козёл, и там какая-то своя история... Чёрт, Алиска, тогда это ещё сложнее.
– Что мне делать? – спросила я, чувствуя себя потерянным ребёнком.
– А ничего, – твёрдо заявила Анка, выпрямляясь во весь свой рост и отряхивая джинсы. – Сегодня – мы напиваемся в говно и поём песни про неразделённую любовь. А в понедельник – ты просыпаешься и продолжаешь быть той самой стервой с пучком и шпильками, которой все боятся. А там... посмотрим. Может, он приползёт с объяснениями. А может, и нет. Но ты не имеешь права из-за какого-то баскетболиста и его похотливого папаши забыть, что ты – Алиса Витальевна Кольцова. Поняла?
Я смотрела снизу вверх на её решительное лицо, на эту огненную гриву, и мне стало чуточку легче.
– Поняла, – кивнула я, с трудом поднимаясь.
– Отлично, – ухмыльнулась Анка, легко стаскивая меня со ступенек, как будто я была не взрослой женщиной, а потерявшимся котёнком. – А теперь пошли назад. Твоя очередь платить за текилу. И предупреждаю – я буду петь "Карму"! И с выражением, как положено филологу!
