Текст книги "Кофе, кот и Воронцов (СИ)"

Автор книги: Лиля Брук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Глава 13

Презентация в строгом зале с дубовыми панелями и портретами академиков прошла с холодной, безупречной точностью. Мы не произвели фурора. Мы сделали что-то более важное – заставили проснуться нескольких заспанных экспертов и заинтересованно закивать в такт нашим слайдам. Когда я закончила свой блок и села, Вяземский под столом незаметно наступил мне на ногу – его фирменный знак высшего одобрения. Даже Сергей Александрович, сидевший по правую руку от председателя совета, кивал с видом мудрого стратега, чьи войска блестяще выполнили манёвр.

На выходе Вяземский позволил себе не просто улыбнуться, а широко, по-волчьи оскалиться, что в его исполнении было равносильно бурной овации.

– Раскусили, – констатировал он, поправляя галстук. – Как орехи. Теперь официальное письмо – дело техники и бюрократии. А это, коллеги, уже не наша епархия. Наша работа сделана.

Максим выдохнул с таким звуком, будто выпускал воздух из надувного матраса, на котором пролежал сутки. Ольга засмеялась – коротко, нервно, как человек, внезапно осознавший, что опасность миновала. Сергей Александрович, подойдя, произнёс несколько выверенных, идеально сбалансированных фраз о «синергии команды» и «важности комплексного подхода». Ни тени вчерашнего напряжённого молчания на набережной. Он был гладок, как отполированный гранит. И это было в тысячу раз тревожнее любого открытого выпада.

Вечером, по инициативе Вяземского, решили отметить не в гостиничном баре, а «как положено». Он заказал столик в ресторане недалеко от Патриарших – не в томно модном, а том самом, «с историей»: с высокими лепными потолками, закопчёнными картинами на стенах, тяжёлыми бархатными портьерами и живой музыкой. Не джаз-бэнд, а камерное трио – рояль, виолончель, скрипка. Играли что-то между классикой и лёгким аргентинским танго. Пахло старым деревом, дорогим табаком и соусом «бешамель».

Я надела единственное платье, припасённое «на крайний случай» – простое, тёмно-зелёное, с длинными рукавами и не большим декольте, которое Аня когда-то назвала «одеянием скромной монахини». Ничего вычурного, только серьги-гвоздики и тот самый кашемировый джемпер, накинутый на плечи для тепла и ощущения защищённости. На ногах – ботильоны на тонкой подошве. Война войной, а шпильки на московской брусчатке были оружием против самой себя.

За нашим длинным столом собралась вся группа, плюс пара знакомых экспертов, которые тоже заглянули «поздравить». Тосты были краткими, деловыми, без пафоса. За науку. За Алтай. За то, чтобы бюрократы не испортили хорошее начало. Я позволила себе бокал красного – плотного, терпкого, которое пьётся медленно, как лекарство от напряжения.

Атмосфера была странной смесью облегчения и настороженности. Мы праздновали, но словно ожидали, что с потолка вот-вот упадёт люстра. Именно в этот момент в дверях ресторана появился Данила. Не один, а с парой товарищей по команде и, что было ключевым, с тренером сборной – почтенным мужчиной лет шестидесяти, которого наш Вяземский, оказывается, знал ещё со времён совместной учёбы в аспирантуре.

– Георгий! – громко и радостно окликнул тренер, Захар Ильич, направляясь к нашему столу. – Слыхал, твои орлы тут блистали! Не могу не поздравить!

– Захар! Давно не виделись! – Вяземский встал, и начался обмен рукопожатиями, представлениями.

Оказалось, что команда только что отыграла свой матч (уверенная победа, как небрежно заметил один из парней) и Захар Ильич, зная, где мы ужинаем, решил заглянуть «по-свойски». Это была идеальная легализация. Не случайность, не погоня, а старомодное, почти семейное «пересечение маршрутов» старших товарищей. Данила стоял чуть поодаль, в тёмном джемпере и брюках, выглядел спокойно и немного устало. Он поздоровался со всеми, включая отца, кивком, и занял место рядом с тренером.

Стол расширили, пододвинули стулья. Возникла естественная, шумная смесь науки и спорта. Говорили о Москве, о матчах, о сложностях грантов, смеялись над какими-то общими университетскими воспоминаниями. Сергей Александрович включился в беседу, демонстрируя осведомлённость и о спортивных успехах университета. Он был безупречен.

А потом музыканты заиграли что-то медленное, ностальгическое – не танго, а скорее, медленный фокстрот. Пары в зале начали подниматься. Это был не призыв, а просто часть фона, как треск камина.

Я как раз обсуждала с Ольгой перспективу цифровизации полевых дневников, когда рядом возник Данила. Он стоял, слегка склонив голову, и его поза не была ни вызывающей, ни робкой.

– Разрешите пригласить? – спросил он, обращаясь формально ко мне, но его взгляд скользнул и по Вяземскому, и по его тренеру, как бы ища молчаливого одобрения в этом своеобразном «совете старейшин». – В честь общего успеха. И пока Захар Ильич с Георгием Александровичем вспоминают, как они коньяк в общежитии гнали.

Тренер хрипло рассмеялся. Вяземский улыбнулся, махнул рукой: «Идите, идите, размяться надо после сидячей работы». Это было не просто разрешение. Это было ритуальное, публичное одобрение ситуации старшими по званию. В глазах Вяземского я прочитала чёткое: «Ничего предосудительного. Всё под контролем».

Внутри у меня всё сжалось в знакомый узел правил и страхов. Но логика ситуации была железной. Отказ сейчас, на глазах у всех, включая его отца, выглядел бы не как соблюдение субординации, а как истерика или признание в чём-то постыдном.

– Один танец, – сказала я, отодвигая стул. Мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.

Площадка для танцев была небольшой, освещённой тёплым светом бра на стенах. Мы встали на почтительном расстоянии. Его правая рука легла мне на лопатку – тёплая, уверенная, но без намёка на давление, скорее как ориентир. Моя левая – ему на плечо. Правая рука в его левой – классический, школьный хват. Мы не смотрели друг другу в глаза, а куда-то в сторону, на музыкантов, будто изучая их технику.

– Говорят, защита прошла отлично, – тихо сказал он, делая первый, осторожный шаг. Мы двигались легко, почти невесомо, несмотря на разницу в росте. – Тренер видел новости университета. Потом Вяземский встретил нас в холле и выглядел человеком, который только что выиграл чемпионат мира. Похоже, вы всех убедили.

Я невольно улыбнулась.

– Георгий Александрович умеет радоваться так, будто это исключительно его личная заслуга.

– Разве нет?

– Не совсем. Он просто очень переживал за проект. И за нас.

Данила кивнул.

– Значит, всё получилось.

– Надеюсь. Окончательное решение ещё впереди, но сегодня мы сделали всё, что могли.

– Я в этом и не сомневался.

Я покачала головой.

– Это было непросто. Эксперты задавали много вопросов. Иногда очень неудобных.

– Но вы справились.

– Просто отвечала честно. Когда действительно понимаешь, о чём говоришь, вопросы уже не так страшны. Иногда именно самые сложные замечания помогают увидеть, где аргументы ещё можно сделать сильнее.

Мы сделали ещё круг. Музыка лилась плавно. Со стороны мы, наверное, выглядели как две случайные фигуры в общем потоке: нейтрально, корректно, даже немного скучновато. Никаких страстных взглядов, никаких намёков. Просто два человека, отмечающих общую, в некотором роде, победу.

Именно в этот момент Сергей Александрович, сидевший за столом в идеальной точке обзора, отодвинул свой бокал. Он не стал вставать, не изменил позы. Он просто взял свой телефон, лежащий рядом на скатерти, и поднял его, будто проверяя время или сообщение. Экран был повёрнут не прямо на нас, а чуть под углом, захватывая общий план: приглушённый свет, танцующие пары, наш профиль в движении на фоне тёмного бархата занавесей.

Его палец едва заметно дрогнул на боковой кнопке. Щёлк. Тихий, почти призрачный звук, поглощённый музыкой и гулом голосов. Затем он чуть сместил угол, будто пытаясь поймать в кадр сияющую люстру, и снова… Щёлк.

На экране его дорогого телефона эти два кадра выглядели бы совсем иначе. Не как часть вечера, не как коллективное празднование. На них был бы момент, вырванный из контекста. Высокая, мощная фигура мужчины и женщина в платье в его руках. Тёплый свет, смягчающий черты. Лёгкий наклон головы, который можно при желании прочитать как интимный. И полное отсутствие вокруг всех тех, кто делал эту ситуацию нормальной: Вяземского, тренера, коллег.

Он опустил телефон на стол, сделал неторопливый глоток вина. И впервые за весь вечер его лицо осветила не светская, а настоящая улыбка. Не широкая, а тонкая, довольная, как у шахматиста, только что поставившего скрытый, но решающий шах.

Музыка затихла. Мы остановились. Данила сразу же отпустил мою руку и отступил на шаг, восстанавливая публичную дистанцию.

– Спасибо, – сказал он просто. – И ещё раз – поздравляю с сегодняшним днём.

– Спасибо, – ответила я, чувствуя, как странная, ледяная тяжесть опускается мне на плечи, хотя в зале было тепло. – И тебе – за победу.

Я вернулась за стол. Всё вокруг продолжалось: смех, разговоры, звон бокалов. Но я поймала взгляд Сергея Александровича. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на меня. Не со злобой. С холодным, почти научным интересом, будто наблюдал за удачным экспериментом. Он вежливо кивнул, поднимая в мою сторону бокал. Никакой враждебности. Никакой прямой угрозы.

Только тихая, беззвучная уверенность человека, который только что сделал свой ход. Ход, в котором не было ни крика, ни скандала, ни нарушения правил. Только фотография. Намёк. Возможность для интерпретации.

Я ещё не знала, когда и как он использует этот снимок. Но я поняла главное: война вступила в новую фазу. Фазу тихой, цифровой диверсии. И самым опасным в этой фотографии было даже не моё лицо. А лицо его собственного сына в кадре рядом со мной. Это делало удар потенциально сокрушительным – и для меня, и для Данилы. А отец, похоже, был готов заплатить и этой ценой.

Глава 14

Фотография всплыла через неделю. Когда вся команда уже вернулась из Москвы и погрузилась в рутину с таким рвением, будто хотела смыть с себя налёт столичной суеты. Когда радость от успешной защиты гранта сменилась тягучими буднями подготовки к полевым работам.

Она появилась не на первой полосе газеты и не в официальной рассылке. Нет. Она всплыла там, где и положено всплывать тине, – в общем университетском чате, куда имели доступ и студенты, и преподаватели, и даже лаборанты с вахтёрами. Этот чат, как зловещий дух старого здания, жил своей жизнью: тут обсуждали зарплаты, интриги деканатов, чьи-то разводы и слухи о грядущих проверках. Здесь царил специфический, циничный юмор, а анонимность была священной коровой – все скрывались под вымышленными никами, но при этом отлично знали, кто есть кто. Участвовали в нём все – от первокурсников до заслуженных профессоров, которые под псевдонимами «Мудрый_пеликан» или «Юрист_со_стажем» любили посплетничать о коллегах. И даже Барсик, кажется, имел туда доступ, хотя никто не мог объяснить, как он научился печатать.

Я заглядывала туда редко, предпочитая не знать, что обо мне болтают. И зря.

О фотографии я узнала не первой. Не Данила, не Вяземский и даже не зоркая Анька, которая, впрочем, скоро подключится. Первым был Максим.

Он ворвался в наш небольшой, закрытый рабочий чат проекта «Алтай» без обычного утреннего «коллеги, добрый день, у кого есть отчёт за вчера?». Просто сбросил скриншот и короткое, скомканное сообщение, в котором даже не было его фирменных смайликов:

«Ребят, это уже кто видел? У меня полчаса назад три человека скинули».

Я открыла изображение, и у меня похолодели кончики пальцев. Узнала мгновенно. Тёплый, янтарный свет бра. Моя тёмно-зелёная спина, его тёмный силуэт. Танцевальная стойка, которую я так тщательно выдерживала – прямая спина, корректная дистанция – на снимке, выхваченном из контекста движения, выглядела… неоднозначно. Не пошло, нет. Но «интимно». Особенно если очень-очень захотеть увидеть именно это.

Сама фотография была сделана качественно, даже красиво. Не кричащая, а камерная. Под ней – короткая, отточенная, как стилет, подпись. Без подписи автора. Без громких обвинений. Просто один вопрос, висящий в пустоте, как ядовитый плод: «Интересно, это теперь новая форма научного руководства? Или такой подход к междисциплинарности?»

Это было гениально мерзко. Не обвинение, а намёк. Не факт, а повод для обсуждения. Вброс.

Основной университетский чат, куда это фото немедленно перепостили, взорвался. Сообщения посыпались, как щебень из грузовика, с характерным для анонимов остервенением.

«Ну и что такого? Танцуют люди. В ресторане. На глазах у всего честного народа. Давайте уже все в рясах ходить, а?»

«Что такого» – в том, что она преподаватель, а он студент. Этическая граница, Карл!»

«Он совершеннолетний мужик под два метра, а не несмышлёныш. И танцевали они в рамках общего мероприятия, где был и Вяземский, и тренер ихний. Контекст, блин!»

«Педагог не должен ставить себя в ситуации, которые могут быть двояко истолкованы. Это профессия такая. Или вы хотите, чтобы все студенты теперь приглашали преподавателей на танцы?»

«Ой, всё, началась охота на ведьм. Дайте людям просто отметить успех без этого ханжества»

«Атмосфера на фото слишком… личная. Не надо делать вид, что это нормально. Всё видно»

«Сам танец – ерунда. Но язык тела никто не отменял. Между ними дистанция совсем не преподавательская»

«Она ведь могла отказаться. Никто же не заставлял выходить танцевать именно с ним»

«Фотография как раз опасна тем, что ничего не доказывает. Но выглядит так, словно они давно знают друг друга намного ближе, чем должны»

«Вот поэтому преподавателям и советуют избегать подобных ситуаций. Даже если ничего нет, один удачный кадр рождает десятки вопросов»

«Странно, что никто не обращает внимания на выражение лица Воронцова. Он словно видит только её. Для случайного танца это выглядит слишком личным»

Я читала молча, сидя за своим столом на кафедре. Гул в ушах нарастал, но я заставляла себя дышать ровно. Любая моя реакция в чате – будь то оправдание, гнев или сарказм – была бы ловушкой. Это признало бы, что удар достиг цели, что тема имеет право на существование. Это было не обсуждение. Это было зондирование почвы. Проверка на прочность.

И почва трещала. Чат раскололся на два непримиримых лагеря с пугающей скоростью. Одни защищали абстрактный здравый смысл и контекст. Другие – столь же абстрактную, но очень громкую «профессиональную этику». Имя Данилы сначала не упоминали, затем начали использовать инициалы («Д.В.»), а потом и полное имя – уже как общеизвестный факт.

Я закрыла чат, отодвинув телефон, будто он был раскалённым. В комнате было тихо, только Барсик мурлыкал у меня на коленях, не ведая о буре в цифровом мире.

Телефон завибрировал почти сразу. Не в чате. Личное сообщение от Данилы. Короткое. Сдержанное. Без эмоциональных знаков препинания.

«Я видел. Это провокация. Я беру на себя решение этой ситуации».

Я отложила телефон, посчитала про себя до десяти, чтобы ответ не выглядел паническим. Написала ровно то, что думала:

«Данила, не надо. Если мы сейчас начнём что-то объяснять или оправдываться, мы только подтвердим, что это вообще стоит внимания. Им нужна реакция – не давай им её. Ничего не пиши в чате. Никому не отвечай. Просто работай, как работал. Это единственный способ».

И это была чистая правда. Мы оба выбрали позицию неприступных скал: ничего не видели, ничего не слышали, слишком заняты важными делами. Но камень, пущенный в тихий пруд, уже разошёлся кругами.

Вяземский взбесился ближе к полудню. Не театрально, не с криками. По-настоящему. Холодно и страшно. Он вызвал меня к себе без обычных формальностей. Просто написал в личку: «Кольцова. Мой кабинет. Немедленно».

Когда я вошла, кабинет был погружён в полумрак – жалюзи опущены, светит только настольная лампа, отбрасывающая жёсткие тени. Он стоял у окна, спиной ко мне, с телефоном в руке, изучая экран с видом хирурга, рассматривающего рентгеновский снимок злокачественной опухоли.

– Это не спонтанная вспышка народного творчества, – сказал он вместо приветствия, не оборачиваясь. Голос был ровным, низким, но в нём слышался тот самый металлический оттенок, который появлялся, когда он понимал, что его переиграли в тихой, подковёрной возне. – Фото сделано не на мыльницу. Свет выверен, композиция продумана. Два кадра, оба с одного ракурса – того, где не видно ни меня, ни Захара Ильича, ни остальных за столом. Это не «ой, случайно получилось». Это – постановка.

Он наконец повернулся. Его лицо в свете лампы казалось высеченным из старого дуба – жёстким, непроницаемым, но в глазах бушевала настоящая буря.

– Вы и Воронцов-младший повели себя абсолютно верно. Молчание. Никаких оправданий, никаких попыток тушить пожар бензином. – Он сделал паузу, давая словам осесть. – Но источник этой… художественной фотографии я вижу слишком отчётливо. Как гвоздь в чистом паркете.

– Сергей Александрович? – спросила я, хотя ответ был очевиден.

Вяземский коротко, беззвучно усмехнулся, больше похоже на гримасу.

– Кто же ещё? Слишком много совпадений. Слишком изящно ложится в общую картину. И слишком… лично. Это не удар по проекту. Это удар«через»вас. По его же сыну. По мне, как вашему руководителю. По всей новой конфигурации сил, которая ему так не нравится. – Он подошёл к столу, положил телефон. – Запомните раз и навсегда, Алиса Витальевна. То, что началось, – это уже не академические дрязги. Это – месть. Холодная, расчётливая и последовательная. И она только начинается.

Я кивнула, сжимая руки в замок, чтобы они не дрожали. Внутри не было паники – только неприятная, леденящая ясность. Как будто тебе наконец поставили точный диагноз после долгих сомнений. Болезнь опасна, но теперь ты знаешь, с чем имеешь дело.

– И ещё одно, – добавил он, и его голос стал тише, но от этого только весомее. – Если вас кто-то – коллега, «доброжелатель», даже, не дай бог, журналист – «по-дружески» спросит, не хотите ли вы прокомментировать эту «милую фотографию»… – Он сделал характерный жест рукой, будто стряхивал с пальцев невидимую пыль или пепел. – Вы – ничего не видели. Ничего не знаете. У вас горят сроки по отчёту для минобра, вы на неделю уезжаете в архив, и вообще у вас нет времени на сплетни. Понятно?

– Понятно, – ответила я твёрдо. – У меня диссертация горит, и я слишком занята, чтобы читать непонятные чаты.

В уголках его губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку.

– Вот и славно. А теперь идите. И работайте. Лучшее, что мы можем сделать сейчас, – это наши результаты. Всё остальное – шум.

Я вышла из его кабинета, и холодная ясность сменилась странным, боевым спокойствием. Война вышла на новый, грязный уровень. Но теперь у меня не было иллюзий. И была чёткая инструкция: голову в песок не прятать, а работать так, чтобы никакая грязь к этой работе не прилипла.

По дороге к себе в кабинет телефон снова завибрировал. Сообщение от Аньки, состоящее из одного звёздного смайлика и трёх слов: «Держись. Я в теме».

Я улыбнулась. У этой войны, оказывается, было не только холодное оружие интриг, но и свои, тёплые, надёжные тылы. И это меняло всё.

Глава 15

Анька пришла вечером, как всегда, без предупреждения. Звонок в дверь прозвучал в тот самый момент, когда я безуспешно пыталась сосредоточиться на анализе керамических черепков, а перед глазами всё ещё стояли строки из того проклятого чата. Я открыла дверь – и по её лицу, которое в обычное время напоминало собранную для атаки боевую раскраску, а сейчас было непроницаемо-спокойным, сразу поняла: она в курсе. Более чем.

– Ну что, дорогая моя аспирантка, – произнесла она, снимая с плеч объёмное пальто цвета запёкшейся крови и швыряя его на вешалку с такой силой, что та жалобно заскрипела. – Поздравляю с выходом в свет. Теперь ты не просто учёный, ты – полноценный персонаж университетского анонимного фольклора. Следующая ступень – мем с твоим лицом на подушках для первокурсников.

Она прошла на кухню, где царил привычный мне хаос из чашек, книг и полупустой пачки печенья «Юбилейное». Достала свой потрёпанный ноутбук из сумки, поставила его на стол со звуком, означающим «рабочий процесс начат», и уселась с видом нейрохирурга, готовящегося к ювелирной операции.

– Фото, – начала она, не глядя на меня, а уставившись в экран, где уже были открыты какие-то непонятные окна и вкладки, – технически чистое. Как стерильный скальпель. Метаданные вычищены под ноль. Загружено через три прокси, последний – где-то в Нидерландах. Найти первоисточник по цифровому следу – безнадёжно. Но… – она щёлкнула пальцами, и её маникюр цвета воронёной стали блеснул в свете лампы. – Почерк. Стилистика. Композиционный почерк, я бы сказала. Это как узнавать автора по любви к определённым эпитетам. И этот «почерк» я где-то уже встречала.

– Ты… злишься? – осторожно спросила я, ставя перед ней чашку с только что заваренным чаем. От неё пахло зимним ветром и едва уловимым запахом дорогого кедрового парфюма – верный признак, что она была «при полном параде» и в боевой готовности.

– Злиться? – Она наконец оторвала взгляд от экрана и посмотрела на меня. Её зелёные глаза, обычно такие насмешливые, сейчас были плоскими и холодными, как два куска морского стекла. – Нет, дорогая. Я не злюсь. Я провожу лингвистический и криминалистический анализ враждебного текста. А когда я в таком режиме, мне не до эмоций. Это… профессиональная гигиена.

Она отпила чай, не моргнув глазом, хотя он был обжигающе горячим.

– Этот ублюдок перешёл черту, – продолжила она, ставя чашку с таким звонким стуком, что я вздрогнула. – Не твою. Даже не университетскую. Использовать своего собственного сына в качестве дубины, чтобы ударить по тебе… Это уже не игра в репутацию и не борьба за научный приоритет. Это… – она поискала слово, и её губы искривились в гримасе отвращения, – …патология. Клинический случай мелкого, мстительного тирана, которому плевать на всё, кроме своей иллюзии контроля.

Она не договорила, но я и так услышала невысказанное: «И с такими не договариваются. Их изолируют».

– Поэтому, – Анька снова уставилась в экран, и её пальцы забегали по клавиатуре с таким азартом, будто она играла в какую-то жутко сложную, но увлекательную аркадную игру. – Я копаю глубже. Благо, филологическое братство – штука могучая. У меня связи, как у старой электропроводки в общаге – запутано, иногда искрит, но работает. Один знакомый код-мастер, который вместо сонетов пишет алгоритмы, уже наводку дал, где архивы «забыли» закрыть. Другой – король сканированных протоколов – шепнул, в каких папках пылятся самые сочные экземпляры. Так что теперь я роюсь не в курильных сплетнях, а в том, что пахнет не табаком, а нафталином и старой бюрократией. Бумаги. Официальные протоколы с печатями, которые весят как гири. Подписи под решениями комиссий, которые почему-то всегда напоминают мне финал плохого детектива – убийца тот, на кого меньше всего подумали, но все уже догадались. Истории карьерного роста одних – стремительных, как ракета, и таких же внезапных «угасаний» других – как будто кто-то выдернул вилку из розетки.

Она подняла на меня глаза, и в них вспыхнул уже не просто азарт, а что-то более тёмное, почти опасное. Я видела это выражение раньше – когда она готовилась к финальной битве на конференции, когда уничтожала оппонента в научном споре. Но сейчас это было иначе. Сейчас в её взгляде горела холодная ярость, которая не знала границ.

– И знаешь что, Алис? – продолжила она, и голос её стал тише, но от этого только жёстче. – Картинка, которая складывается из этих пыльных папок, становится всё менее «академически-невинной». Она всё больше напоминает сценарий дешёвого политического триллера, но актёры-то – наши, родные, с кафедр! И я собираюсь сыграть в нём главную роль. Роль той, кто вытащит этого мерзавца на свет божий.

Она откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди.

– Я подниму всех на уши. И не только наших. У меня есть знакомые в журналистике, которые только и ждут такой истории. Есть ребята, которые умеют копаться в чужих финансовых потоках. Я найду всё. Я вытащу наружу каждый его грязный контракт, каждую сомнительную сделку, каждое решение, которое он продавливал в свою пользу. Я доберусь до его прошлого, до его связей, до всего, что он прячет за своим фасадом благопристойного профессора.

Она замолчала, глядя на меня с вызовом.

– Я даже думала позвонить одному человеку. У него специфический профиль деятельности. Он решает проблемы, которые не решаются официально. Ты понимаешь, о чём я.

У меня похолодело внутри. Я знала, что она способна на многое – но не на это. Не на такое.

– Ань, – сказала я тихо, чувствуя, как слова застревают в горле. – Ты серьёзно?

– Абсолютно, – ответила она, и в её голосе не было ни тени сомнения. – Если этот человек хочет войны – он её получит. Со мной. Я не оставлю от него камня на камне.

Я сидела молча, переваривая услышанное. Её слова вибрировали в воздухе, как натянутая струна, и я чувствовала, как внутри меня поднимается нечто новое. Не страх. Что-то другое. Твёрдое. Холодное. Правильное.

Я медленно отодвинула чашку и посмотрела на неё в упор. В груди закипал ледяной гнев – не на Воронцова старшего, а на то, во что она собиралась превратить нас.

– Нет, – сказала я тихо, но твёрдо. – Нет, Ань. Я не позволю. Ты не будешь копаться в грязи. Ты не будешь опускаться до его уровня. И я тебя за собой не потяну.

Она удивлённо подняла брови. Её пальцы, которые только что бегали по клавиатуре, замерли, а в зелёных глазах мелькнуло что-то похожее на недоверие. Она не ожидала такого ответа. Я видела это по её лицу – она была уверена, что я поддержу её, что я скажу «давай, дай ему по полной, уничтожь его». Но я не могла. Не хотела. Не имела права.

– Алиса, – сказала она, и в голосе её послышалось раздражение. – Ты понимаешь, что он сделал? Что он продолжает делать? Мы не можем просто сидеть сложа руки!

– Мы и не будем сидеть сложа руки, – ответила я, чувствуя, как внутри меня просыпается уверенность, которую я искала так долго. – Но мы не станем играть по его правилам. Я не хочу копаться в грязном белье. Я не хочу становиться той, кто использует его же методы. Если я начну мстить, копать, поднимать архивы, искать грязь, я стану такой же, как он. А я не хочу быть такой же. Я хочу быть собой.

Анька молчала. Я видела, как она сжимает и разжимает кулаки, как напряглись её плечи. Она хотела возразить, но не находила слов.

– Мы выиграем эту войну, – продолжила я твёрдо. – Но только в рамках учёного поля. Только по-настоящему. Мы выиграем грант. Мы проведём экспедицию. Мы сделаем то, что он никогда не сможет сделать. Мы утрём ему нос нашими результатами. Это единственный способ победить его – быть лучшими. Не опускаясь до его уровня. Понятно?

Анька смотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом её лицо начало медленно меняться – напряжение уходило, уступая место чему-то новому. Наверное, уважению. Или пониманию.

– Ты серьёзно? – переспросила она, и в голосе её послышалось что-то, похожее на изумление. – Ты правда думаешь, что это сработает?

– Не знаю, – честно ответила я. – Но я знаю, что если мы станем такими, как он – мы проиграем. Даже если мы выиграем. Это важно. Ты должна это понять.

Она вздохнула, закрыла глаза, и я видела, как внутри неё идёт борьба. Потом она открыла глаза и усмехнулась – уже привычно, тепло, почти как раньше.

– Господи, Алиса. Ты невозможна, – сказала она, качая головой. – Я пришла сюда, чтобы спасать тебя, а ты спасаешь меня.

– Не тебя, – улыбнулась я. – Нас обеих.

Анька покачала головой, но улыбка её стала мягче. Она снова повернулась к ноутбуку, и её пальцы забегали по клавиатуре, но уже с меньшей яростью.

– Ладно, – сказала она, и в голосе её послышалась та самая привычная ирония. – Значит, будем бить по-научному. Только по-научному. Но если что – я знаю человека, который умеет делать очень убедительные схемы в Excel. Этого никто не отменял.

Я рассмеялась, чувствуя, как напряжение, которое висело в воздухе последние полчаса, наконец отпускает. Внутри меня разливалось спокойствие – то самое, которое приходит, когда ты наконец понимаешь, что делать.

Анька взяла чашку с остывшим чаем, сделала глоток и подмигнула мне.

– Дамбу будем строить вместе. Ты – результатами. Я – связями. Только честно. Только по-честному.

Я кивнула, и этот кивок был твёрже, чем я когда-либо могла представить.

– По-честному, – повторила я.

За окном темнел весенний вечер, и где-то за стенами продолжала жить своя жизнь та самая война. Но здесь, на этой кухне, среди чашек, книг и полупустой пачки печенья, мы нашли оружие, которое не нуждалось в грязи. Мы нашли себя. И этого было достаточно.

– А теперь, – сказала она, неожиданно щёлкнув крышкой ноутбука и вскакивая со стула с энергией заводной игрушки, – мы идём. Одевайся.

Я уставилась на неё, не понимая.

– Куда? Уже почти десять. И я в пижаме.

– Именно поэтому и идём, – заявила Анька, уже запихивая мой ноутбук подальше и сгребая со стола разбросанные листки. – Потому что пятничный вечер, а ты сидишь в пижаме, изучаешь узоры на чайной чашке и явно собираешься до утра анализировать степень своей обречённости. Это не план, Алиса, это – дорога в эмоциональный тупик.

– У меня завтра… – начала я, но она перебила меня, взмахом руки, будто отсекая ненужную ветвь разговора.

– Завтра у тебя будет тот же самый отчёт, но с более свежей головой. А сегодня у нас с тобой культурная программа. Караоке-бар «Синий феникс». Там уже ждут.

– Кто ждёт? – насторожилась я, подозревая подвох.

– Люди, – ответила она уклончиво, но глаза её весело заблестели. – Очень приятные люди. Один, между прочим, похож на молодого Джона Сноу, только с чувством юмора и без снега в волосах. Другой – на аспиранта-музыканта, который пишет диссертацию по физике, а по ночам играет в рок-группе, и, судя по его рассказам, на его концертах бывает веселее, чем на защитах кандидатских. Живём-то один раз, особенно когда тебя пытаются закопать с помощью плохой фотографии! Лучший ответ – демонстративно живое лицо на фоне цветных гирлянд и кричащих в микрофон незнакомцев.

Она уже натягивала на меня поверх пижамы мой же тёплый свитер, сунула в руки ботинки и смотрела так решительно, что сопротивляться было бесполезно.

– Ань, я не могу… Я не в настроении для веселья.

– Именно поэтому и можешь! – парировала она, нахлобучивая мне на голову шапку. – Стратегическая необходимость. Если ты сейчас останешься одна, то начнёшь строить планы мести или, что хуже, оправдания. А нам нужно не это. Нам нужно показать всем, включая тебя саму, что ты – не жертва, забившаяся в угол. Ты – человек, у которого есть жизнь вне этой дурацкой войны. И эта жизнь включает в себя плохое пение, смех и возможность посмотреть на симпатичных парней, которые понятия не имеют, кто такой Воронцов-старший, да и младший тоже. Это терапия, Кольцова! Шумная и очень эффективная.