Текст книги "Развод с ледяным драконом. Аптека опальной попаданки (СИ)"

Автор книги: Лилия Тимолаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

– Сядь, – сказала я. – Сюда. На ящик.

– Не надо… – он попытался отмахнуться.

– Надо, – я была тверже, чем чувствовала. – Ты хочешь упасть лицом в рыбу?

Он слабо усмехнулся и всё же сел.

– Что делать? – спросила женщина-травница уже другим тоном – не торговым, а человеческим.

Я быстро, почти механически, стала думать: согреть, разогнать, облегчить дыхание. В моём мире я бы вызвала скорую. Здесь – я сама “скорая”.

– У тебя есть горячая вода? – спросила я у травницы.

– Есть кипяток в котелке, – она ткнула пальцем за лоток.

– Мёд? – спросила я у соседки, продающей хлеб и сладости.

– Есть, – та настороженно кивнула.

– Острое? – я огляделась.

– Перец есть! – крикнул кто-то.

– Дайте щепотку, – сказала я.

Люди зашевелились. Кто-то подал кружку, кто-то – ложку. Я ссыпала в кружку щепотку огневики, капнула мёда, бросила крупинку перца, залила кипятком. Размешала.

– Пей, – сказала я Тарну. – Маленькими глотками. И дыши медленно. Не глотаешь воздух – дышишь.

– Ты кто… – прохрипел он.

– Аптекарь, – сказала я. – Пока ещё.

Он сделал глоток. Лицо перекосилось.

– Горько…

– Терпи, – сказала я, и это прозвучало не жестоко, а по делу. – Второй глоток.

Он выпил ещё. Кашель накрыл его, но уже другой – влажнее, “живее”. Белый пар стал тоньше.

– Ого… – прошептала травница.

– Ему нужно тепло, – сказала я. – И не гильдейское варево. И никакого алкоголя.

– А что тогда? – спросила женщина из толпы.

Я подняла голову и увидела, что вокруг нас собрались люди. Слухи на рынке рождаются быстрее, чем снежинки.

– Согревающий сбор, – сказала я. – Но не один огневик. Нужна ещё смола, горечь, мята… И главное – дозировка.

– Дозировка? – переспросили.

– Количество, – поправилась я. – Иначе можно сжечь желудок, а белый мороз останется.

Кто-то перекрестился. Кто-то прошептал: “ведьма…”

Травница наклонилась ко мне.

– Ты правда из аптеки Нордхольм?

– Да, – сказала я. – И у меня долги. До заката.

Она посмотрела на Тарна, который уже дышал ровнее, и вдруг быстро сунула мне в ладонь связку огневики.

– Бери, – сказала она. – В долг. Только… – она понизила голос, – осторожней. Сейчас тебя увидели.

– Пусть, – сказала я.

– Дурная, – пробормотала она, но в глазах у неё было что-то тёплое.

Я поблагодарила, схватила ещё пару мешочков с травами, которые она сунула “впридачу”, и почти бегом пошла домой.

В голове стучало одно: закат. печать. мальчик.

И ещё – “Снежные”.

Когда я вернулась, дверь была заперта изнутри. Хорошо. Значит, мальчик слушался.

– Это я, – сказала я. – Открывай.

Щёлкнул замок. Мальчик выглянул – бледный, но живой.

– Ты… вернулась, – сказал он так, будто не верил.

– Я обещала, – ответила я, входя. – А я не люблю нарушать обещания.

Я разложила травы на столе.

– Ты ел? – спросила я.

Он покачал головой.

– Тогда сейчас будет… каша? – я оглядела кухню. – Если найду хоть что-то, что можно назвать кашей.

В шкафу нашлась крупа – старая, но не испорченная. Я поставила горшок на печь, добавила воды, щепотку соли. Запах был бедный, но настоящий. Быт начинается с простого: чтобы было чем жить.

Пока каша варилась, я смешивала сборы, делала маленькие пакетики из старой бумаги, подписывала – аккуратно, чтобы самой не перепутать. Руки двигались быстро, привычно. В этот момент я почти забывала, что я – “опальная”. Я была аптекарем.

В дверь постучали.

Я вздрогнула.

– Кто? – крикнула я, вытирая руки о юбку.

– Пристав, – ответили снаружи.

Слишком рано.

Я посмотрела в окно. Небо уже начинало темнеть – зимний день короткий. Гренн стоял на крыльце и улыбался так, будто пришёл за своей любимой игрушкой.

– Не открывай, – шепнул мальчик и вцепился мне в рукав.

– Я открою, – сказала я тихо. – Но ты – наверх. Сейчас.

Он замотал головой, но я наклонилась и строго сказала:

– Спрячься. И молчи.

Он сорвался с места, как тень, и исчез на лестнице.

Я открыла дверь.

– Миледи, – Гренн вошёл, не дожидаясь приглашения. – Закат близко. Деньги?

Я протянула ему ладонь. В ней было… три кроны и горсть медяков – всё, что мне дали на рынке “на сдачу” за помощь. Крохи. Смешно.

– Это аванс, – сказала я. – И доказательство, что я могу зарабатывать. Дайте мне неделю.

Гренн посмотрел на монеты, будто на оскорбление.

– Неделю? – он рассмеялся. – Вы думаете, канцелярия ждёт, пока вы будете играть в лавочку?

– Я не играю, – сказала я. – Я лечу. Люди болеют. “Белый мороз” – не шутка. Если вы опечатаете аптеку, куда они пойдут?

– К гильдейским, – спокойно ответил он.

– К тем, от чьего “официального” варева они мрут? – я сделала шаг ближе. – Вы знаете, что происходит на рынке?

Гренн чуть прищурился.

– Миледи, осторожней с обвинениями. Гильдия – не ваш бывший муж. Её печати куда больней.

– А мои люди? – спросила я резко. – Мой город? Я теперь здесь. И я не хочу, чтобы он умер изнутри, пока вы считаете медяки.

Гренн помолчал. Я видела, как в нём борются два чувства: желание поставить меня на место и желание… не выглядеть полным идиотом, если вдруг правда начнёт пахнуть.

– Неделя – нет, – сказал он наконец. – Три дня.

– Три дня – и что?

– И вы приносите хотя бы половину суммы, – Гренн улыбнулся. – Или я ставлю печать.

– Три дня, – повторила я, как будто проверяла дозировку. – Хорошо. Но сегодня вы ничего не опечатываете.

– Сегодня я могу опечатать прямо сейчас, – мягко напомнил он.

– Можете, – согласилась я. – Но тогда завтра на рынке будет не один Тарн, а десять. И кто-нибудь спросит, почему пристав закрыл единственную аптеку, где помогают.

– Тарн? – Гренн поднял бровь. – Вы уже знакомы с Тарном?

Я внутренне выругалась. Слишком много сказала.

– Случайно, – сказала я ровно. – Он кашлял белым паром. Я дала согревающий настой. Ему стало легче.

– Миледи, – Гренн вздохнул. – Вы либо глупая, либо смелая. А чаще это одно и то же.

– Тогда считайте меня глупой, – сказала я. – И дайте мне три дня.

Он посмотрел на меня долго. Потом вдруг сделал шаг в сторону лестницы.

– А кто у вас наверху? – спросил он лениво, будто просто интересовался.

У меня сердце ударило где-то в горле.

– Никого.

– Странно, – Гренн поднял голову. – Мне показалось, кто-то бежал. Дети, наверное? Или… мыши?

Он сделал шаг к лестнице.

– Не надо, – сказала я, и голос сорвался.

Гренн остановился. Улыбка стала шире.

– Ага. Значит, всё-таки “не мыши”.

Сверху раздался тихий кашель. Белый пар – я почти видела его в воображении.

Гренн медленно повернулся ко мне.

– Миледи… – сказал он, уже другим тоном. – Вы понимаете, что укрывать кого-либо без регистрации – нарушение? Особенно… – он сделал паузу, – если этот кто-либо интересен “Снежным”.

Мир сузился до одной мысли: он знает.

– Я никого не укрываю, – сказала я.

Гренн шагнул к лестнице, и я бездумно встала перед ним.

– Отойдите, – сказал он, и в голосе мелькнул металл. – Не заставляйте меня звать стражу.

– А если я заставлю? – спросила я, и сама удивилась собственной наглости.

Гренн наклонился ближе.

– Тогда придут не городские, – прошептал он. – Тогда придут “Снежные”. И поверьте, миледи, они забирают не только имущество.

Сверху – шорох. Тихие шаги. Мальчик, вопреки всему, спустился на пару ступенек. Он стоял там, в полумраке, маленький и отчаянный, и смотрел на пристава так, будто видел в нём не человека, а дверь в кошмар.

– Вот он, – спокойно сказал Гренн, и его взгляд стал хищным. – Я так и думал.

Мальчик сжал запястье второй рукой, будто хотел спрятать метку. Но она всё равно светилась сквозь кожу – холодно, бело.

– Миледи, – Гренн выпрямился. – Вы даже не представляете, во что влезли. Это – не просто ребёнок. Это… – он сделал паузу, – дело герцога.

У меня внутри что-то щёлкнуло. “Герцога”. Одного-единственного, чьё имя я уже слышала сегодня слишком много раз.

Мальчик посмотрел на меня. Губы дрогнули.

– Пожалуйста… – прошептал он и, почти не слышно, добавил имя, как заклинание, как последний шанс: – Кайрен…

Я замерла.

– Не отдавайте меня “Снежным”, – выдохнул он. – Он… он не должен узнать.

Глава 3. Белый мороз и чёрная печать

– Не отдавайте меня “Снежным”, – выдохнул мальчик. – Он… он не должен узнать.

Гренн смотрел на него, как на мешок с золотом, который сам подполз к его сапогам. А я – как на живое существо, которое пытаются превратить в строку в ведомости.

– Миледи, – пристав заговорил мягко, почти участливо, – вы же умная женщина. Вы понимаете, что держать у себя… это – не просто риск. Это приглашение на казнь.

– “Это” – ребёнок, – сказала я. – Не вещь.

Гренн усмехнулся, не отрывая взгляда от ледяной метки на тонком запястье.

– В этом городе вещи иногда живут дольше людей. А этот ребёнок… – он сделал паузу и качнул головой. – Он принадлежит герцогу.

– Люди не принадлежат, – сказала я, чувствуя, как ступка в моих руках снова становится тяжёлой и очень убедительной.

– Ох, миледи, – вздохнул Гренн. – Сразу видно: вы здесь недавно.

Он шагнул на ступеньку ближе, и мальчик инстинктивно отступил, прижимая руку к груди. Метка сверкнула белым. В моей памяти вспыхнул зал дворца, перо, печать развода на моём запястье – и то же самое холодное жжение, как поцелуй ножа.

– Вы хотите его забрать? – спросила я.

– Я хочу сделать так, чтобы меня не сняли с должности, – спокойно ответил Гренн. – И чтобы вы остались живы. Это, знаете ли, тесно связано.

– Не делайте вид, что вы меня спасаете, – сказала я. – Вы пришли за печатью на дверь. А нашли ребёнка и теперь думаете, как бы на этом заработать.

Один из его громил хохотнул, но тут же замолчал, когда я на него посмотрела.

Гренн не обиделся. Он только поправил плащ.

– Заработать? Возможно. Но главное – не попасть под “Снежных”. Вы слышали, как они ходят? Не как люди. Как… – он понизил голос, – как мороз по стеклу. Тихо. И уже поздно, когда увидишь.

Мальчик вздрогнул всем телом.

– Не пугайте его, – сказала я резко.

– Я пугаю вас, – поправил Гренн. – Его уже пугали. Итак. Варианты. Первый: вы отдаёте ребёнка мне, я делаю вид, что нашёл его сам, и утром он уже в руках тех, кто знает, что с ним делать. Второй: вы прячете его, а я ухожу и пишу рапорт – и к утру “Снежные” сами ломают вам дверь.

– Третий вариант? – спросила я, хотя прекрасно понимала, что “третий” в их мире – это обычно “плохой для тебя”.

Гренн улыбнулся:

– Вы учитесь.

Я молчала.

– Третий, – сказал он, – вы регистрируете его. Как… найденного. Как сироту. Да, да, не смотрите так – есть такая процедура. Канцелярия выдаёт временную бумагу. Бумага – щит. Не абсолютный, но щит. Без бумаги вас можно забрать просто потому, что кому-то захотелось. С бумагой – уже придётся объяснять.

– И вы готовы помочь мне с бумагой? – спросила я.

– Я готов помочь себе, – честно сказал Гренн. – Вы оформляете ребёнка через мою контору. Я получаю сбор за оформление. И… – он наклонился ближе, – вы не держите меня за дурака и не скрываете от меня, что эта метка означает.

– А что она означает? – спросила я.

Гренн посмотрел на мальчика, потом на меня.

– Это знак дома Нордгреев, миледи. Знак крови. Вы ведь были… – он усмехнулся, – частью этого дома. Неужели не узнаёте?

Я сжала зубы. Я была “частью” ровно до того момента, пока герцогу не стало удобно выкинуть меня на мороз.

– Узнаю, – сказала я. – И именно поэтому я не отдам его “Снежным”.

– Тогда бумага, – отрезал Гренн. – И быстро. Завтра утром я приду с бланками. И если ребёнок исчезнет – я умою руки. Поняли?

– Поняла, – сказала я. – А что с долгом?

– Долг – отдельно, – Гренн будто даже обрадовался, что можно вернуться к любимому. – Три дня. Половина суммы. Иначе печать.

– Я работаю, – сказала я. – Я уже заработала сегодня.

– Три кроны и горсть медяков? – он фыркнул. – Миледи, я видел, как тонут корабли. Они тоже начинали с “я уже набрал воды в ведро”.

Я не отвела взгляд.

– Тогда вы увидите, как спасают лавки, – сказала я.

Гренн секунду смотрел на меня, будто пытался понять, издеваюсь я или правда настолько упрямая. Потом хлопнул ладонями.

– Ладно. На сегодня я ухожу без печати. Но запомните: я сделал вам одолжение, и одолжения в Морозном Рейде всегда возвращают. Деньгами. Или кровью.

Он развернулся к своим громилам.

– Пошли.

Они вышли, оставив после себя запах мокрой шерсти и чужой уверенности. Дверь захлопнулась. В доме стало слышно, как потрескивает огонь в печи – будто он тоже выдохнул.

Я медленно повернулась к мальчику.

Он стоял на ступеньке и всё ещё держал руку на запястье, словно боялся, что метка выскользнет и выдаст его миру.

– Ты слышал? – спросила я тихо. – Завтра будут бумаги.

– Бумаги… – повторил он так, будто это было слово из другой жизни. – Это спасёт?

– Иногда спасает даже листок, если его правильно держать, – ответила я. – Пойдём. Тебе надо лечь.

– Я не хочу наверх, – прошептал он. – Там… холодно.

– Тогда на кухне, – сказала я. – У печи.

Он послушно пошёл за мной, но на пороге кухни остановился и спросил неожиданно взрослым голосом:

– Ты… тоже его боишься?

Я знала, кого он имеет в виду. Ледяного. Герцога. Кайрена.

Я посмотрела на своё запястье. Печать развода зудела, будто напоминая: “порядок”.

– Я боюсь не его, – сказала я честно. – Я боюсь того, как здесь любят “порядок”. А он… – я сглотнула, – он часть этого порядка.

Мальчик кивнул, будто понял слишком много.

– Ты сказала, что не отдашь, – напомнил он.

– Я сказала, – подтвердила я. – Значит, не отдам.

Он чуть расслабился. И в этой маленькой расслабленности было больше доверия, чем я ожидала в первый же день.

Ночь я почти не спала.

Пока мальчик дышал у печи, свернувшись клубком на старой накидке, я ходила по дому и слушала, как он скрипит. Как будто дом разговаривал со мной: “я старый, я дырявый, я не держу тепло, но если ты меня не бросишь – я, может, удержу тебя”.

Я поднялась на второй этаж, неся свечу, и осмотрела комнаты. В одной – пустая кровать и шкаф, в другой – нечто вроде кладовки. Окно заклеено бумагой. Щели в рамах. Холод залезал туда без стука.

– Первое: утеплить, – пробормотала я.

Потом вернулась вниз и занялась аптекой.

Быт – это не романтика. Быт – это “где взять воду” и “почему банка треснула”. Но мне нужен был этот быт, как якорь. Он не давал утонуть в мысли о герцоге и “Снежных”.

Я вытащила из-под прилавка всё, что можно было вытащить: пустые банки, полупустые, крышки, тряпки. Нашла в кладовке ведро – дырявое. Нашла ковш – ржавый. Нашла старую швабру – сломанную.

– Прекрасно, – сказала я сама себе. – Дом мечты.

Утром я разбудила мальчика запахом каши.

– Ешь, – сказала я, ставя перед ним миску. – Тёплое – это лекарство.

Он осторожно взял ложку.

– Ты… не уходишь? – спросил он, не поднимая глаз.

– Я уйду за водой и банками, – ответила я. – Но не далеко. И ты пойдёшь со мной.

Он замер.

– Я не могу, – выдохнул он. – Они увидят.

– Если ты будешь прятаться в доме, тебя найдут быстрее, – сказала я. – В городе легче быть невидимым, если ты… обычный. А обычные дети ходят с хозяйкой на рынок.

– Я не обычный, – прошептал он.

– Тогда будем притворяться, – сказала я. – Я умею.

Он посмотрел на меня – и впервые в его взгляде мелькнуло что-то вроде любопытства.

– Как?

– Как все, – ответила я и потянулась к его руке. – Дай запястье.

Он отдёрнул руку резко, будто я хотела причинить боль.

– Я не сделаю тебе больно, – сказала я. – Я спрячем метку.

Он замялся, но потом протянул руку. Метка на коже была ледяной на вид, и от неё действительно шёл холод – как от металла зимой.

Я обмотала запястье полоской ткани – отрезала от старой простыни – и завязала узел.

– Болит? – спросила я.

– Нет, – ответил он.

– Тогда слушай. Ты – мой помощник, – сказала я. – Мой… ученик. Мне нужно, чтобы ты делал то, что я скажу. И чтобы ты молчал, когда надо.

– Я умею, – сказал он тихо.

– Верю, – я вздохнула. – Как тебя звать?

Он отвёл глаза.

– Не помню, – повторил прежнее.

– Ладно, – сказала я. – Тогда я буду называть тебя Рин. Подходит?

– Почему Рин?

– Потому что коротко, – ответила я. – И потому что ты похож на северный ветер. Он тоже приходит, когда его не ждут, и делает жизнь сложнее. Но без него… – я пожала плечами, – было бы скучно.

Он не улыбнулся, но уголки губ дрогнули.

– Рин, – повторил он будто пробуя имя на вкус. – Хорошо.

– Хорошо, Рин, – сказала я. – Пойдём за водой.

У колодца на улице стояли женщины с вёдрами. Они смотрели на меня так, как смотрят на чужую беду: с любопытством и осторожностью, чтобы не заразиться.

– Это она, – шепнула одна другой. – Та самая. Герцогиня… бывшая.

– Не смотри, – ответили ей. – Ещё сглазит.

Я взяла ведро – чужое, у соседки попросила. Своё было дырявое, как моя удача.

– Вернёте? – спросила соседка, женщина с широкими плечами и руками, как у прачки. Голос у неё был крепкий, как верёвка.

– Верну, – сказала я. – И если надо – заплачу.

Она хмыкнула.

– Платить будешь приставу. Мне лучше… – она понизила голос, – не связываться.

– Почему? – спросила я.

Она кивнула на Рина.

– Потому что ты уже связалась, миледи.

Я напряглась.

– Вы видели?

– В Морозном Рейде все всё видят, – сказала женщина. – Просто не все потом живут достаточно долго, чтобы рассказать.

– А вы живёте, – заметила я.

– Потому что я молчу, – она криво улыбнулась. – Зовут меня Аглая. И если хочешь мой совет: не лезь к гильдейским и не зли “Снежных”. Тогда, может, и проживёшь.

– А если я уже злю? – спросила я.

Аглая посмотрела на меня внимательно и вдруг сказала:

– Тогда учись кусаться.

Она взяла у меня ведро, помогла опустить в колодец, потом подняла – легко, как будто вода ничего не весила.

– Твой мальчишка… – она кивнула на Рина. – Слабый.

– Болеет, – ответила я.

– Сейчас многие болеют, – Аглая сплюнула в снег. – Белый мороз. Гильдия говорит – простуда. А я говорю – беда. Потому что у простуды не бывает такого… – она махнула рукой в сторону Рина, – такого взгляда.

Рин прижал плечи, будто хотел стать меньше.

– Что люди говорят? – спросила я, хотя не хотела знать.

– Говорят, что в порту кто-то травит воздух, – ответила Аглая. – Говорят, что рыба стала “холодной”, будто её из ледника достали. Говорят, что гильдейские алхимики варят “официальное” и берут за бутылку три кроны, а потом люди всё равно синеют. Говорят… – она прищурилась, – что ты ведьма, раз умеешь лечить дешевле.

– Я аптекарь, – сказала я.

– Для них это одно и то же, – Аглая пожала плечами. – Ладно. Ведро бери. Только верни до вечера.

– Верну, – повторила я.

– И ещё, – Аглая наклонилась ближе. – Если к тебе придут гильдейские – не спорь. Они любят бумажки. И любят, когда их боятся.

– Я не умею бояться бумажек, – сказала я.

Аглая усмехнулась:

– Тогда учись. Или научишься на своей шкуре.

Мы ушли с водой и с тяжёлым ощущением, что даже колодец здесь смотрит на тебя с подозрением.

Дома я первым делом напоила Рина тёплым настоем и заставила его сидеть у печи, пока сама мыла банки.

– Зачем? – спросил он, наблюдая, как я кипячу воду и выскребаю остатки старых порошков.

– Потому что грязь – это тоже болезнь, – сказала я. – И потому что если люди придут – у меня должна быть чистая тара.

– Люди придут? – он напрягся.

– Придут, – сказала я. – На рынке меня видели. Помощь – это реклама. А у меня долг.

– Долг… – Рин будто попробовал слово на вкус. – Это когда… тебя забирают?

– Иногда, – призналась я. – Иногда забирают дом. Иногда свободу. Иногда… – я посмотрела на его повязку, – детей.

Он замолчал.

Я тоже. Потому что говорить об этом было легче, чем думать.

Первый стук в дверь прозвучал ближе к полудню.

Я как раз подписывала бумажные пакетики: “согревающий сбор №1”, “согревающий сбор №2”. Не “официально”. Но хотя бы аккуратно.

– Открывайте! – донёсся женский голос. – Аптека!

Я вытерла руки, вдохнула – и открыла.

На пороге стояла женщина в платке, глаза красные от ветра и тревоги.

– Вы… Нордхольм? – спросила она.

– Была, – ответила я. – Чем помочь?

– Тарн сказал… – она запнулась, – что вы дали ему питьё, и он не умер. У меня муж… – она повернулась и махнула рукой.

За ней стоял мужчина, опираясь на стену. Он был бледный, губы синеватые. И когда он кашлянул, изо рта вылетел белый пар.

– Заходите, – сказала я сразу.

– У нас нет денег, – быстро сказала женщина, будто защищаясь.

– Сначала – жить, потом – деньги, – отрезала я. – Садите его сюда.

Я усадила мужчину на табурет у печи, сунула ему в руки кружку тёплой воды.

– Не глотать сразу, – сказала я. – Маленькими глотками. Дышать носом.

– Вы… кто… – прохрипел он.

– Аптекарь, – ответила я. – Пока меня не опечатали.

Женщина дернулась.

– Пристав придёт?

– Пристав уже был, – сказала я. – И придёт снова. Поэтому мне нужны клиенты. И порядок. И… – я быстро осмотрела мужчину, – мне нужна ваша “официальная” бутылка.

Женщина моргнула.

– Какая?

– Та, что вы купили у гильдейских, – сказала я. – У вас есть?

Она вытащила из-за пазухи маленький пузырёк с голубой пробкой.

– Три кроны, – прошептала она с ненавистью. – А ему хуже.

Я взяла пузырёк и сразу почувствовала странное: стекло было холоднее, чем должно быть. Будто внутри лежал кусочек льда.

– Хорошо, – сказала я. – Сейчас посмотрим, что они вам продали.

– Вы не боитесь? – прошептала женщина.

– Я уже разведена, – сказала я. – После этого мало что страшно.

Она странно хмыкнула, и в этом хмыке было больше человеческого, чем в половине моих вчерашних разговоров.

Я смешала настой: огневика, смола, чуть мяты, щепотка горечи – и мёд, чтобы не вырвало сразу. Дала мужчине.

– Горько, – прохрипел он.

– Живи, – сказала я. – Тогда будет горько недолго.

Он выпил. Закашлялся. Белый пар стал тоньше.

Женщина закрыла рот ладонью.

– Ох…

– Ему нужно тепло и покой, – сказала я. – И никакого “официального”.

– А что тогда пить? – спросила она.

– Это, – я кивнула на кружку. – Дважды в день. И не перебарщивать. Я напишу дозировку.

– Сколько? – женщина напряглась.

Я посмотрела на её руки. Трещины. Грубая кожа. Бедная.

– Медяк за пакетик, – сказала я. – И если не будет – принесёте потом.

Женщина расплакалась неожиданно тихо.

– Спасибо…

– Не надо “спасибо”, – я махнула рукой. – Лучше скажите людям: не пейте то, что вас убивает.

Она ушла с мужем, а через час пришли ещё двое. Потом ещё. К вечеру у моей двери уже стояли люди – и кто-то шептал, кто-то крестился, кто-то называл меня ведьмой.

– Ведьма лечит, – сказала одна старуха, оглядывая мою лавку, будто искала рога на полке. – Значит, и сглаз снять может?

– Сглаз снимают, когда перестают лезть в чужую жизнь, – ответила я. – Вам что надо?

Старуха фыркнула, но пакетик купила.

Рин сидел на табурете в углу, тихий, как тень. Иногда он подавал мне чистую кружку, иногда подбрасывал дрова. И каждый раз, когда дверь открывалась, он напрягался, будто ждал, что войдёт не клиент, а “Снежные”.

К вечеру у меня на столе лежала кучка монет – всё ещё смешная, но уже настоящая. И пузырёк с “официальным” лекарством.

Я закрыла дверь, повернула задвижку и выдохнула.

– Видишь? – сказала я Рину, поднимая монеты. – Это называется “работать”.

Он смотрел на монеты без интереса.

– Это спасёт? – спросил он.

– От пристава – частично, – сказала я. – От “Снежных” – не знаю.

Он опустил взгляд на повязку на запястье.

– Они всё равно придут, – тихо сказал он.

– Тогда мы будем готовы, – ответила я.

И впервые это прозвучало не как утешение, а как план.

Пузырёк я отнесла на склад – в “кабинет”, где стоял стол и лежали книги. Зажгла свечу, поставила пузырёк перед собой, осторожно вынула пробку.

Запах ударил сразу: холодный металл и что-то… будто мокрый камень. Это не было травяным. Это не было “согревающим”. Это было… чужим.

Я капнула одну каплю на ложку и поднесла к свечке.

Капля не потекла. Она будто схватилась тонкой коркой, как вода на морозе.

– Интересно, – пробормотала я.

Я вспомнила банку “соль снежника”, которую нашёл Гренн. Тогда я не знала, что это. Теперь знала хотя бы одно: холод в лекарствах – подозрителен.

Я взяла щепотку огневики, размяла в ступке, добавила каплю “официального” – и следила, что будет.

Смесь резко потемнела. По краям выступили мелкие кристаллы – белые, как сахар, но с острым блеском.

– Соль, – прошептала я. – Но не обычная.

Я поднесла кристалл к языку – совсем чуть-чуть, едва касаясь. В прошлой жизни я бы так не сделала. В прошлой жизни у меня были тест-полоски и лаборатория. Сейчас у меня было только тело и опыт.

Вкус был… как ледяной ожог. И сразу язык словно онемел.

Я резко выплюнула и запила тёплой водой.

– Твою же… – прошептала я, утирая губы. – Это не лекарство. Это…

Это могло быть что угодно: замедляющий яд, компонент, который усиливает “белый мороз”, “подсадка” на гильдейские бутылки. Но одно я поняла точно: если человек с белым морозом пьёт это, ему становится хуже.

Я сидела и смотрела на пузырёк, пока свеча не стала капать воском.

В дверь снова постучали.

Я вздрогнула. Вечер. Клиенты уже ушли. Кто ещё?

– Открывайте! – донёсся голос. Мужской. Уверенный.

Рин поднял голову, и я увидела, как он побледнел.

– Тихо, – шепнула я. – Иди на кухню.

– Нет, – он вцепился в край стола.

Я встала, взяла ступку – как символ того, что у меня хотя бы что-то есть – и пошла к двери.

– Кто? – спросила я.

– Гильдия алхимиков, – ответили снаружи. – Проверка. Жалоба.

Жалоба. Конечно.

Я открыла.

На пороге стоял мужчина в длинном тёмно-синем плаще, украшенном серебряными знаками, похожими на стилизованные колбы. Лицо – сухое, вытянутое, глаза – светлые и холодные, но не как у герцога. Скорее как у человека, который привык смотреть на других сверху вниз.

За его спиной – двое помощников с ящиками и один городской стражник.

– Леди Элария Нордхольм, – произнёс он, будто читая протокол. – Я мастер-алхимик Лоран Вейл. Уполномочен гильдией проверить вашу лавку на предмет незаконной торговли и… – он вдохнул, – опасных смесей.

– Опасных? – переспросила я.

– Не надо играть, миледи, – Лоран чуть улыбнулся. – По городу ходят слухи, что вы лечите “белый мороз” без допуска. Это нарушение. И угроза общественному порядку.

– Общественному порядку угрожает болезнь, – сказала я. – А не моя печь.

– Болезнь под контролем гильдии, – спокойно сказал Лоран. – И вы, как частная лавка, обязаны подчиняться.

– У меня есть право торговать на своей территории, – сказала я. – Это мой дом и моя лавка.

– Ваша лавка в долгах, – мягко напомнил стражник. – А долги иногда… меняют владельцев.

Лоран сделал шаг внутрь, не дожидаясь приглашения.

– Покажите лицензию, – сказал он.

– Лицензия была у прежней хозяйки, – ответила я. – Я… только вступила во владение.

– Тогда вы не имеете права лечить, – Лоран кивнул своим помощникам. – Опись. Забираем всё, что похоже на “согревающие сборы”.

– Нет, – сказала я.

Один из помощников остановился.

Лоран посмотрел на меня, будто я сказала что-то неприличное.

– Простите?

– Я сказала “нет”, – повторила я. – Вы не будете забирать мои травы.

– Миледи, – Лоран вздохнул, – вы правда хотите спорить с гильдией? Гильдия может закрыть вас одним письмом.

– Письма я уже видела, – сказала я. – И я вижу, как “официальное” лекарство помогает людям синееть.

Лоран замер на секунду. Улыбка исчезла.

– Вы обвиняете гильдию?

– Я говорю, что ваши бутылки холодные, – сказала я. – И что люди после них кашляют белым паром сильнее.

– Вы не понимаете алхимии, миледи, – голос Лорана стал чуть жёстче. – Не лезьте туда, где вы – дилетант.

– Я понимаю симптомы, – сказала я. – И понимаю, когда человека добивают “лечением”.

– Довольно, – Лоран махнул рукой. – Осмотр. Немедленно. Если найдём незаконные смеси – лавка будет опечатана гильдией. И тогда пристав вам покажется добрым родственником.

– Вы угрожаете? – спросила я.

– Я предупреждаю, – поправил он.

Его помощники уже рылись в ящиках. Один вытащил мои пакетики со сборами, понюхал.

– Обычные травы, мастер, – сказал он неуверенно.

– Обычные травы в обычных руках – да, – отрезал Лоран. – А в руках опальной – повод для беды.

Я почувствовала, как внутри поднимается горячая, опасная волна.

– Опальной? – переспросила я. – То есть дело не в травах. Дело во мне?

Лоран посмотрел на меня спокойно, как на насекомое под стеклом.

– В Морозном Рейде статус – это тоже ингредиент, миледи. Он меняет свойства всего, к чему прикасается.

– Тогда запишите, – сказала я. – “Статус: яд”.

Стражник хмыкнул, но тут же сделал вид, что кашляет.

Лоран снова улыбнулся – тонко.

– У вас острый язык. И очень короткая жизнь. Я могу закрыть лавку уже сегодня, но… – он посмотрел вокруг, будто оценивая мои пустые полки, – гильдии неинтересно разорение бедной лавки. Гильдии интересен порядок.

– И деньги, – сказала я.

– И деньги, – согласился он. – Поэтому так: вы прекращаете выдавать любые согревающие смеси. Немедленно. Вы вывешиваете на дверь знак “на инвентаризации”. И завтра приходите в гильдию за разрешением. Сбор – десять крон.

– Десять?! – вырвалось у меня.

– Или закрытие, – спокойно сказал Лоран. – Выбирайте.

Я сжала кулаки.

– У меня нет десяти крон.

– Тогда… – Лоран развёл руками. – Закрытие.

Рин появился в дверях кухни – тихий, как мышь. Я увидела его краем глаза и чуть не закричала от злости. Но он был уже здесь.

Лоран тоже заметил движение. Его взгляд скользнул по мальчику – и на секунду задержался на повязке на запястье.

– Кто это? – спросил он.

– Помощник, – сказала я быстро. – Мальчишка из порта. Помогает за еду.

– В порту сейчас много… интересного, – Лоран прищурился. – Особенно с “белым морозом”.

Рин опустил голову.

– Уходи на кухню, – сказала я тихо, не глядя на него.

Он послушался.

Лоран сделал вид, что потерял интерес.

– Завтра, – повторил он. – Разрешение. И никаких “лечений”. А если я услышу ещё одну историю о чудесной ведьме-аптекаре… – он наклонился ближе, – то придёт не гильдия. Придёт стража. И тогда будут искать не травы.

Я не спросила “что”. Потому что знала.

Он ушёл, оставив после себя запах дорогих чернил и уверенности.

Я закрыла дверь и опёрлась на неё спиной.

– Вот и первый враг, – прошептала я.

Рин подошёл ближе.

– Он… плохой?

– Он удобный, – сказала я. – А удобные люди хуже плохих. Потому что они делают зло чистыми руками.

– А “Снежные”? – спросил Рин.

Я посмотрела на повязку на его запястье.

– “Снежные” – это не враг, – сказала я медленно. – Это… каток. Он не злой. Он просто едет туда, куда его направили. И давит всё, что под ним.

– Его можно остановить? – спросил Рин.

Я вспомнила ледяные глаза герцога, его “это порядок”.

– Можно, – сказала я. – Но сначала надо понять, кто его направляет.

Ночью я снова работала.

Я повесила на дверь табличку “ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ”, потому что иначе гильдия придёт с печатью раньше, чем пристав. Выглядело это как капитуляция, но на самом деле было щитом. Временным.

Я кипятила банки. Сушила их на полотенце, которого у меня всё ещё не было – пришлось использовать старую простыню. Пересчитывала травы. Делала новые пакетики и прятала их не в лавке, а в кухонном шкафу, среди крупы.

– Бизнес по-нашему, – бурчала я себе под нос. – Лечим людей между кастрюлями.