Текст книги "Развод с ледяным драконом. Аптека опальной попаданки (СИ)"

Автор книги: Лилия Тимолаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

Рин молчал. Потом тихо сказал:

– Он… герцог… плохой?

Я остановилась на секунду посреди улицы.

Перед глазами вспыхнул зал, перо, его голос: “Это порядок”.

– Он умеет быть правильным, – сказала я. – А правильные люди часто страшнее плохих.

– Тогда… – Рин сглотнул, – тогда не отдавай.

Я посмотрела на его повязку, на белый след метки под тканью, и поняла, что эта ночь будет самой длинной в моей жизни.

А утром в мою лавку придёт посланник герцога – вежливый, холодный, опасный – и спросит мой ответ.

Глава 5. Аптекарь против закона

Дом встречал нас тишиной, которая никогда не бывает доброй. Она не про покой – она про то, что в любой момент в эту тишину можно войти сапогами, печатями и холодными улыбками.

Я закрыла дверь на задвижку, потом – на крюк, потом ещё раз проверила, будто дерево способно защитить лучше, чем здравый смысл. Рин стоял у печи и не шевелился. Его повязка была на месте, но я знала: метка под ней никуда не делась. И страх – тоже.

– Посланник придёт утром, – сказала я, снимая накидку. Голос звучал хрипло, будто я весь день глотала снег. – Нам нужно решить, что делать.

– Не отдавай, – сказал Рин сразу. Даже не подумал. И этим коротким “не отдавай” будто поставил мне в грудь горячий камень: держи.

Я медленно опустилась на стул возле печи. Тепло лизнуло щёки, но внутри было ледяно.

– Я не хочу тебя отдавать, – сказала я честно. – Но если я не найду способа… защититься, они заберут тебя силой. А меня сделают виноватой так, что никто не пикнет.

Рин смотрел на огонь, как будто там можно увидеть ответы.

– Ты говорила про бумагу, – напомнил он.

– Бумага – щит, – кивнула я. – Но щит трескается, если по нему бьют Домом и гильдией одновременно.

Он сглотнул.

– А если… доказать? – тихо спросил он. – Что тебе подкинули?

Я посмотрела на него внимательнее. На ребёнка, который вчера боялся собственного имени, а сегодня уже думает “как взрослый”.

– Вот это уже мысль, – сказала я. – Значит так. Завтра я не буду просить. Я буду показывать. Понимаешь разницу?

– Показывать… – он повторил, будто примерял слово.

– Да, – я поднялась. – Нам нужны свидетели. И нам нужны улики. И нам нужен хоть один человек, который понимает алхимию не хуже гильдейских.

– Ты понимаешь, – сказал Рин.

– Я понимаю людей, – поправила я. – Алхимию – примерно на уровне “если в лекарстве лёд, это подозрительно”.

Я прошла в лавку, поднесла свечу к полкам. Тени ложились на стеклянные банки, как пальцы, готовые сжать.

Мешочек с порошком – тот самый, подкинутый – я спрятала ещё ночью в жестяную коробку из-под сушёной мяты и убрала в дальний ящик под прилавком. Не потому что боялась его – боялась того, что его найдут “случайно” второй раз.

Я открыла книгу учёта, быстро прикинула в уме, сколько у меня осталось трав. Потом – сколько у меня осталось времени. Три дня от пристава. Одна ночь от посланника. И, кажется, ровно один шанс не стать удобной виноватой.

– Рин, – позвала я.

Он подошёл тихо.

– Слушай внимательно, – сказала я. – Сейчас мы делаем простые вещи: печь, вода, окна, банки. А утром – люди. Мне нужны двое: та травница с рынка, что огневику в долг дала… и Тарн.

– Рыбак, – кивнул Рин. Он запомнил.

– Да. И Аглая. – Я вдруг улыбнулась. – Женщина с верёвочным голосом. Она не любит гильдейских. Она может помочь.

– А ты… – Рин замялся. – Ты меня спрячешь?

Я посмотрела на него долго.

– Я тебя не прячу, – сказала я. – Я тебя… держу рядом. Но завтра ты будешь делать то, что скажу. Без вопросов. Понял?

Он кивнул, хотя глаза дрогнули.

– Хорошо, – сказала я. – Тогда сейчас – спать. У печи. И если ночью будет шум – ты знаешь, куда.

Он чуть вздохнул – и свернулся на своей накидке, как котёнок, который боится, что его оттолкнут ногой.

Я же не легла.

Я заклеивала щели в окнах бумагой, накидывала на рамы старые тряпки, чтобы не тянуло. Набирала воду в чужое ведро Аглаи – и, проклиная себя за бедность, ставила на печь кипятиться: мыть банки надо кипятком, иначе люди принесут в дом не только белый мороз, но и все обычные болезни, которым всё равно на магию.

Потом я перебирала травы. Смола ели – в одну банку. Горечь – в другую. Огневика – отдельно. Подписывала аккуратно, потому что даже хаос должен быть подписан.

Когда пальцы наконец стали ватными, я села и уставилась на своё запястье.

Печать развода белела тонкой линией. Она не была шрамом – она была напоминанием: “ты больше не принадлежишь”.

И почему-то от этого хотелось принадлежать хотя бы чему-то настоящему: работе, печи, этому дому, даже этому упрямому ребёнку.

Утро пришло серым и быстрым. В Морозном Рейде рассвет не ласкает – он просто меняет темноту на ещё одну разновидность темноты.

Я только успела вскипятить воду и поставить кашу, как раздался стук. Не грубый, не стражнический. Вежливый. Такой, которым стучат люди, уверенные, что им откроют.

– Миледи Элария, – раздался голос за дверью. – Я пришёл за вашим ответом.

Стормгард.

Рин поднял голову, и я увидела, как он побледнел до синевы.

– На кухню, – сказала я тихо, не глядя на него. – И сидишь там. Как тень.

Он хотел спорить – я увидела по губам. Но не посмел. Сорвался с места и исчез.

Я вытерла руки о фартук (которого у меня тоже не было, поэтому о юбку), вдохнула – и открыла дверь.

Лорд Эйвин Стормгард стоял на крыльце так, будто сам воздух под него выстелили ковром. Плащ цвета ночного льда, идеально чистые сапоги, лицо без морщин и без сомнений.

– Доброе утро, миледи, – сказал он. – Как спалось?

– Плохо, – ответила я. – Вы довольны?

Его улыбка чуть дрогнула – не от обиды, от интереса.

– Я доволен, когда люди делают разумный выбор, – сказал он и прошёл внутрь без приглашения. – Итак?

– Итак, – повторила я. – Вы обещали: если я отдам вам мальчика, лавку не тронут.

– Дом обеспечит, – кивнул он. – Гильдия и канцелярия станут… сговорчивее.

– Сговорчивее с вами, – уточнила я.

– С порядком, – поправил он мягко.

Я закрыла дверь и повернулась к нему.

– А если я докажу, что порошок мне подкинули? – спросила я. – Если я докажу, что гильдия продаёт тот же реагент в своих “официальных” бутылках? Вы тоже назовёте это порядком?

Стормгард смотрел спокойно.

– Миледи, – сказал он, – вы задаёте вопросы, на которые не хотите слышать ответы.

– Я привыкла к горькому, – сказала я. – Я аптекарь.

Он обвёл взглядом лавку: бедные полки, чистые банки, печь, от которой пахло кашей.

– Вы очень стараетесь выглядеть сильной, – заметил он. – Это… почти трогательно.

– Не трогайте меня словами, – сказала я. – Говорите по делу. Вы заберёте ребёнка силой, если я откажусь?

Стормгард сделал паузу. В ней было всё: “да”, “конечно”, “без колебаний”, “и вы ничего не сделаете”.

– Дом возвращает своё, – сказал он наконец. – Вежливо – если ему не мешают.

– Тогда слушайте, – сказала я. – Сегодня я иду в канцелярский отдел. И на рынок. И я буду говорить громко. Я соберу людей. Я покажу, что “реагент” – не моя тайная игрушка, а чужая подстава.

Стормгард чуть приподнял бровь.

– Вы думаете, толпа вас спасёт?

– Я думаю, толпа может стать свидетелем, – ответила я. – Свидетелей сложнее убрать тихо.

Он подошёл ближе. Я почувствовала от него холод – не физический, а… уверенный. Как у дверного замка, который всегда закрыт для тебя.

– Миледи, – сказал он тихо, – Дом не спорит с толпой. Дом просто пережидает, пока толпа устанет. А потом забирает своё. И тогда никто уже не помнит, почему кричал вчера.

– Может быть, – сказала я. – Но я всё равно попробую.

Стормгард улыбнулся так, будто я развлекаю его.

– Вы упрямы, – сказал он. – Это качество, которое иногда дорого стоит.

– Я уже заплатила, – ответила я и показала ему запястье с печатью. – Вот квитанция.

Его взгляд на секунду задержался на белой линии.

– Герцог… не часто оставляет следы, – сказал он.

– Он оставил, – сказала я. – И я помню.

Стормгард чуть кивнул – как человек, который отмечает интересную деталь в чужом деле.

– Хорошо, – сказал он. – У вас есть день. Я не буду торопить Дом.

– Вы не можете “не торопить” Дом, – сказала я.

– Я могу задержать шаги, – ответил он спокойно. – Один день. Это моё личное… любопытство. Посмотрим, как вы будете кусаться.

Я невольно вспомнила Аглаю: “учись кусаться”.

Стормгард повернулся к выходу. На пороге остановился и, не оборачиваясь, сказал:

– И ещё, миледи. Если вы решите спрятать ребёнка – это будет глупо. Если вы решите бежать – это будет ещё глупее. Дом найдёт.

– Спасибо за совет, – сказала я.

– Не за что, – его голос стал почти ласковым. – Я люблю смотреть, как люди выбирают.

Дверь закрылась.

Я выдохнула так, будто только что держала на груди каменную плиту.

– Он ушёл? – спросил Рин из кухни.

– Ушёл, – сказала я. – Пока.

Рин вышел, осторожно ступая, словно дом мог выдать его скрипом.

– Ты сказала, что будешь говорить громко, – он смотрел на меня снизу вверх. – Это опасно.

– Опасно молчать, – ответила я. – Громко – это шанс.

Я подошла к нему и поправила повязку на запястье.

– Сегодня ты будешь со мной, – сказала я. – Но мы будем умнее. Мы не будем махать твоей рукой всем подряд. Мы будем работать.

Он кивнул, но в глазах мелькнуло упрямство.

– Я умею, – сказал он.

– Хорошо, – я кивнула. – Тогда начнём с малого круга.

На рынок мы пошли не сразу. Сначала – к колодцу. Я вернула Аглае ведро, наполненное и вымытое, и положила рядом с ним два пакетика согревающего сбора.

– Это вместо денег, – сказала я.

Аглая посмотрела на пакетики, потом на меня.

– Ты думаешь, я болею? – спросила она сухо.

– Я думаю, ты живёшь среди болеющих, – ответила я. – И ты полезная. Мне нужны полезные люди.

Она фыркнула.

– Прямо так и говоришь: полезная.

– А ты хочешь, чтобы я врала? – я прищурилась. – В Морозном Рейде враньё стоит дороже, чем правда.

Аглая вскинула брови.

– Уже поняла, значит.

– Быстро учусь, – сказала я. – Аглая, мне нужна помощь.

– Смотря какая.

– Мне нужно собрать людей, которые видели, как я лечила, и которые покупали гильдейское “официальное”, – сказала я. – И мне нужен кто-то, кто подтвердит, что порошок – подстава.

Аглая посмотрела на Рина. Рин стоял ровно, повязка на месте, глаза – вниз.

– А это что за… помощник? – спросила она.

– Ученик, – сказала я. – Молчаливый.

– Вижу, – Аглая хмыкнула. – Ладно. Людей собрать можно. Только ты понимаешь, что если пойдёшь против гильдии, тебя не будут пугать бумагами?

– Уже пугают, – сказала я. – Теперь хочу, чтобы и они испугались.

Аглая секунду молчала, потом коротко кивнула.

– Хорошо. Я приведу Тарна. Он вчера уже на твоём питье держался. И… – она прищурилась, – я знаю одного лекаря. Не гильдейского. Его выгнали. Он теперь пьёт в “Соленой Щуке” и лечит разве что похмелье.

– Мне и нужен тот, кто знает, но не нравится им, – сказала я.

– Он знает, – согласилась Аглая. – И он злой. Как собака, которую били.

– Отлично, – сказала я. – Мне нравятся злые собаки. Они кусаются.

Аглая ухмыльнулась:

– Смотри, сама не стань укушенной.

– Уже становлюсь, – пробормотала я.

– В “Соленую Щуку” не тащи мальчишку, – сказала она вдруг. – Там пахнет бедой.

Я взглянула на Рина.

– Он будет со мной, – сказала я.

Аглая тяжело вздохнула.

– Тогда держи его так, чтобы никто не тянул за руку, – сказала она. – И не свети своими “герцогскими” глазами. Если у него такие есть.

– У него обычные глаза, – сказала я слишком быстро.

Аглая посмотрела на меня долго. Потом отвернулась.

– Встретимся через час у порта, – сказала она. – И не вздумай умереть до обеда. Мне ведро ещё нужно.

– Постараюсь, – сказала я.

“Соленая Щука” оказалась именно тем местом, где воздух густой от рыбы, дыма и чужих разговоров. Внутри было тепло, но это тепло давило: люди сидели тесно, говорили вполголоса, и каждый взгляд был как крючок.

– Держись рядом, – шепнула я Рину. – И не отвечай, если к тебе обратятся.

– Я умею молчать, – прошептал он.

– Я помню, – сказала я.

Аглая уже была там – стояла у стойки, будто она здесь хозяйка, хотя по взглядам было видно: ей просто не хочется, чтобы кто-то решил, что она слабая.

– Он там, – кивнула она на дальний стол.

За столом сидел мужчина лет тридцати пяти – не старый, но выглядящий так, будто его годы били по лицу кулаками. Волосы тёмные, сбившиеся, глаза красные, но взгляд – острый. Руки – тонкие, “профессиональные”. Такие руки не тянут сети и не ломают дрова. Такие руки держат иглу, скальпель, колбу.

Перед ним стояла кружка. Запах из неё был не чайный.

– Это Феликс, – сказала Аглая. – Феликс Брант. Когда-то был городским лекарем. Потом… стал неудобным.

Феликс поднял глаза и посмотрел на меня так, будто я принесла ему новую причину ненавидеть мир.

– Аглая, – сказал он лениво, – если ты опять пришла меня спасать, я буду сопротивляться.

– Я пришла тебя продать, – ответила Аглая и ткнула пальцем в меня. – Вот. Она – аптекарь. Она спорит с гильдией. Ей нужен кто-то, кто умеет читать алхимические запахи.

Феликс медленно перевёл взгляд на меня.

– Аптекарь, – повторил он. – С корсетом и печатью на руке?

– Без корсета, – сказала я. – С печатью – да.

Он усмехнулся.

– Значит, ты та самая. Опальная.

– Значит, ты тот самый. Выгнанный, – ответила я.

Его улыбка стала чуть шире.

– Нравишься, – сказал он. – Дерзкая. Долго не проживёшь.

– Я и не планировала жить долго, – сказала я. – Я планировала жить эффективно.

Аглая хохотнула.

Феликс сделал жест, будто приглашает сесть.

– Зачем пришла? – спросил он.

– Мне подкинули “соль снежника”, – сказала я. – Гильдия пришла с проверкой, потом – стража. Теперь меня хотят закрыть. А люди болеют белым морозом. И “официальное” лекарство делает им хуже.

Феликс наклонил голову.

– Ты уверена?

Я достала из кармана маленький пузырёк с голубой пробкой – тот самый, который мне оставила женщина с больным мужем. Я хранила его как яд, но он был мне нужен.

– Вот, – сказала я. – Это их “Согрев-стандарт”. Я проверяла у свечи. Он кристаллизуется от огневики.

Феликс взял пузырёк, понюхал и сразу поморщился.

– Холодная соль, – сказал он тихо. – Да. Есть.

– Это запрещено? – спросила я.

Он поднял на меня взгляд.

– Смотря для кого, – сказал он. – Для гильдии – никогда. Для всех остальных – всегда.

– Значит, они продают то, за что меня хотят посадить, – сказала я.

Феликс усмехнулся и отхлебнул из своей кружки.

– Добро пожаловать в мир, где закон – это дубинка, а не правило, – сказал он.

– Мне не нужно философии, – сказала я. – Мне нужно, чтобы ты сказал это при людях. При стражнике. При следователе. При приставе.

Феликс рассмеялся.

– Ты хочешь, чтобы я сам себе выкопал яму?

– Я хочу, чтобы ты укусил тех, кто тебя бил, – сказала я.

Он замолчал. На секунду его лицо стало не злым, а усталым.

– Гильдия меня не просто выгнала, – сказал он тихо. – Она сделала так, чтобы никто не лечился у меня. Чтобы я стал… никем.

– А ты стал? – спросила я.

Феликс посмотрел на свои руки.

– Я стал человеком, который пьёт, чтобы забыть, что умеет лечить, – сказал он. – Это почти то же самое, что “никем”.

Аглая ударила ладонью по столу.

– Хватит ныть, – сказала она. – Тебе предлагают шанс не быть никем.

Феликс поднял глаза на Рина – только сейчас заметил его.

– А это кто? – спросил он.

– Ученик, – сказала я быстро.

Феликс прищурился.

– Он болен, – сказал он неожиданно. – Кашель у него не простой.

Рин напрягся.

– Не трогай его, – сказала я.

– Я и не трогаю, – Феликс поднял ладони. – Я вижу.

Я почувствовала холод в животе: если Феликс видит, значит, увидят и другие.

– Ты поможешь? – спросила я, возвращая разговор.

Феликс медленно закрыл пузырёк.

– Помогу, – сказал он наконец. – Но не бесплатно.

– Денег у меня мало, – сказала я.

– Мне не нужны твои кроны, – Феликс усмехнулся. – Мне нужна сцена. Публичная. Громкая. Я хочу, чтобы гильдия услышала моё имя и поперхнулась своим “порядком”.

Я улыбнулась.

– Тогда мы оба хотим одно и то же, – сказала я.

– И ещё, – добавил он, наклоняясь ближе. – Если ты лезешь против них, тебе нужен не только свидетель. Тебе нужен щит.

– У меня есть ступка, – сказала я.

Феликс рассмеялся.

– Отличный щит, – сказал он. – Только ступку легко выбить из рук. А вот люди… если люди за тобой – выбить сложнее.

– Тогда собираем людей, – сказала я.

Аглая встала.

– Я приведу Тарна, – сказала она. – И ту травницу. Она тебя уважает. По-своему.

– Мне нужно имя травницы, – сказала я.

– Зовут Мара, – ответила Аглая. – И она не любит, когда её называют доброй.

– Отлично, – сказала я. – Я тоже.

Мы вышли из “Соленой Щуки” с Феликсом, будто с новым ножом за пазухой. Острый, опасный, но нужный.

У порта уже собирались люди – не толпа, но живой круг. Аглая привела Тарна – широкоплечего рыбака с руками, как канаты. Лицо у него было лучше, чем вчера, но кашель всё ещё жил в груди.

Мара пришла тоже – женщина с красными руками, быстрыми глазами и привычкой держать свои мешочки с травами так, будто это оружие.

– Вот она, – сказала Аглая, показывая на меня. – Та самая ведьма.

– Аптекарь, – поправила я.

– Мне без разницы, – фыркнула Мара. – Мне важно, что твой настой работает.

Тарн подошёл ближе.

– Леди… – начал он, и я подняла ладонь.

– Не леди, – сказала я. – Элария.

Он кивнул.

– Элария, – сказал он серьёзно. – Ты спасла меня. Но гильдейские уже шепчутся. Говорят, что ты травишь людей, а потом лечишь.

– Удобно, – сказала я. – Схема старая, как торговля рыбой.

– А рыбу ты не трогай, – буркнул Тарн, но в глазах у него мелькнуло уважение. – Что ты хочешь?

Я посмотрела на всех.

– Я хочу, чтобы вы были со мной сегодня в канцелярии, – сказала я. – И на рынке. Я хочу, чтобы вы сказали, что покупали гильдейское “официальное” и вам становилось хуже. Я хочу, чтобы вы сказали, что у меня стало лучше.

– А если нас потом… – Мара замялась.

– Если нас потом, – перебила Аглая, – то нас потом всё равно. Лучше уж с зубами.

Мара хмыкнула.

– Упрямая, – сказала она Аглае.

– Живая, – ответила Аглая.

Феликс стоял чуть в стороне, смотрел на них с кривой улыбкой, будто не верил, что эти люди вообще готовы что-то говорить против гильдии.

– Вы понимаете, что это опасно? – спросила я ещё раз. – Я не хочу, чтобы кто-то пострадал из-за моей войны.

Тарн шагнул ближе и понизил голос:

– Элария, если белый мороз заберёт моих ребят, я и так пострадаю. Лучше уж от бумаги, чем от льда в лёгких.

Мара кивнула:

– Я видела, как люди синеют. Гильдия продаёт бутылки и крестится. Пусть хоть раз им станет неуютно.

Феликс поднял руку.

– Отлично, – сказал он. – Тогда делаем так: сначала – рынок. Публично. Потом – канцелярия. Пусть следователь услышит не только гильдейские слова.

– А если нас разгонят? – спросила Мара.

– Тогда мы разойдёмся и вернёмся ещё раз, – сказал Феликс и улыбнулся. – Толпа – это как болезнь. Если заразилась, вылечить сложно.

Я смотрела на них и чувствовала странное: впервые с того момента, как меня развели и выгнали, я была не одна.

“Маленький круг”, как сказала бы Варвара в прошлой жизни.

В этом мире маленький круг мог быть щитом.

На рынке нас заметили сразу. Потому что Мара была заметная, Тарн – громкий, Аглая – как флаг, который никто не решается сорвать, а я – опальная.

Люди шептались, головы поворачивались, кто-то отходил, кто-то наоборот подходил ближе – любопытство сильнее страха, пока не ударят.

– Это она, – сказала кто-то. – Та, что лечит без допуска.

– Ведьма, – прошипела старуха.

– Аптекарь, – громко сказала Мара, разворачиваясь к старухе. – И если твоё сердце ещё бьётся, оно бьётся не от гильдейской молитвы, а от того, что Бог пока не устал.

Толпа хохотнула. Старуха ушла, бурча.

Я поднялась на невысокий ящик возле Мариного лотка, чтобы меня было видно.

– Слушайте! – сказала я громко. Голос дрогнул только в начале. – Я не люблю кричать. Но меня заставляют. Вчера в моей лавке нашли запрещённый реагент. “Соль снежника”. Меня обвиняют, что я его хранила.

Толпа загудела.

– Так ты и хранила! – выкрикнул кто-то.

– Нет, – сказала я. – Его подкинули.

– Докажи! – крикнули в ответ.

– Докажу, – сказала я.

Я кивнула Феликсу. Он подошёл, встал рядом со мной, и его вид – горький, неухоженный – почему-то сразу делал слова правдивее. Потому что красивым людям здесь верили меньше.

– Это Феликс Брант, – сказала я громко. – Городской лекарь. Бывший.

– Выгнанный! – выкрикнули.

Феликс поднял подбородок.

– Да, – сказал он. – Выгнанный. Потому что я не люблю, когда людей лечат так, чтобы они возвращались и платили снова.

Толпа загудела громче. Это было опасное гудение – оно могло стать криком.

– Покажи, – сказала я Феликсу тихо.

Феликс достал тот самый пузырёк с голубой пробкой – гильдейское “официальное”.

– Узнаёте? – спросил он у толпы. – “Согрев-стандарт”. Три кроны за бутылку. Да?

Кто-то поднял руку, кто-то кивнул. Женщина в платке выдохнула:

– У меня муж пил…

– И как? – громко спросила я.

– Хуже, – сказала женщина, и голос её сорвался. – Ему стало хуже.

Тарн шагнул вперёд.

– Мне тоже, – сказал он. – Пока эта… – он кивнул на меня, – не дала свой настой.

– Значит так, – сказал Феликс. – Сейчас будет простой опыт. Понять сможет даже тот, кто умеет только считать монеты.

Он попросил у Мариного соседа кружку с горячей водой, щепотку огневики у самой Мары и капнул в воду немного гильдейского “официального”.

На глазах у всех вода покрылась тонкой белой коркой по краям кружки – как будто кружка внезапно замёрзла.

Толпа ахнула.

– Это что?! – крикнули.

– Это холодная соль, – сказал Феликс громко. – Соль снежника. Та самая, за которую аптекаря хотят посадить.

– Врут! – выкрикнул голос сбоку.

Я повернула голову. Между лотков протискивался мастер-алхимик Лоран Вейл – тот самый, что приходил ко мне с угрозами. Плащ, серебряные знаки, стражник рядом – всё при нём. Лицо каменное, улыбка отсутствует.

– Вы устраиваете беспорядки, – сказал Лоран. – Вы вводите людей в заблуждение. Это не опыт, это фокус.

– Фокус – это когда после вашей бутылки человек синеет, – сказала я. – А потом вы продаёте ему вторую. И третью.

Лоран шагнул ближе, глаза холодные.

– Миледи, – сказал он, – вы перешли границу. Вы обвиняете гильдию публично.

– Я показываю, – сказала я. – Вы любите доказательства? Вот доказательство.

Лоран повернулся к Феликсу.

– Брант, – произнёс он с презрением. – Конечно. Пьяница. Неудачник. Это от него вы берёте советы?

Феликс улыбнулся криво.

– От меня вы берёте людей, Лоран, – сказал он. – Только по кускам.

Толпа вздрогнула.

Лоран сделал знак стражнику.

– Разогнать, – сказал он.

Стражник шагнул вперёд, но Тарн встал перед ним, как скала.

– Попробуй, – сказал Тарн. – И я расскажу всему порту, как вы разгоняете тех, кто хочет жить.

Мара подняла мешочек с травами, как будто готова была швырнуть его в лицо.

Аглая, не сказав ни слова, просто шагнула ближе и встала рядом со мной. Её плечо коснулось моего, и я почувствовала: это не просто “помочь”. Это “держать”.

Лоран посмотрел на круг людей и понял то, что понимал любой торговец: если сейчас он ударит, он проиграет не только деньги – он проиграет страх.

– Хорошо, – сказал он медленно. – Вы хотите “порядка” через толпу? Тогда будет порядок через бумагу. Следователь Сиверс уже ведёт дело. И вы… – он посмотрел на меня, – будете отвечать.

– Я хочу отвечать перед теми, кто умеет слушать не только гильдию, – сказала я. – Мы идём в канцелярский отдел. Все.

Лоран усмехнулся, но в усмешке был лёд.

– Идите, – сказал он. – Посмотрим, как долго вы будете так уверены.

Он развернулся и ушёл, оставив после себя не угрозу – обещание.

Толпа зашумела, кто-то начал спорить, кто-то кричать. Я подняла руки.

– В канцелярии кричать не надо, – сказала я. – Там крик превращают в протокол. Нам нужно, чтобы протокол услышал правду.

Феликс наклонился ко мне.

– Ты понимаешь, что ты только что сделала? – прошептал он.

– Да, – сказала я. – Я сделала так, чтобы они не смогли тихо закрыть меня. Теперь им придётся закрывать меня громко.

– И это хуже, – сказал он.

– И это шанс, – ответила я.

Я посмотрела вниз – туда, где стоял Рин. Он держался за Марин лоток, глаза огромные. Он видел толпу, слышал “соль снежника”, слышал “Дом”.

– Иди ближе, – сказала я ему тихо. – Но руку не показывай.

Он кивнул и подошёл, как тень.

Мы двинулись к канцелярии.

В дознавательском отделе пахло чернилами и холодом. Здесь даже печи грели так, будто им запрещено быть щедрыми.

Сиверс встретил нас не удивлением – раздражением. Он явно не любил, когда дело выходит из кабинета на улицу.

– Леди Элария, – сказал он, глядя на толпу за моей спиной, – вы решили привести ко мне рынок?

– Я привела свидетелей, – сказала я. – Вы любите признания. Я люблю факты.

Сиверс окинул взглядом Тарна, Мару, Аглаю, женщину в платке, ещё пару рыбаков. Потом взгляд скользнул к Феликсу, и его бровь чуть дёрнулась.

– Брант, – сказал он. – Конечно.

– Я тоже рад вас видеть, – ответил Феликс. – Хотя это ложь.

Сиверс холодно улыбнулся.

– Вы пришли мешать расследованию?

– Мы пришли делать расследование настоящим, – сказала я. – У меня изъяли мешочек “соли снежника” как вещдок. Я прошу сравнить его с содержимым гильдейского “официального” лекарства. Публично. При свидетелях.

Сиверс помолчал.

– Экспертиза проводится по правилам, – сказал он наконец.

– По правилам гильдии? – спросила Мара резко.

Сиверс посмотрел на неё, как на камешек на сапоге.

– По правилам канцелярии, – сказал он.

– А канцелярия боится Дома, – сказала Аглая так спокойно, что в комнате стало тихо.

Сержант у двери шумно вдохнул, будто хотел остановить слова, но уже было поздно.

Сиверс поднял руку.

– Довольно, – сказал он. – Я слышу вас. И я вижу, что вы умеете создавать давление. Это… – он посмотрел на меня, – необычно.

– Я умею лечить, – сказала я. – А давление – это симптом. Если оно растёт, значит, проблема внутри.

Феликс хмыкнул.

Сиверс посмотрел на него.

– Вы подтверждаете, что в “официальном” есть холодная соль?

– Подтверждаю, – сказал Феликс. – И могу показать реакцию.

– У вас нет допуска, – сухо сказал Сиверс.

– У меня есть глаза, – ответил Феликс. – И у людей за вашей дверью – тоже.

Сиверс снова помолчал. Я видела: он решает не “что правда”, а “что выгоднее”: закрыть нас тихо – теперь невозможно. Значит, надо сделать вид, что он всё контролирует.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Я назначаю проверку гильдейского препарата. В присутствии двух свидетелей. Не толпы.

– Двух? – Мара вспыхнула.

– Двух, – отрезал Сиверс. – Если вы хотите, чтобы я вообще это делал.

Я подняла ладонь, успокаивая Мару.

– Хорошо, – сказала я. – Два свидетеля. Пусть будет Тарн и Мара. И Феликс как специалист.

– Брант не специалист, – сказал Сиверс.

– Он был городским лекарем, – сказала я. – И если вы хотите, чтобы люди верили, вам нужен кто-то, кому они верят. Ваши печати им уже не помогают.

Сиверс посмотрел на меня долго. Потом кивнул.

– Хорошо. Брант присутствует. Но если он устроит цирк – я выведу его лично.

Феликс улыбнулся.

– Я люблю, когда меня выводят лично, – сказал он.

Сиверс проигнорировал.

– А теперь, – продолжил он, – о вас, леди Элария. У вас остаётся обвинение в незаконной торговле без допуска. И… – он посмотрел в бумаги, – в подрыве общественного порядка.

– Я лечила, – сказала я. – И буду лечить.

– Вы будете лечить, если не хотите сесть, – сказал Сиверс. – А теперь – уходите. Я не устраиваю митинги.

Мы вышли. Толпа снаружи загудела – люди хотели продолжения. Я подняла руки.

– Они проверят, – сказала я громко. – Сегодня. При свидетелях. И я не закрываю лавку. Пока люди болеют – я работаю.

Кто-то закричал “правильно!”, кто-то перекрестился. И я поняла: если сейчас отступлю, меня съедят не только гильдия и Дом – меня съест собственная репутация. “Ведьма-лекарка” – это хорошо, пока лечишь. Но стоит оступиться – и толпа станет первой дубинкой.

Мы разошлись ближе к вечеру. Маленький круг остался со мной: Аглая пошла со мной до дома, Мара обещала принести ещё огневики, Тарн – привести двух рыбаков, если придёт стража. Феликс… Феликс шёл рядом молча, пока мы не свернули на мою улицу.

– Ты понимаешь, что тебя теперь не отпустят? – спросил он наконец.

– Меня и так не отпускали, – ответила я.

Он усмехнулся.

– Ладно, аптекарь, – сказал он. – Я зайду позже. Если тебя не сожгут к ночи.

– Спасибо за оптимизм, – сказала я.

– Это не оптимизм, – ответил он. – Это статистика.

Я хотела спросить, что он имеет в виду, но он уже ушёл, растворившись в городе.

Рин всю дорогу молчал. Только когда мы вошли в дом, он тихо спросил:

– Они проверят… и тогда меня не заберут?

Я посмотрела на него.

– Если они признают, что меня подставили, – сказала я, – у них будет меньше поводов ломать мне жизнь бумагами. Но Дом… – я сглотнула, – Дом не нуждается в поводах.

– Тогда зачем? – спросил он.

– Затем, что я не люблю, когда меня делают виноватой, – сказала я. – И затем, что пока я занята их бумагами, я не могу защищать тебя по-настоящему.

Он кивнул, будто понял.

Я разожгла печь, поставила воду, начала готовить на ночь настои – больше людей придёт, это было ясно. И если гильдия решит ударить – она ударит ночью.

Я закрыла ставни, проверила задвижку, положила ступку на прилавок, как талисман.

– Спать будешь наверху? – спросила я Рина.

– Здесь, – сказал он сразу. – У печи.

– Тогда ближе к стене, – сказала я. – И если услышишь… – я не договорила.

Он кивнул.

И всё же, несмотря на усталость, я не могла успокоиться. Внутри жило ощущение, будто воздух перед трещиной снова становится плотным.

Пахло не только травами. Пахло бедой.

Ночью меня разбудил запах.

Сначала я подумала, что это смола в настое слишком сильно закипела. Потом – что кто-то уронил свечу. Потом – что мне просто мерещится после такого дня.

Но запах был настоящий.

Дым.

Я вскочила, споткнулась о табурет и побежала в лавку. Дым шёл не из печи. Он шёл из-под двери. Из лавки.

– Нет… – выдохнула я.

Я распахнула дверь в лавку – и горячий воздух ударил в лицо.

У прилавка пламя уже лизало пол, цеплялось за деревянные ножки, за коробки, за сухие травы. Огонь был жадный – сухие листья горят быстро. И дым был густой, чёрный, как чужая злость.

– Рин! – закричала я, и голос сорвался. – Рин, вставай!

Я бросилась к печи – там, где он должен был лежать. Накидка была. Рина не было.

– Рин?! – я оглянулась, не веря.

Пламя треснуло выше, стеклянная банка лопнула с выстрелом. Осколки посыпались на пол, как ледяной дождь.

Я схватила ведро – пустое. Проклятье. Вода была в кувшине на кухне. Я метнулась, чуть не упала на скользком полу, схватила кувшин – и вылила на огонь.

Вода зашипела, но огонь только разозлился: сухие травы вспыхивали снова.

– Помогите! – закричала я в окно, распахивая ставню. – Пожар!

Снаружи кто-то закричал в ответ, кто-то побежал. Где-то зазвенел колокол – тревожный, короткий.

Я снова кинулась в дом.

– Рин! – хрипела я, бегая от кухни к лестнице, от лестницы к лавке. – Где ты?!